Повторить Нельзя Любить

Событие потрясло маму. Дочь, которую она старательно воспитывала «правильной», неожиданно преподнесла такой сюрприз! Не сдержавшись и не выяснив причины неудачи, мама накричала на нее и пару раз ткнула в лицо измазанную краской тетрадь со словами «На тебя противно смотреть!» Придя в себя, мама обняла дочь и наткнулась на раненный взгляд блестящих от слез глаз. Аня убежала к себе в комнату и закрывшись, прорыдала около двух часов. Всю ночь ее мучили кошмары: собака, рычащая на нее в темном коридоре.

Утром Аня не смогла говорить так, как раньше. Судорожные вздохи прерывали любой слово, в глазах стоял страх. Когда мама взяла ее за руку — девочка вздрогнула, словно ее ударили хлыстом и неожиданно заплакала, попытавшись что-то сказать. На следующий день Аня была отправлена в школу со словами «надо идти, будь умницей, ты же дочь учителя, и больше такого не делай».

С тех пор заикание стало проявляться при малейшем волнении: когда учитель вызывал к доске или сообщал об оценках; когда спрашивал незнакомый человек и смотрел в глаза; когда мама интересовалась делами в школе или исправляла ошибки в домашнем задании.

Конечно, мама видела возрастающую замкнутость дочери, ее молчаливость и внутреннее напряжение. По-своему пыталась помочь. Кроме бесед «как надо», водила в театры, на выставки. Обращалась к правильному питанию, к правильным системам оздоровления…

Но чувство неуверенности в дочери росло. Большую часть времени девочка старалась просто молчать. Даже когда на душе «кошки скребли». На выставках или в театре, где они были вместе с мамой, Анна чувствовала себя немного спокойнее. Но стоило вернуться домой и вспомнить о школе, как напряжение возвращалось и сковывало горло. Как-то побывав летом у двоюродной сестры, Аня перестала заикаться… пока не вернулась домой. «Пришла из школы, час со мной поговорила — и вот опять… может она издевается надо мной?»

Неудивительно, что дочь находилась под постоянной опекой, каждый ее шаг мама старательно регламентировала и перепроверяла с целью правильного воспитания. Думая, что ее дочь во многом беспомощная и ничего не понимает в жизни, мама считала своим долгом заботиться о ней и принимать за нее решения.

Красная кнопка

Подобные истории встречаются в семьях, где родитель превращается в «учителя» и одновременно образ родного ребенка совмещается с образом «плохого ученика». Характерной чертой подобных отношений является директивность во взаимоотношениях. Сыну или дочери даются формальные инструкции «как надо это делать» и «ты должен». Выполнение этих требований оценивается родителями и эта оценка определяет характер взаимоотношений.

«Родитель-учитель», обладающий властью, берет на себя волевые и рефлексивные функции ребенка, стимулируя «благодарное повиновение» и периодически используя поглаживание и принуждение («кнут и пряник») как способы воздействия на «ребенка-ученика».

Родители, выстраивающие формальную систему отношений, часто мотивируют свои действия страхом перед ошибками, которые может совершить «несмышленый ребенок». Запрет на ошибку заменяет развитие на существование по правилам. Ребенок теряет способность развиваться и адаптироваться самостоятельно.

Этому способствует зависимость самооценки ребенка от оценки его действий «родителем-учителем» — зависимость на грани беспомощности своего «Я». Избегание самовыражения становится естественным способом выживания.

Очевидной реакцией психики на запреты и чрезмерный контроль является, растущая замкнутость, подавленная агрессивность. Внутреннее напряжение аккумулируется в теле: мышечных блоках и зажимах. Постепенно ребенок сживается, привыкает к чувству скованности, как естественному телесному фону.

Парадоксально, но скованность служит для него синонимом защищенности. Становится своеобразным ресурсом, обеспечивающим невосприимчивость к нежелательным для него воздействиям извне. Любые попытки насильственного «расслабления» могут расцениваться как посягательство на личную безопасность.

Еще больше усугубляет ситуацию попытка родителей приободрить своих детей, используя формально правильные советы. Например, ребенок боится сделать ошибку у доски и знает, что он бессилен перед сильным чувством страха. А родители, пытаясь помочь ему, говорят нечто вроде: «Ты не можешь? Но это так легко: смотри в глаза и не молчи!» Результат достигается совершенно противоположный, потому что подобная реплика не признает опыта ребенка и подчеркивает его неудачи и беспомощность. Что ему остается? Сказать себе, что никто его не понимает — или признаться в собственной неполноценности…

Родители, сами того не подозревая, играют роль красной кнопки «пуск», которая активизирует деструктивную реакцию ребенка. Так, поведение мамы «запустило» и в дальнейшем провоцировало заикание Ани как реакцию на возможную стрессовую ситуацию. Хотя мама и пыталась помочь ребенку.

Выход

Чтобы что-то изменить, нужно устранить причину. В данном случае речь идет прежде всего о реабилитации человеческих отношений в «формальных» семьях. Необходимо разделить «официоз» и семью. Поэтому, кроме непосредственной помощи Ане, я посоветовал маме следующее: уходя с работы, оставлять за порогом кабинета свою «профессиональную копию». Остановиться на мгновение, пока вместе с выключенным в кабинете освещением не исчезнут на время все мысли и эмоции, а также способы общения и реагирования, связанные с работой. Попробовать вернуться домой просто человеком. Той мамой, которая бесконечно дорога для каждого детского сердца. И, быть может, для самой себя.

Это поможет найти естественный язык общения. Только на этом языке может разговаривать ребенок, не прячась в раковину самозащиты. И терпение. Быстро ничего не выйдет. Медленно-медленно, осторожно-осторожно раскрывается цветок на рассвете — точно также меняется ребенок. Без нажатия красной кнопки…

Давление и слабость

Обратим внимание на парадокс, который возникает в тот момент, когда мы вспоминаем яркие события из своей личной истории. В процессе воспоминаний наша психика контактирует с содержимым памяти и в той или иной мере регрессирует, т. е. переносится назад в субъективном времени. Подобная регрессия иногда служит нам лукавую службу, поскольку мы, незаметно для себя, превращаемся в обвиняющего ребенка, который знает пару ключевых слов «дай» и «еще», и судит родителя быстрым детским судом, открытым, наивным, требовательным… «Ты — плохой!»; «Ты плохо ко мне относился!»; «Вы никогда не любили меня» и прочее… Но, обвиняя, не повторяем ли мы знакомую установку «Ты не „ок“, но дай мне „ок“?»

Колючка в наследство

«…Всплыло в памяти ощущение из детства… Родители очень умные и интересные люди, но отец при всем этом — агрессор. Я его знаю таким всегда. Он всегда пил, всегда грубил и пьяный унижал маму (хотя в глубине души, мне кажется, что он маму любит и уважает). Я плакала. Сжималась и всегда искала свой угол, в котором я хоть и не могла изменить отношения между родителями, но могла спрятаться от той боли, которую я испытывала, глядя на пьяного отца. Я дома себе устроила „свою квартиру“. Я жила под столом. Я закрывала большим покрывалом стол, край покрывала свисал до пола и под столом был мой дом. Там были мои куклы, там была у меня своя лампа, столик. Мне там было хорошо. Было тесно, но спокойно и изолировано от внешнего мира».

Ольга.

Во внешнем мире примеров разрушительного отношения человека к человеку достаточно, и они, к сожалению, и переносятся в домашнюю атмосферу. Ключевой признак: самоутверждение за счет близкого: я — вверху, ты — внизу. Я — все. Ты — никто. Само-превозношение за счет опускания, ослабления другого. Трагикомизм ситуации состоит в том, что такой родитель награждает сам себя почетными грамотами, медальками и орденами перед близким, втоптанным в грязь.

Перед тем, кто почти ничего не может возразить. И принимает (пока еще) все за чистую монету. Приводятся доказательства наличия у ребенка таких качеств, как неблагодарность, черствость, глупость, тупость, леность, злой умысел, сговор, неспособность проявлять любовь к близким, невнимательность и прочее. По сути — регулярно обозначается… пропасть между ребенком и родителем «старшим ребенком». «Я намного лучше тебя», или «Ты глупее меня и обязан мне жизнью», или «Ты моя игрушка, если плохо будешь играться — выброшу или сломаю» — такие послания некоторые истеричные родители транслируют по нескольку раз на день.

Аналогичное происходит при разборках, навязчивых выяснениях отношений между супругами. Ребенок становится единственным зрителем постановки, в которой тот или иной родитель сначала инициирует эмоциональный всплеск, а затем подпадает под власть разрушительного эмоционального урагана. И вот уже вместо родителей на сцене скачут две фурии, одна в роли жертвы, другая — в роли жестокого судьи. По ходу пьесы фурии меняются ролями, опускают друг друга, унижают, топчут в грязь, себя возвышают — и все это в слезах, причитаниях, сжатых кулаках и… правильных словах и обещаниях типа «навсегда» и «никогда». Стоны, крики, проклятия в адрес супруга, но обязательно на глазах сына. Хороши и папаши, которые любят демонстративно напиваться и открывать дочери правду о «твоей матери».

К сожалению, ситуация не заканчивается там, где удобно агрессору, который выпустив пар, стал разумным и спокойным. Хроническое разрушающее поведение порождает жертвенный сценарий: 50-летние люди испытывают сильнейший стресс при одном только звуке звонка «любимой мамочки» на свой мобильный телефон. На лицах смесь страха, отвращения и обиды…

Печально, что разрушительные сценарии передаются по наследству: ребенок, которого когда-то обесценивал родитель, повзрослев, может самоутверждаться за счет подавления собственного ребенка и возвышения себя. В свою очередь, следующий потомок, передает эстафету далее. В одной из статей я уже описывал случай из практики, когда на протяжении трех поколений, матери предъявляли своим дочерям совершенно абсурдные и одинаковые по сути обвинения, провоцируя суицидальные попытки.

Здесь весьма уместно провести параллель с истощением биосферы, вызванным несбалансированным поведением человечества: вроде бы каждый совершает мелкие ошибки, но в сумме они приводят к трагическим последствиям, особенно для будущих поколений. В лесу кто-то бросил банку, другой — газету, третий — мусор, четвертый — сигарету… В результате вместо леса появляется дымящая помойка. В здоровье родового дерева («семейная психосфера») вносят вклад все поколения. В зависимости от доминирующих отношений в семье дерево может деградировать или развиваться.

Например так: прадед сделал деда тревожным. Дед сделал отца пугливым. Отец сделал сына послушным. Соединились тревога, пугливость, послушность. Вот такая вот веточка… Какие плоды вырастут на ней? От кого это зависит?

Вот пример детского страха взрослого человека:

«Что бы я сказал своему страху? Ты страшен. Я тебя ненавижу. Как ты мне надоел. Почему ты со мной, зачем ты со мной и что тебе от меня надо? Может быть это связано со страхом перед матерью, она меня никогда не наказывала, но ее я всегда боялся и уважал, я никогда не хотел ее расстраивать. Страх перед начальницей и нежелание ее расстраивать особенно сильно проявились, когда она стала ко мне небрежно и негативно-оценочно относиться. …Сила во мне где-то есть, но где-то глубоко, ее сразу не заметишь.»

Часто спрашивают, как сделать ребенка сильным и уверенным? Дело в том, что уверенность и сила в ребенке уже есть. Ровно столько, сколько ему нужно. Попытка в лоб, неестественно, развить уверенность и силу приводит к трагикомичным последствиям. Важнее умение родителя адекватно видеть ситуацию: каким я могу быть, чтобы мой ребенок был смелым, уверенным и пр.?!!!

Полезно изменить вопрос, например, «я вчера наорал на ребенка и сорвал на нем раздражение, вызванное нервотрепками на работе». После такого описания вопрос «а как мне сделать моего ребенка смелым и уверенным?» будет неуместен, поскольку сразу же покажет ваше желание перевести стрелку на ребенка и снять с себя ответственность за кое-что. Тогда получается: «как мне сделать моего ребенка смелым и уверенным, если я не хочу брать на себя ответственность за происходящее (в том числе за свои нервы) и считаю ребенка причиной всех бед?»

Может оставить ребенка в покое? Раздраженный и безответственный родитель, слепо реализующий чудесный рецепт воспитания — с пеной у рта, криками и кулаками — грустное зрелище. Здесь попытки требовать улучшения могут привести к противоположным результатам.

Попробуйте переосмыслить отношения с собственными родителями. Определите острые моменты. Если родители вменяемы — проговорите эти моменты с ними. Это позволит на практике немного разминировать прошлое. Парадоксально? Но если вы намерены изменить ребенка — «просветлите» отношения с собственными родителями, особенно в случае, если вы не можете простить им своей «слабости» и их «несправедливости». Если это еще возможно. Но не всегда — как в следующей истории.

Слышишь только себя

Утро выдалось сладким. На веки прыгнула стайка солнечных зайцев, и Макс чувствовал себя дедом Мазаем. Осторожно, чтобы не вспугнуть зайцев, он потянулся и… задремал. В детстве, когда родители уходили на работу, он оставался среди сервантов, шкафов и игрушек. В пьянящей тишине и свободе: сам себе хозяин среди пылинок, парящих в лучах солнца. Ах да, и обязанностей помыть посуду, и убраться в доме. Но вместо этого собиралась из стульев, подушек и книг пещера медведя. Когда родители возвращались, нелегка была их участь. Но к медведю они были добры. Медведь любил дорогие шоколадные конфеты, и к вечеру берлога была полна фантиков и распотрошенных коробок. На удивленный возглас родителей медведь ворчал «они первые начали» и это стало семейным преданием.

Макс открыл глаза, вздохнул. Встал с дивана и подошел к зеркалу. Ему печально улыбался худенький, небольшого роста мужчина лет 45 с острым носом, высоким в морщинах лбом и редкой шевелюрой.

Месяц назад Макс потерял хорошую работу. Впрочем, горек был не сам факт увольнения, он был готов к такому финалу, поскольку дальнейшая работа теряла смысл по причине хаоса и развала в компании. Направление, которое он поднял с нуля, бездарно перестроили и… должен же быть кто-то — кто скажет правду.

Горечь создавала странное, нежданное ощущение, которое периодически возникало как-то помимо воли, само собой. Оно напоминало озеро, которое своей полноводностью и мощью когда-то радовало глаз тех, кто гулял на его берегах и слышал плеск волн. Но теперь вода ушла. Обнажилось дно и то, что скрывали блестящие воды. Кто раньше восторгался озером, в негодовании замерли, достали бинокли и стали разглядывать, тыкать пальцами и переговариваться. Но если они могли уйти от бывшего озера в более приятные места, то само бывшее озеро никуда от себя и своего дна уйти не могло. И то, что это стало очевидным фактом жизни — и фактом, судя по всему, финальным — вгоняло в печальную злость.

Макс отвернулся, подошел к окну и раздвинул шторы: взмахнула крыльями чайка под чашей неба с бело-синими разводами. Солнце оттенило фасады старых высоких домов на набережной. За спиной тишина дома.

Макс попытался усадить себя за компьютер, чтобы разослать резюме по свежим вакансиям. Первая страница сайта по трудоустройству вызвала отвращение и почти физическую тошноту. На секунду закрыв глаза, представил как тысячи таких же как он пожирают глазами строчки, правят резюме под вакансию, обновляя ключевые слова и вбивают «отправить». В службе персонала девица в строгих очках и мини-юбке, устало распечатает тройку резюме, которые показались ей «вроде-бы-вау» — как правило, это те, которые видны в почтовом ящике последними. Покачивая бедрами, направится в кабинет начальника, небрежно сжимая тонкими пальцами левой руки распечатанные листы.

По пути игриво хлестанет ими лоб какого-нибудь линейного менеджера, уснувшего за монитором, и выпьет капучино у автомата в коридоре, обронив пару кремовых капель на белые листы. Затем спустится покурить, оставляя яркую помаду на сигарете, будет выдыхать дым вверх и разводить руками, впитывая слухи корпоративной деревни. По ходу на минут десять остановится позвонить маме, рассматривая город с высоты лестничного пролета. Взглянет на часы, крепко выругается, быстрым шагом побежит в кабинет начальника. Так листы, впитавшие запах табака и кофе, окажутся на стеклянном столе, заваленном отчетами. Лысеющий мальчик лет тридцати рассеяно спросит «отобрали?» — на что девица, не моргнув глазом, ответит утвердительно. Он разложит колоду резюме перед собой и быстро — провидец — укажет пальцем на лицо, выражающее непритязательную готовность или отчаянную уверенность.

И это произойдет одновременно в тысяче мест. Тысячи будут входить в офисы и продавать себя. Другие тысячи — обитающие в офисах — будут откровенно рассматривать первых, делать пометки в блокнотах и задавать вопросы. Точно по единому сигналу первые скажут последнее слово, улыбнутся и выйдут из кабинета, скрывая тревогу и смущение, отчаяние и надежду. Вторые переглянутся — и кивнут головой, во взгляде их истина, которую трудно смутить. Раз в пять-семь лет первые постепенно меняются местами со вторыми и великая игра продолжается снова.

Затрещал мобильник.

— Привет пааап. Нашел что-нибудь?

— Привет, герой. Ты о чем?

— Просто мы с мамой беспокоимся о тебе, ведь на самом деле сейчас совсем не трудно найти работу. Просто надо захотеть.

— О, ты стал совсем взрослым. Папу жизни учишь, да.

— Да нет. Ты меня не понял.

— Правда? Типа и не нашел, и не понял? Да ладно. А знаешь, почему ты спросил про работу? Да потому что деньги кончились, а летом хочешь свою барби кой-куда свозить, да квадроцикл купить на день рождения, да одеться, да пожрать. А денег своих не хватает. А тут папа вдруг без дела сидит, да?

— Да нет, послушай…

— Все, отбой.

Макс закипел и бросил трубку. Вдруг, с запоздалой отцовской проницательностью, он понял, что сын хотел сказать ему. С горечью выругался и с досадой пнул табуретку, та с грохотом повалилась на пол. Ну почему так?!

Настоящее Макса — неузнанность. Раньше он уходил на работу утром и возвращался поздно вечером, по выходным пропадая на рыбалке или в биллиардной, вваливаясь в полночь в добродушном опьянении и с шикарными подарками. Час приятного общения с семьей в воскресенье вечером, где все идеальны, поскольку знают, что папа снова исчезнет на неделю.

Но теперь иначе. Дом — территория, как оказалось, ему не принадлежал. Здесь был другой порядок — выстроенный без него. Пришлось зубами и криком завоевывать право на свой порядок и доказывать кто в доме кто. После чего уют, тепло и вкус добрых отношений исчез. Воцарилась плоская офисная атмосфера с привкусом металла в голосах и пятнами напряжения в лицах. Макс понял это и ужаснулся, но было почти поздно. Они могли сосуществовать по отдельности, не встречаясь.

Каждодневность друг друга стала пылью и горечью. Когда-то она была тихим праздником, который дарила щедрая жизнь, чьи краски жадно впитывала душа и тело, пьянея от восторга и радости, наивная, яркая, которая вспыхивает на восходе семейной истории и продолжается в семейных преданиях. Когда дети в восторге замирают, а родители смущенно-увлеченно открывают им книгу начал. То самое целительное «а помнишь?!» — как прикосновение к корням, повествующим, откуда и как пошли люди нашего рода. То ли сказка, то ли быль, уносящая за пределы обыкновения своей вечностью, в которой двое нереально притягательны: мгновения, часы, дни, месяцы, годы — у кого как. И их дети: бесстрашная радость, спонтанный танец, полный желания жить.

Потом… откуда берется та горечь, которая — пылинка за пылинкой — вкрадывается в жизнь? Нет, она может и не убить счастье или радость, но отравить его так, что человек станет бояться тепла. И этот страх — маленький и неведомый — играет человеком, заставляя делать безумные поступки, которые затем укроют охапкой сухих благовидных предлогов и покрывалом короткой памяти.

Однажды сын выиграл гонку области на картингах: вот фигурка в сине-белом комбинезоне ловко выпрыгивает из картинга, снимает шлем, и луч солнца находит курносое лицо, — сын-герой! весело и сурово жмурится, как это могут делать дети, искренне, как будто открывая новую историю жизни. После первой волны восторженной теплоты Максу стало обидно, что сын смотрит куда-то мимо него.

Потом была поездка в боулинг и подарки, но под всем этим тоскливо в душе сидела обида, переходящая в слепую злобу. В ресторане Макс попытался заесть и запить ее, изо всех сил улыбаясь и радуясь. Но стоило ребенку неловко задеть и опрокинуть стакан сока на дорогую рубашку папы, как вулкан взорвался. Какие неблагодарные они все, небрежны к отцу, который оплатил и картинг, и ресторан, и учебу, и одежду, и победу героя.

Домой ехали на такси в подавленном молчании. На душе остывали тяжелые куски лавы. Макс полистал мобильник, попытался развеселить жену и ребенка хитовым анекдотом, но получил молчание в ответ. Подчиненным бы не спустил такого. Лицо стало ледяным. Жена и сын смотрели в окно, видимо чувствовали, что провинились. Макс молча простил их, барски задремал и на следующий день уехал в командировку. Пару раз произошедшее стучалось в голову, пытаясь втиснуться между анализом проектов и конфликтами с партнерами, но Макс не знал, что с этим делать и уходил в работу.

Так семейная история превращается в картинки, мелькающие за окном скоростного поезда; близкие — в пассажиров других поездов, с которыми перекидываются парой слов на случайном перроне во время короткой остановки или — в индейцев, высыпавших на платформу, чтобы показать свои поделки и немудреные товары. Впрочем, пассажиры вагонов тоже временщики — снуют из вагона в вагон, из отдела в отдел, из компании в компанию. Нет им покоя — строят пизанскую башню и говорят на разных языках. Спорят — кто на сверху? Но дело в том, что поезд идет по кругу, и стучащая стальными колесами скорость перемалывает красоту за окном в штрих-код. Солнце — в золотую линию, ранний весенний цветок — в желто-зеленую, мелодию ветра — в шумный ритм, лица — в пунктиры. Разговоры у окна сводят все к «на самом деле вот видите как».

Остановка — и пунктиры превращаются в лица, цветные линии — в небо над головой и солнце, запахи и листья. Когда люди спускаются из вагонов — видны блестящие рельсы, по которым едет поезд. Пара шагов навстречу, и расставание — пара шагов назад. Здесь слепая надежда сталкивается с суетливой отговоркой.

Запиликал мобильник. Отец. Сердце ойкнуло и ушло в пятки. Макс вздохнул и сжав челюсть, вернул сердце на место. Зло выругался: он знал, что и как спросит отец и что в итоге снова почувствует себя маленьким неудачником. Тревожно-напряженный осадок в душе завибрировал. Макс нажал кнопку и не узнал свой обреченный голос.

— Да, папа.

— Здорово, герой. Докладывай.

Тысячу лет он слышал эту фразу. И тысячу лет эта фраза наливала гранитом плечи и сгибала голову. Макс молчал, и в этом молчании было мальчишеское «не скажу!». Сейчас отец своим медленным скрипучим голосом спросит «молчишь?» и начнется… Неужели и сейчас я буду это слушать?

— Молчишь?! Так я скажу — тебе нечего сказать! Тебя как котенка ткнули и выбросили.

— Пааап, погоди. На гнилой лодке далеко не уплывешь. Компания была обречена и я…

— О, ты крут, да? Отца жизни учишь.

— Да ты меня не понял.

— Ага. Не понял. Да я тебя насквозь вижу: ты ничего не делаешь, поскольку знаешь, что папа поможет, устроит. Снова прибежит и денежек подкинет.

— Да нет же!!!

— Это ты себе сказки рассказывай. Все, овца, отбой.

Макс слышит гудки в трубке, медленно подходит к табуретке и пинает ее.

— Папа ты слышишь только себя!!!

Этот крик разносится над разноцветными крышами домов, блестящими от первого весеннего дождя. Вспугивает стаю голубей и те, хлопоча крыльями, кругами уносятся в небе. Миллионы маленьких человечков — в высоких и низких домах, просторных комнатах и тесных кухоньках — внутри себя повторяют этот крик, глядя под ноги миллионов больших человечков, которые… тоже когда-то были маленькими. Большие человечки в это утро говорят правильные слова. Но почему тогда их лица и голос становятся ледяными?

Макс набирается смелости и звонит отцу, чтобы крикнуть в надежде и горечи «Ты слышишь только себя!» И быстро, горячими и ватными пальцами, жмет отбой. Вздрагивает от нового звонка — это сын. И тот: «Паап, ты слышишь только себя!» И тоже отбой. Наверное, горячими и ватными пальцами…

И где-то вдалеке еле-слышно гудит поезд…

Механический папамам

Критически воспринимать ребенка — легко для взрослого, но болезненно для ребенка. Он ведь не ваш подчиненный, который зависит от вас, благодарит за указание ошибки и обязан ее исправить согласно вашим требованиям. Возможно, если вы позволите себе выйти из роли механического папы (или мамы) — вы увидите другого ребенка.

Механический папамам (МПМ — будем называть так для краткости) принадлежит работе. Его сознание максимально критично, и минимально терапевтично. Фокусируется на двух моментах: ошибке и правиле, законе, инструкции. Объективации согласно формальным правилам. Субъективность здесь значит мало и подчинена правилу и критике. Внимание МПМ безлично — здесь доминирует закон.

Простой вопрос: каким вы видите ребенка, находясь в роли МПМ? Только не торопитесь отвечать: понаблюдайте за собой со стороны. Получите материал для размышления.

Для МПМ характерна ориентация на быстрое указание и исправление ошибки. Если ошибка в документе — она очевидна и поэтому легко исправима. Но близкий человек — не документ и его зависимость от вас отлична от зависимости вашего подчиненного. Внутренние «ошибки» в душе близкого человека не исправить по аналогии с документом на бумаге или компьютере.

Понимаете, здесь нет готовой рецептурной области, к которой можно было бы апеллировать для ускорения. В отношениях с ребенком МПМ терпит сбой: указание на ошибку — почему-то не всегда означает признание и исправление этой ошибки ребенком.

Более того: то, что вы называете ошибкой — для ребенка может быть проживаемо несколько иначе. В нем иное содержание — которое не видимо МПМ, которое воспринимает ситуацию через схему.

Смотрите, такому сильному МПМ мешает маленькое детское проживание — субъективное, динамичное, вероятностное. В ней — страх и тревога, — возможно потеря надежды, протест против ярлычка и еще что-то. Ребенку самому трудно разделить и понять это.

Но для МПМ душевная смутность ребенка не имеет особой ценности и должна быть заменена схемой раз-два-три. Возникающее у МПМ раздражение сигнализируют ребенку нечто вроде «ты не такой», «ты не удобен для меня» и пр.

Понимаю, социальные игры взрослых людей на работе оборачиваются желанием того, чтобы дома нас окружали кнопочные существа, а не близкие. «Сказал — сделал» и пр. Механически, с любовью. И чтобы по нажатию кнопки они изменили свои переживания на более удобные.

Еще одна черта МПМ: «ошибка» — это нарушение, это вина. Кто нарушает — нарушитель. Умышленная ошибка — это уже приговор. Если ошибается — значит, делает ошибку с умыслом. Иначе как? И еще такая, знаете, серьезность — в мелочах, конечно.

Возможно, в МПМ иногда бывает сложно признавать собственные ошибки. Ибо для МПМ признать ошибку — это признать вину. Страшно. И кнопки не работают.

Но если признать ошибку — это значит доверять, осмелиться поговорить об этом, не опасаясь за свою самооценку.

Интересно, какое значение должна иметь ошибка, если о ней хочется поговорить с папой или мамой? Это простой ключевой вопрос, но он выводит нас за пределы механической роли.

Может ли ребенок проговорить вам о том, что замыкает его или ее в ракушку? Что заставляет его или ее кричать вам «не трогай меня!»?

Если для ребенка проверка его дел механическим папой или механической мамой, сильнейший стресс, угроза самооценке, уверенности, страх, то возможно следует для начала остановиться и перестать искать кнопку.

Возможно, тогда вы увидите не только когда ребенок отгораживается от вас, но и когда ищет вас, и вы ищите его — и вопрос в том пространстве, где эта встреча может произойти и долговременности этого пространства. И тех историй, которые постепенно прорастут из него.

Есть такое слово — найтись.

Как вы можете найтись для ребенка? Мама, папа, как ребенок может найти вас? Каким (какой) чаще всего ребенка находит вас, а вы — его? Это важные вопросы. Ключевые.

И когда вы находите друг друга — какими вы открываетесь друг для друга? А есть что открыть?

Видит ли ребенок в вас того, с кем совместное дело интересно для него? Вы нужны ей или ему чтобы — изощренно или грубо, но с чувством величия, естественно — тыкать в ее или его ошибки? Для чего?