Тайна Кутузовского проспекта

— Мне Людка нужна, Дмитрий Игоревич. Срочно. Не откажите в любезности дать ее телефон или адрес.

— Что, малышок наградила столицу еще одним спидом? — Аршанский мгновенно протрезвел. — Документы извольте, пожалуйста.

— Я оперативный дежурный по МУРу, — представился Глинский. — Вот мое удостоверение.

— МУР не по нашей части, — усмехнулся Аршанский. — Кооперацию добивают затаившиеся сталинисты и общинные плакальщики... Что с ней случилось? Девка хорошая, слаба, правда, на передок, но ведь это МУР не тревожит... Телефон у нее легкий для запоминания: четыреста девяносто девять, девяносто девять, сорок, она, мне кажется, с начальником абонентской сети установила дружеские отношения...

— Адрес не помните?

— Один раз был. Ночью... В состоянии подпития, не взыщите... Еще вопросы есть?

— Завтра не нашли бы время поговорить со мной? — спросил Костенко. — Не допрос, не вербовка — мне нужен ваш совет, всего лишь.

— Совет вам — это и есть вербовка, — заметил Аршанский. — Звоните после семи, может быть, я выкрою для вас полчаса. Но не обещаю, очень много встреч... Предмет совета?

— Убийство.

— Рэкет?

— Нет.

— Хм... А каковы побудительные причины?

— Не знаю. Поэтому прошу о встрече...

Оттуда же, из ресторана, позвонили Людке. Заспанная бабулька ответила раздраженно, с надрывной обидой:

— Побоялись бы Бога, в такое время тревожить...

— Люда сама просила, это Аршанский, председатель, — ответил Костенко, — из кооператива...

— Аршанский, Засранский, какое мне дело?! Увезли Людку, взяла сумочку, намазалась и укатила. Сказала, что на час, а уж два ночи, стерьва поганая!

— Это будет второй труп у тебя сегодня, Глинский, — прикрыв трубку, шепнул Костенко. — Звони в прокуратуру, доставай понятых, гоним к старухе.

— Прокуратура потребует оснований, Владислав Романович... Не дадут они постановления...

Костенко дал Глинскому трояк.

— Купи шоколадку, ладно?

...Бабулька дверь не открывала:

— Ракитники, — причитала она, — смотрите, вымогатели паскудные, я уж ноль-два набрала, тикайте добром...

— Ракитники — это как? — Костенко недоуменно оборотился к Глинскому.

— Рэкетиры, — ответил тот. — Россия чужие слова трудно приемлет.

— А — бюрократ?

— На это есть свое: «волокитчик», «супостат», «коваристый», «сутяга»...

— Соседей будить неудобно, про «ноль-два» она лапшу на уши вешает, — заметил Костенко. — Дура баба, сейчас ее внучку где-то топят или жгут, а она — вишь ты, а?

Глинский приник к двери:

— Бабулька, я из милиции, майор Глинский, позвони по «ноль-два», тебе подтвердят... Мы чего к тебе просимся-то, бабуль? Мы боимся — не было б с Людкой беды...

Старуха позвонила в милицию, было слышно, как она переспрашивала из дальней комнаты: «Глинский?! Как, Габинский?! Тьфу, православных у вас нет, что ль?! Все с подковыкой, ни черта не разберешь... Так открывать ему?! Я трубочку не ложу, я при вас открою, если замолчу, значит, извели меня, на вашей совести буду...»

Старуха цепочку сняла, потребовала документ, Глинский протянул ей удостоверение, она долго шептала звание опердежурного и фамилию, потом наконец впустила в квартиру.

Маленькая двухкомнатная «хрущевка» была обставлена антикварной мебелью (правда, красное дерево соседствовало с карельской березой и орехом), на кухне стояла западногерманская ультразвуковая плитка — положи в духовку мясо на минуту — вот тебе и готовый ромштекс, там же, на кухне, стоял диковинный приемник. Неплохо секретарша живет.

— Бабушка, я за Люду волнуюсь, — сказал Костенко.

— Бабушка преставилась, царство ей небесное... Я — прабабушка ейная... Так и я за ее волнуюсь, за стерьву...

— Она когда уехала?

— Да часов в восемь... Сбежала вниз, потом вернулась, вроде бы краски эти самые взять, чтоб морду загорелой делать...

— Вы в окошко не видели, ее такси ждало?

— Она на их не ездит! Ее сюда то черные иностранцы привозят, то коричневые, меня запрет в чулане, — старуха кивнула на внутренний шкаф, — и чтобы носу не казала... А если чихнешь или там храпанешь с духоты, то назавтра так отлупит, что и жить не хочется...

— Так какая ж машина ее ждала? — рассеянно поинтересовался Костенко. — Наша или та, на которой коричневые ездят?

— Не, не наша, — бабка покачала головой, — цвет уж больно бесстыжий.

— Это как? — не понял Костенко и достал из кармана шоколадку. — Вот вам подарок, бабулечка.

— А это чего?

— Шоколад, — сказал Глинский. Его всегда раздражала манера Костенко вести разговоры со свидетелями, хотя он понимал, что именно такой неторопливый, но скачущий разговор (внешне скачущий) — Костенко через каждую фразу умеет тащить свое, аккуратно и ненавязчиво, понимая, что страх перед должностным лицом, даже если оно не в форме, но с красной ксивой, — непременная константа советского человека — должен создать атмосферу располагающей постепенности, никакого форсажа, тем более наступательного...

— Вроде конфекты, что ль? — спросила бабуля, разворачивая шоколадку. Она отломила малюсенький кусочек, положила его под язык. Так тетя Феня пила чай вприкуску, вспомнил Костенко, только вместо шоколада были подушечки. Сейчас днем с огнем не найдешь, все скупают на самогон...

— Да, — ответил Костенко, — вроде сливочных конфет, очень полезно для сердца... Бабуль, а где Людина записная книжка?

— На столе, — ответила старушка. — Возле телефона.

— Не позволите взглянуть?

— Вы ж при чине... Глядите... Я власти покорная... Только башмаки снимите, она за ковер боится...

Ни на столе возле телефона, ни в столе записной книжки не было.

— А косметичку она где держала? — поинтересовался Костенко. — В ванной?

— Там у нее всякие мыла, что пену дают и сосной воняют... Я-то в баню хожу, она меня не пущает, говорит, что...

Глинский настойчиво поинтересовался:

— Что она говорит?

Костенко укоризненно глянул на него, спросил:

— Как шоколадка, бабулечка?

— Страсть как скусная... Я уж ее приберегу...

— Пенсию вам сколько платят?

— Пятьдесять шесть... Спасибо родной партии и правительству... Раньше-то я сорок получала, ну а сейчас как сыр в масле катаюсь, и сметанки можно взять, и сливочек, яички теперь не битые беру... В капитализьме мрут старики с голоду, а мы старость чтим...

— Так вот о красках Людиных, — аккуратно повторил Костенко, — она их на столе держала?

— Нет, на трюме... Чтоб всю себя разглядывать... Особливо когда елочные украшения клеила...

— Какие еще елочные украшения? — не очень-то сдерживая раздражение, спросил Глинский...

— А это когда на лице разного цвета блесточки сияют... На лбу синяя, на щеке желтая, теперь так полагается, вроде закон вышел в защиту женщин, чтоб красоте были прилежны...

— Бабуль, а Мишаня к ней когда звонил? Ястреб?

— Так он завчера звонил! Точно, звонил! Я еще уморилась: «Я, грит, Ястреб»... А я возьми да ответь: «Ты — ястреб, а я — кукушка»...

— Он вечером звонил, да?

— И то верно... Приехал к ней, дверь заперли, меня в чулан замкнули, ну и... Дело молодое, все такими были... Только раньше по-тайному, а теперь бегом да бегом, а в торопливости какая тайна? Одно бесстыдство...

— Ушел-то он поздно?

— Рано ушел... Поутру... Люда ему еще отнесла рюмку для поправки. Печенье и рюмашку, это я точно помню... Она печенья мне не дает, говорит, для здоровья старикам плохо...

— А где ее большая записная книжка? — тихо спросил Костенко.

— Так ведь здесь же, на столе должна быть...

Большой книжки тоже не было...

...Дома у Мишани Ястреба (жену увезли на «скорой помощи», подозрение на обширный инфаркт) остался сын Мишка — до синевы бледный, трясущийся; сказал, что большую телефонную книжку папка взял с собой; все утро звонил куда-то, занято было, а потом плюнул, положил ее в «дипломат» и пошел в киоск.

— Кто ж папку-то моего? — Мишка сжал кулачки (не в пример отцу был худенький и жилистый). — За что?

— Ищем, Миш, — ответил Костенко. — Ты помнишь меня?

— Как не помнить?! Папка вашу фотографию всегда держал, заступник, говорил...

— Где эта фотография?

— В столе.

— Достань.

— А ее при обыске забрали... Пообещали, что завтра вечером вернут, только копии сделают.

— Тебе сколько? Тринадцать?

— Четырнадцать.

— Деньги есть?

— Мама оставила.

— Сам готовить умеешь?

— Мы с папкой сами мясо жарим... Жарили...

Костенко вырвал листок из блокнота, написал свой телефон:

— Звони, Мишка... А если кто будет расспрашивать про обыск — это не потому, что против отца у нас зло... Полагается так... Начнут расспрашивать, а ты трубочку положи, крикни, мол, суп выкипает и звони от соседей вот по этому номеру: «Срочно для товарища Глинского»... Понял?

— Это чтоб посечь того, кто звонит?

— Точно.

— А папку когда домой привезут? — глаза у мальчишки были полны слез, по-прежнему бил озноб, но — сдерживался, не плакал.

— Папка твой крещеный был, Мишка, его надо в церковь везти, а не домой... Я помогу... Договорюсь с батюшкой, там и отпоют его, и все будет по христианскому обряду... Дома тебе не надо его держать, чти отцовскую веру, сынок...

В НТО на Петровке работа еще не кончилась, но Галина Михайловна (боже ты мой, что бессонница делает с женщиной, «Галочка», «Галочка», а она старуха совсем), запомнив три главных вопроса, которые интересовали Костенко, сказала ему:

— Шило, которым убили Ястреба, сделано из особо прочных металлов с добавлением компонентов, употребляемых в радиопромышленности.

— Металлы фондируемые?

— Не просто фондируемые, а строго фондируемые... Часть идет на Байконур, каждый грамм на счету.

— Что дает добавление такого металла?

— Максимальная крепость орудия убийства... Проходит сквозь кость, о ребрах и говорить нечего... Теперь второе... Судя по стертостям внутреннего кармана пиджака, там находилась записная книжка — красного цвета, очень старая, неотечественного производства... Изымали записную книжку в резиновых перчатках — советских, у нас же не резина, а визитная карточка вселенского бардака...

Костенко вздохнул:

— Галочка, бардак в первую очередь отличает как раз порядок.