Пятницкий

— Ваш билет и паспорт.

Иосиф старался вспомнить, нет ли в карманах какой-нибудь компрометирующей его бумажки. Нет, кажется, все в порядке. Приехавший для подмены Иосифа человек сидел на другой скамье, погруженный в чтение газеты.

— Ваши вещи… Какие?

— У меня нет вещей.

— Так вот, господин… господин Хигрин, извольте следовать за мной.

Привели в одну из комнат на вокзале.

_ Ну вот и попалась птичка-невеличка в злодейку западню, — весело сказал ротмистр, обшаривая выпуклыми, точно стеклянные шарики на елке, голубыми глазами (Иосифу показалось, что они пустотело позванивают) сверху донизу фигуру стоявшего перед ним худого, невысокого юноши с желтовато-бледным лицом. — Садитесь-ка на этот вот стульчик. Ваша фамилия?

Иосиф не стал садиться.

— Паспорт у вас в руках.

— Таршис, Иосиф Аронов, год рождения 1882-й, уроженец города Вилькомира. Так?

— Моя фамилия Хигрин. Вероятно, какая-то ошибка…

— Память у вас со страха отшибло, молодой человек, — все так же весело констатировал ротмистр. — Я вам напомню. — И он назвал местожительство родителей Иосифа, имена отца, матери, братьев.

— Моя фамилия Хигрин, — повторил Иосиф. — Больше на ваши вопросы отвечать не намерен.

В губернском жандармском управлении, куда доставили Иосифа, знали буквально все: и связь Иосифа с Сергеем Цедербаумом и Сольцем, и чуть ли не каждый его шаг в Вильно, Ковно и Вилькомире.

Далее придерживаться легенды было бы бессмысленно. Иосиф назвал свое настоящее имя. Все же кое-что ему удалось сделать. Более тринадцати пудов литературы получено и распределено… Многих товарищей переправил через границу. А пункты связи и маршруты контрабандных тропок господам жандармам неизвестны. И заменивший его товарищ, к счастью, на свободе.

Иосифа заключили в виленскую крепость, а через несколько дней в сопровождении двух жандармов посадили в тюремный вагон и куда-то отправили. Иосиф думал, что в Петропавловскую крепость. Оказалось, доставили его в Киев, в знаменитую Лукьяновскую тюрьму.

Кончился для Иосифа начальный курс обучения. Он поступал теперь в «университет».

ПОЧТИ ПО «ГРАФУ МОНТЕ-КРИСТО»

Ленин с Надеждой Константиновной и ее матерью жили в Лондоне, на Холфорд-сквер, в маленькой двухкомнатной квартирке.

Перебраться в Лондон пришлось потому, что печатать «Искру» в Мюнхене стало невозможно: усилилась полицейская слежка, и владелец типографии не желал больше рисковать. Куда же перебраться? Большинство членов редакции при обсуждении этого вопроса высказались не за Швейцарию, как предлагали Плеханов и Аксельрод, а за Англию, Лондон.

Среди огромного количества обязанностей и дел, которые принял на себя Владимир Ильич, была и постоянная его связь с агентами «Искры» в России. Ленин видел в группах искровцев пропагандистов революционного марксистского учения, начальные организации будущей партии нового типа.

Именно искровцы в июне — июле 1901 года создали группу РСДРП в Вильно. Редакция «Искры» горячо поддерживала образование группы. В письме в Полтаву в 1902 году Крупская писала: «Фекла просит как можно скорее связать ее с Поликарпом… Очень рада желанию Поликарпа сблизиться и всячески пойдет ему навстречу».

«Фекла» — это конспиративное название «Искры», а «Поликарп» — группа РСДРП в Вильно, созданная для работы среди военных.

Виленские искровцы не только провели огромную работу, распространяя «Искру» и марксистскую литературу в Литве, но и много сделали для объединения настоящих революционеров-интернационалистов, состоявших в рядах организации социал-демократов Польши и Литвы. Им удалось установить связь с революционно настроенными солдатами и офицерами. Написанная Клоповым и Гусаровым и напечатанная на гектографе прокламация призывала их не участвовать в подавлении стачек, не заставлять своих солдат стрелять в бастующих рабочих и не выполнять гнусной «роли палача в руках полиции». Впервые подписанная: «Виленская социал-демократическая группа», прокламация эта произвела огромное впечатление на офицеров. 175 экземпляров ее были доставлены в конвертах офицерам четырех пехотных полков, шести казачьих сотен, многим офицерам-артиллеристам и даже штабным. В ноябре 1901 года выпущена была еще одна прокламация за подписью Виленской социал-демократической группы РСДРП «Ответ на речь фон Валя», Виленского губернатора, который заявил, что всякая мысль о смягчении режима в крае относится к области бессмысленных мечтаний.

Примерно так же действовали и другие группы искровцев в России. В Самаре (у Сони) — Кржижановские (Грызуны) и Мария Ильинична (Медвежонок). В Астрахани — Лидия Михайловна Книпович (Дяденька). В Пскове — Лепешинский (Лапоть) и Любовь Николаевна Радченко (Паша). В Москве (у Старухи) — Бауман (он же Виктор, Дерево, Грач) и тесно связанный с ним Иван Васильевич Бабушкин (он же Богдан).

И вот в редакцию пришла тревожная весть о крупном провале группы искровцев. В лапы охранки попали Грач, Бродяга (М. А. Сильвин), Папаша (М. М. Литвинов) и многие другие. Все они были заключены в знаменитый Лукьяновский централ.

Предыстория этого провала была такова: после совещания искровцев в Киеве в январе 1902 года, на котором обсуждались ленинский план организации «Искры» в России и план создания районной искровской организации, выработанный Н. Б. Басовским, В. Н. Крохмалем и Л. Н. Радченко, — это совещание так ничем и не кончилось, — решено было собраться еще раз, в феврале. Но в дело вмешался киевский жандармский генерал Новицкий. Он готовил грандиозный процесс искровцев.

И еще одна весть дошла до Лондона: будто бы идет усиленная подготовка организации массового побега искровцев из тюрьмы. Из Лукьяновки?

Призвали знаменитого спеца по побегам Л. Г. Дейча (он и лекции на эту тему читывал), старого члена группы «Освобождение труда», только что бежавшего с царской каторги. Так, мол, и так, готовится побег из Лукьяновской тюрьмы. Есть шансы на удачу?

Чистейшая фантасмагория! Так ответил Дейч.

И все-таки наступил день, когда, расшифровав одно из писем, полученных из России, Надежда Константиновна радостно ахнула: 18 августа из Лукьяновской тюрьмы ушли Басовский, Бауман, Блюменфельд, Гальперин, Гурский, Крохаль, Мальцман, Бобровский, Литвинов, Плесский и еще какой-то Тарсис, то ли Тарсик… Не повезло одному Бродяге, он задерживал надзирателя и не успел…

Об этом беспримерном, блестяще организованном побеге искровцев довольно пространно писали и женевские газеты.

Странное впечатление произвела на Иосифа тюрьма, в которую его доставили из полутемного вонючего подвала в помещении киевского жандармского управления.

Проходя неизбежные формальности в тюремной конторе, он едва слышал вопросы, задаваемые ему канцеляристом. Где-то совсем рядом десятки молодых здоровенных глоток пели революционные песни, что-то орали… На пол конторы плюхались комья грязи. Тюремщики опасливо поглядывали на распахнутые окна. Вид у стражи был скорее устрашенный, нежели устрашающий.

Едва окончив формальности, в сопровождении надзирателя по политической части Сайганова Иосиф вошел во двор тюрьмы, как многочисленная толпа молодежи оттерла его от надзирателя, окружила, стиснула горячим братским объятием и повлекла куда-то за собой. Посыпались вопросы: кто? Откуда? За что взят? На минуту совершенно ошалевшему от такой встречи Иосифу показалось, что он вовсе и не в тюремном дворе, а на главной площади в Вильно, среди своих друзей. Пожав десятки рук и кое-как ответив на град вопросов, Иосиф, в свою очередь, недоуменно спросил: «Да вы-то сами кто?» Оказалось, студенты.

2 и 3 мая 1902 года в Киеве прошли массовые студенческие и рабочие демонстрации. Студентов хватали десятками и отвозили в тюрьму. Но что с ними делать? Некоторые получили от губернатора от одного до трех месяцев административного ареста за «уличные беспорядки», другие еще ждали решения своей участи, а пока продолжали демонстрации во дворе тюрьмы и в коридорах третьего этажа уголовного корпуса, куда их набили словно сельдей в бочку. Вели они себя в Лукьяновне как запорожская вольница: галдели, валялись во дворе, загорая под жаркими лучами весеннего солнышка, занимались гимнастикой, играли в шумные игры. Весь прославленный тюремный режим полетел к чертовой бабушке. А когда новый начальник тюрьмы попытался навести в своей вотчине порядок и стал закручивать гайки — прежде всего по отношению к уголовным, — студенты и политические устроили шумную обструкцию.

Тогдашний киевский губернатор Трепов, по докладу начальника тюрьмы, только страдальчески возвел очи к небу и отменил строгости, как несвоевременные.

Иосифа поместили в 5-ю камеру уголовного корпуса вместе со студентами. Не было у него ни вещей, ни денег, ни знакомых, кто мог бы приносить ему передачи. От тюремной баланды подводило и без того впалый живот. Он голодал, но неизменно сохранял отличное настроение.

Случайно оказавшись на лекции о российском самодержавии, которую студент Книжник читал для немногочисленных рабочих, Иосиф с изумлением услышал, как лектор в качестве «главного аргумента» против самодержавия использовал арест его, Иосифа.

— Вот сидит юноша, да нет, мальчик, — с пафосом восклицал Книжник, тыкая пальцем в сторону Иосифа. — Он поехал искать заработка. Его вытащили из поезда, таскали, таскали по всей России и наконец привезли в Киев, за тридевять земель от дома. И здесь он никогда не был и нет у него никого!

«А ведь неплохая легенда, — думал Иосиф, приглядываясь к возбужденному, раскрасневшемуся оратору. — Жаль только, что у полиции иная точка зрения на мое дело».

Вообще, этот самый Книжник стал всячески покровительствовать Иосифу. «Мальчика надо устроить получше». «Хочешь, я напишу от твоего имени жалобу прокурору». «Садись с нами и бери ложку, ты же не получаешь передач».

Однажды, когда студенты заскучали и в какой уже раз потребовали прокурора, в 5-ю камеру прибыл Корсаков — товарищ прокурора киевской судебной палаты. Корсаков обладал феноменальной памятью, спрашивал только фамилию, после чего подробно говорил о деле каждого и о том, что кому предстоит получить. Дошел черед и до Иосифа. Он никаких вопросов не задавал — все было и так ясно. Но вот с видом Цицерона, произносящего свою знаменитую обвинительную речь против Катилины, с нар поднялся Книжник.

— Вот вы, представитель правосудия, кичащийся, по-видимому, своей беспристрастностью… Ответьте же нам, на основании каких законов вы осмеливаетесь держать здесь, в тюрьме, этого мальчика, который столь робок и беззащитен, что даже не решается подойти и поговорить с вами?!

— Ваша фамилия? — спросил Иосифа товарищ прокурора.

— Таршис, — поспешил ответить за него Книжник.

И тогда бесстрастное лицо Корсакова приняло изумленное выражение. Едва заметная улыбка тронула его губы.

— Этот мальчик, — сказал он негромко, обращаясь к тому же Книжнику, — будет сидеть несравненно дольше, нежели вы, господин студент. Он обвиняется в принадлежности к организации, именующей себя «Искра», о которой, льщу себя надеждой, вы даже не слышали. Этому мальчику инкриминируется организация транспорта людей и литературы по заданию «Искры», создание подпольных типографий, распространение им же составленных прокламаций и кое-что еще…

Камера только ахнула. И лишь Корсаков вышел, Книжник набросился на Иосифа.

— Неужели это правда?

— Ну что ты, — сказал Иосиф. — Я даже не понял, о чем это вам говорил господин прокурор.

— Я так и думал, что он наврал, — облегченно сказал Книжник.

Что касается самого Иосифа, то слова прокурора заставили его глубоко задуматься. Теперь уже не оставалось сомнений, что его арест на виленском вокзале не случайный эпизод в жизни подпольщика, а одно из звеньев длинной, неизвестной ему цепи слежек и облав.

Как-то вечером в тюрьму привезли еще одного арестованного. На расспросы отвечал он довольно охотно. Арестован на границе. В чемодане с двойным дном, который он вез, обнаружены экземпляры «Искры». Только и всего.

Иосиф подошел к нему и тихо спросил:

— У меня тоже нашли «Искру». Но откуда достали ее вы?

— Прежде чем ответить, я хочу спросить тебя — ты откуда?

— Из Вильно.

— И твое имя?

— Иосиф Таршис.

Новичок смешно подергал себя за кончик носа.

— Гм… гм… Может, есть и другое?

— Было. Хигрин.

— Тогда все. Я о тебе слышал. Из виленской группы. Ну, а я наборщик из типографии «Искры» Иосиф Блюменфельд. Иначе — Карл Готшалк. А сцапали меня, дружище, на станции Радзивиллов с битком набитым чемоданом — и прямехонько сюда.

Иосифу была известна кличка Блюменфельда. Можно не таиться. И главное, узнать у старшего товарища — «Иосифу большому» было лет тридцать пять, — что произошло, как держаться на допросах, на кого ориентироваться и кого опасаться в тюрьме.

Прежде всего Блюменфельд добился немедленного перевода Иосифа в политический корпус. Студенты народ разномастный, есть среди них всякие… Не очень-то надежное окружение для подпольщика. Ну, а в политическом он среди своих. Очень много искровцев, и среди них крупные революционеры, такие, как Бауман, Литвинов, Сильвин, да и сам новый знакомый.

Как всегда, корпус политических жил полнокровной напряженной жизнью. Такие опытные пропагандисты, как Бауман, Литвинов, староста политических Гурский, немало посидевшие в тюрьмах, следили за настроением своих товарищей. Быть занятым. Разумно распределить время между работой и отдыхом. Постараться исключить возможность для размышлений в одиночестве. И уж во всяком случае, как можно эффективнее воспользоваться той относительной свободой, которую предоставлял давший глубокую трещину тюремный режим.

В сравнительно небольшом здании политического корпуса сидели преимущественно искровцы и социалисты-революционеры. Камеры были открыты с утра до ночи. В любое время можно выйти и во двор. Собирались в камерах, делали доклады, устраивали совместные читки нелегальной литературы — «Искры», «Революционной России», эти газеты словно ласточки перелетали через высокие тюремные стены.

Иосифом всерьез занялся Блюменфельд. Ему было ясно, что щупленький паренек из далекого Вильно — уже опытный конспиратор, ловко организовывавший переброску людей и литературы через границу, — в вопросах революционной теории пока еще слабоват. И Блюменфельд начал преподавать ему основы марксизма, следя за тем, чтобы Иосиф хватался не за первую попавшуюся книгу, но последовательно переходил от более легкой к более сложной, учился критически осмыслять прочитанное и делать сжатые конспекты.

Иосиф учился жадно, самозабвенно, и время в тюрьме летело незаметно. Серьезные долгие беседы с Бауманом, Литвиновым и другими помогали ему пополнить теоретический багаж, получаемый от Блюменфельда.

Но когда в один из летних дней 1902 года политический корпус посетил все тот же товарищ прокурора Корсаков и предупредил искровцев, что они могут устраиваться поудобнее на зиму, так как готовится большой процесс, у самых нетерпеливых, привыкших к активному действию, возникла мысль о побеге. Раньше всего, сохраняя возможную в тюремных условиях осторожность, стали выяснять, кто хочет принять участие в побеге. Речь шла об одних искровцах. Составили список. Набралось 11 человек, в том числе и Иосиф.

Слишком большие знатоки русских тюрем оказались в этом списке (исключение составлял все тот же Иосиф), чтобы отнестись к подготовке побега хоть бы с малой долей легкомыслия. Все понимали, что предстоит длительная, упорная и кропотливая работа, успех которой прежде всего зависит от того, что любая, самая незначительная мелочь не выпадет из поля зрения.

Долго разрабатывался план. Определив, что побег должен осуществиться через одну из стен той клетки двора, куда политических выводили на прогулку, попробовали прикинуть, из каких составных сложится сумма успеха.

Нужно достать одиннадцать чистых паспортов и деньги, примерно по сто рублей на человека; найти надежные квартиры в Киеве, где можно было бы укрыться на первое время; достать вино и сильнодействующее снотворное — это для надзирателей; веревки для лестницы, якорь с острыми лапами, чтобы закрепить лестницу…

Стали распределять обязанности. Кто что должен делать. Кто как должен вести себя во время побега.

Где достать чистые бланки паспортов? Нелегко, находясь в тюрьме, похитить одиннадцать паспортов в полиции. И тут наступил час Иосифа.

— Паспорта есть, — сказал он робко. — В Вильно. Я дам связь.

Круглолицый, розовощекий заведующий цейхгаузом Папаша, «опытный сиделец», с некоторым сомнением посмотрел на Иосифа.

— Ты уверен, что они там есть?

— Уверен. Мы их приберегали для тех, кого переводили через границу.

Из тюрьмы по неведомым каналам на волю стали поступать заказы: деньги, веревки…

А в тюрьме надзиратели политического корпуса не могли нарадоваться на своих «подопечных». Во-первых, перестали митинговать и устраивать обструкции. Все больше во дворе, и ничего недозволенного… Словно детишки, развлекаются всякими играми: делают акробатические пирамиды, и ловко так, будто не политики, а цирковые акробаты. Шумят, конечно… Собираются в хоровод, господин Бауман в середине изо всех сил лупит палкой в дно жестяной банки. Ну, а те, что в кругу, ногами притопывают, в ладоши хлопают и кричат все враз. Но и к нам с полным уважением… У кого, значит, день ангела или рождения, обязательно приглашают и водочкой потчуют. Оно конечно, нарушение, но ведь если к тебе по-людски, то и ты соответствуешь. И все шито-крыто. Скандалов ни-ни!

Надзиратели не знали только, что пирамида, которую так ловко составляли политики, вершиной своей как раз достигала железного покрытия стены… Что жестяная банка, в которую неистово колотил Николай Бауман, имитировала звуки шагов по листовому железу… Что никто никаких именин не справлял, а просто приучали волка брать пищу из рук — впрок поили надзирателей водкой…

Пришли из Вильно 15 чистых паспортных книжек. Получены и распределены были деньги. Тщательно обследован пустырь перед тюрьмой. Установили условный знак, который должен был быть дан из одного окна верхнего этажа на пустырь: «Мы готовы. Свободен ли путь?»

На одном из свиданий знакомая девушка преподнесла Гурскому невероятный но размерам и красоте букет цветов.

В букете был ловко спрятан небольшой якорек.

Сильвин, словно знаменитый борец Иван Поддубный, швырял на пол по очереди каждого из своих товарищей по побегу. Потом затыкал ему рот кляпом и скручивал простыней. Так он учил связывать часового.

Литвинов, располосовав грубый холст, выдаваемый заключенным на простыни, скручивал веревки для лестницы, привязывал к ним короткие прочные палки.

Кто-то из специалистов по изготовлению «липы» заполнял книжки паспортов и ставил непонятные, с замысловатыми завитушками подписи.

Провели несколько репетиций. Иосиф являлся во двор с подушкой под мышкой. В наволочке лежала лестница, на которой он теперь спал. Пирамида строилась мгновенно. Бауман извлекал из жестянки прямо-таки адские звуки. В железных объятиях Сильвина безмолвно задыхалась очередная жертва. Каждый знал свое место. Пора было начинать и сам спектакль. Гуще становилась чернота августовских южных вечеров. Это, конечно, благоприятствовало замыслу, но и вызывало беспокойство — тюремная администрация могла взяться за ум и сократить время нахождения заключенных в прогулочном дворе. Тревожило и поведение одного надзирателя, старика Измайлова — бывшего жандарма. Он единственный отказывался пить водку, предлагаемую заключенными. Что-то подозревал — принюхивался, присматривался. Узнали, что Измайлов настаивает на обыске во всем корпусе политических. Обыск был бы равносилен катастрофе. Ведь у каждого на руках фальшивый паспорт и крупная сумма денег. А куда припрятать якорь и лестницу? Приняли решение: в случае обыска оказать сопротивление для того, чтобы успеть уничтожить паспорта и деньги.

Медленно поползли тревожные, безвозвратно потерянные дни. Их ход нарушил крик на рассвете: «Обыск, товарищи!» Все повскакали с нар, бледные, перепуганные. Еще минута — паспорта, деньги, разорванные в клочья, побросали бы в параши. Но тревога, к счастью, оказалась ложной.

Привезли нового арестованного — Ванина, взятого на границе. Почему-то его посадили в одиночную камеру, постоянно закрытую на замок. Странной симпатией воспылал к нему помощник начальника тюрьмы и заведующий политическим корпусом Сулима. Приходил к Банину каждый день и по нескольку часов сражался с ним в шахматы. Еще одно осложнение! Сулима не мужичок-надзиратель. Ему не предложишь стаканчик винца, сдобренного снотворным. Но уже и времени раздумывать не оставалось. Вот-вот польют осенние дожди, вечера станут холоднее. Да и напряжение ожидания — выше человеческих сил. Побег назначается на вечер 18 августа.

Кажется, все готово, все предусмотрено. Сюрприз устраивают социалисты-революционеры. «Вы должны взять с собой одного нашего товарища — Плесского» То есть как это взять? А паспорт? А деньги? Но так как без помощи группы украинских эсеров побег нельзя было осуществить, пришлось согласиться. Чистый бланк паспорта нашелся. Деньги тоже собрали — с каждого участника побега по десять рублей. Беглецов стало двенадцать.

Вечер. Отпраздновали очередной день рождения. Надзиратели хватили по стаканчику, на этот раз с лошадиной дозой снотворного, и спят сном праведников. Как на службу, в камеру к Банину заявился Сулима. Дверь камеры тихонько закрыли на замок.

Дан сигнал из окна. Далеко с пустыря, прорезая сгущающийся сумрак, трижды мелькнул красный огонь фонарика. Путь свободен…

Бауман загрохотал в жестянку. К стене взлетела пирамида. На вершине ее оказался Гурский. Иосиф подал лестницу. Глухо лязгнул якорь, вцепившись лапами в карниз с внешней стороны стены.

Первым — он самый легкий — на стену взобрался Иосиф и по веревке, безжалостно сдирая кожу на ладонях, спустился вниз. Помог Басовскому. Тем временем съезжали вниз третий, четвертый, пятый… Стало совсем темно. С разбегу, кувыркнувшись в воздухе, Иосиф полетел в глубокий ров. На мгновение отшибло память. Пришел в себя, пополз по дну рва в поисках шляпы. Кто-то негромко постанывал. Оказалось, Басовский. Тоже угодил в ров и тоже потерял шляпу. К счастью, не повредил больную ногу.

Иосиф протянул руку и вытащил Басовского из рва. Перебежав пустырь, с трудом уговорили первого попавшегося извозчика отвезти их в направлении той квартиры, что была для них подготовлена. Извозчик долго кобенился: смущало, что оба господина без шляп — видно, пропили! Заплатили вперед. Вылезли, не доезжая до Обсерваторного переулка. Басовский тихо стонал от боли. «Теперь скоро, уже совсем рядом, отдохнем, выспимся», — утешал его Иосиф.

Вот и Обсерваторный. Нужен дом № 10. Прошли по переулку туда и обратно. Хоть смейся, хоть плачь, а нет в переулке дома под десятым номером. Пошли на огромный риск: постучали в двери дома № 8, им, собственно, и кончался весь переулок. Сказали пароль, то есть назвали фамилию человека, который должен был их принять. «Нет у нас такого и никогда не было!» Дверь захлопнулась перед носом. Не очень-то большое доверие, должно быть, внушал вид двух мужчин в растерзанной одежде, без головных уборов.