Тайна Кутузовского проспекта

— Точно. Плохой я сыщик, если вы смогли прочесть это на моем лице...

— Какой вы сыщик — не знаю, а вот я прокурор — отменный, честно признаюсь... Я ведь до этого в ЦК работал, у Кузнецова, убиенного Сталиным, Маленковым и Берией...

— Вас чаша миновала?

— Представьте — да. Но я всегда старался как можно меньше попадаться на глаза начальству. Тихо делал свое дело — и точка... Потом я не курировал органы, а только готовил проекты речей, следил, сколько раз упомянуто имя Сталина, какие оценки даются его теоретическим работам и практической деятельности... После ареста Кузнецова пару раз со мной провели беседу, вызвал Георгий Максимилианович, передвинули в ВЦСПС, на этом все кончилось... Кстати, о Федоровой... Вы не поднимали дела, кто ей дал квартиру на Кутузовском проспекте? Это — симптоматично, там чаще жили те люди, к которым был интерес у первых лиц, режимный проспект, режимные дома...

— Спасибо, Иван Иванович... Это — интересное направление поиска... Сколько я помню, такого рода версию мы не отрабатывали...

— Поглядите, кто ордер выписывал, встретьтесь, коли жив человек, большое обычно начинается с малого... Когда я выбивал комнату дочери Рыкова, потом Крестинской, Серебряковой, всюду стоял и номер решения той инстанции, которая выделяла жилплощадь... Что-то меня крепко зацепил Кутузовский проспект, мил-душа, — задумчиво повторил генерал. — У вас никаких намеков на ее связь с первыми лицами, членами их семей не проскакивало в деле?

— Так круто мы не смотрели, Иван Иванович... Но ее вроде бы посещали люди, связанные с семьей Леонида Ильича...

— Кто именно?

— Певцы, актеры... Галина Леонидовна — человек общительный и в общем-то демократичный... Она не чуралась людей и была совершенно независима в знакомствах и встречах...

Генерал усмехнулся:

— А бедные дети сталинского Политбюро представляли родителям список школьных друзей, которых намеревались пригласить на день рождения... Из двадцати фамилий вычеркивали пять-шесть кандидатур — как минимум...

— Охрана?

— Нет, отцы. Охрана только подбирала справки, вычеркивали отцы, — генерал снова усмехнулся. — Недавно я подивился краткости нашей памяти: читал воспоминания Никиты Сергеевича в «Огоньке», там фотография дана: впереди высокий, широкоплечий Сталин, а чуть позади маленькие Микоян, Хрущев и Маленков... Но ведь это слепленное фото, монтаж... Сталин был коротышка... А тут — чуть не на голову выше соратников... Сноску б дали, что ли... ЧК помогала вам в расследовании?

— Поначалу — да. А потом как отрезало... Вы ж помните, тогда произошла трагедия: наша пьянь забила до смерти одного из работников секретариата Андропова в метро, ночью уже, ну и пошла вражда... Да и потом Щелоков... Мне сдается, он ощущал на себе постоянный глаз Андропова, но был прикрыт Чурбановым — да и то в какой-то мере, ибо понимал, что первый заместитель вот-вот станет министром...

— Щелоков бы стал либо зампредом Совмина, либо секретарем ЦК, партитура была заранее расписана... Меня только до сих пор ставит в тупик то, что сердце Брежнева само «остановилось»... Он же на американском стимуляторе жил... И умер за два дня перед пленумом, когда, говорят, новый председатель КГБ Федорчук, не являясь членом ЦК, должен был войти в Политбюро, — невероятная кооптация... Федорову, кстати, убили из пистолета иностранной марки?

— Да. Вы слыхали об этом?

— Нет. Просто подумал, что убийца — если это было заказным убийством — ни в коем случае не использовал бы советское оружие...

«Заказное убийство?» — Костенко полез за сигаретами, но, вовремя спохватившись, сунул пачку в карман.

— Да вы курите, курите, — сказал генерал. — Когда Леониду Ильичу врачи запретили курить, он просил помощников себя не ломать: «Хоть любимым запахом потешусь...» Кстати, — генерал поднялся, — один из следователей Зои Федоровой по профессии был инженером, специалистом по радио... Да, сдается, что так, мил-душа... Они ж все начинали плакать, когда я выкладывал на стол папки с их «делами»... А тот держался крепко, достойно, сказал бы я, держался... Когда я взял с него подписку о невыезде — ясно было, что сажать надо, сажать и судить: гнал в каземат заведомо честных людей, — он тогда рассмеялся, глядя мне в глаза: «А с ЦК подписку о невыезде не хотите взять? Меня ЦК мобилизовал в органы, был бы радиоинженером, горя б не знал, а меня с любимого дела сорвали, сказали, что партии угодна борьба с врагами, а каждый, кто попал на Лубянку, — враг, невиновных Советская власть не карает... Как бы вы на моем месте поступили?» И я был обязан ему ответить: «Не знаю...» Я и до сих пор не знаю, как бы повел себя, окажись в его положении...

— Но ведь вы ничего не показали на секретаря ЦК Кузнецова, Иван Иванович? А покажи вы на него — большую б карьеру сделали...

— То был не допрос, мил-душа, то было собеседование, а это, как Бабель говорил, две ба-альшие разницы... Мы, мил-душа, все грешны... Если не делом, так помыслом, не помыслом, так незнанием того, как бы повели себя, усевшись на табурет, что ввинчен в пол напротив следовательского стола... Вы мне оставьте фотографию этого господинчика... Копия есть? Или единственный экземпляр?

— Есть еще. Но учтите — это робот, правда, прекрасно выполненный.

— А может, останетесь у меня постоем? Я вам кое-что расскажу из прошедших эпох — может пригодиться: в частности, о том, что мне рассказала Федорова, когда я вручил ей документ о реабилитации...

Встретив Костенко (на кухне пахло картошкой с луком), Маняша ахнула:

— Миленький, миленький, что с тобой?

— Ничего...

— У тебя глаза больные! Совершенно больные глаза... Ну-ка, давай мерять температуру...

Он погладил ее по щеке (Господи, когда ж я в последний раз называл ее «персиком»? Как же быстро мы отвыкаем от ласковой поры влюбленности. Неблагодарность человеческой натуры? моральная расхлябанность? ритм нынешней жизни?), покачал головой:

— Температура нормальная, Маняш... Просто во многия знания — многие печали.

— Ты его нашел?

— Да...

— Интересно?

— Если «страшно» может быть «интересным» — да.

— Самые интересные сказки — страшные.

Костенко устроился возле маленького бело-красного кухонного столика, улыбнулся:

— А ведь воистину счастливый брак — это затянувшийся диалог... Мне с тобой чертовски хорошо, Маняш...

— Заведи молодую любовницу, тогда еще больше оценишь... Хочешь рюмку? С устатку, а?

— Стакан хочу.

— Плохо тебе?

— Очень.

— Да что ж он тебе такого наговорил? Черт старый!

— Не надо так... Он — чудо... Он выдержал испытание знанием ужаса... И остался жив... Нет, я неверно сказал... Не как медуза там какая, а как гражданин идейной убежденности...

— Ты не боишься таких людей? — спросила Маша, налив ему водки и поставив на длинную деревянную подставочку сковородку с картошкой; лук слегка обжарен, присыпано петрушечкой. Четверть века вместе, каждый понимает каждого («знает» в этом случае звучит кощунственно, протокольно: впрочем, и «понимает» — не то, «ощущает» — так вернее).

— Каких? — спросил он, медленно выпив стакан водки. — Сформулируй вопрос точнее, Маняш...

— После всех этих ужасов, о которых пишут, после моря крови... У меня перед глазами все время стоит письмо Мейерхольда, как его, старика, били молодые люди, которые не могли не помнить театра имени Мейерхольда... Как можно остаться идейным? Я понимаю, это не мимикрия, но все же, по-моему, это борьба за себя, Славик, борьба за свою обгаженную жизнь, за крушение идеи...

Костенко ковырнул картошку, есть, однако, не стал, хотя мечтал об ужине, пока трясся в автобусе...

— Робеспьер был идейным человеком, Маняш...

— А сколько голов нарубил?

— Давай тогда предадим анафеме и Пугачева, и Кромвеля, и Разина... Действие рождает противодействие... Око за око, зуб за зуб... Из ничего не будет ничего... После республики Робеспьера появилось консульство «железных» диктаторов, а после — император Наполеон... А потом вернулись Бурбоны, родившие — своей дурью — террор новой революции, которая наряду с лучшими людьми поднимает и муть, люмпен, жестокость, месть... Но ведь — через кровь и восстания — все кончилось демократической республикой... Значит, несмотря на реакцию, кто-то хранил веру в государственную уважительную доброту? Если бы до февраля семнадцатого Россия властвующая — крохотулечка, процент от всего населения — поделилась своими благами с массой народа, думаешь, люди б пошли громить околотки? Если б в сентябре Керенский дал народу хоть что-либо, кроме свободы слова и митинга, думаешь, Октябрь победил бы?

— Ты стал отставным крамольником, — сказала Маша и автоматически, по привычке, включила маленький приемник.

— Выключи, — сказал Костенко. — Как не стыдно...

— Мне не стыдно, Славик... Мне страшно. И чем дальше — тем больше... Сейчас всем страшно, милый...

— Оттого, что много говорим, а мало делаем?

— Так думаете вы, мужчины, умные — особенно... А ты постой в очереди... Ради интереса — постой... Злоба людей душит, понимаешь?! Черная, одержимая... И — толкают друг друга, осатанело толкают, Славик, с яростной сладостью толкают, а локти — хуже кулаков, такие костистые, такие безжалостные... Детей толкают, Славик!.. Поешь картошки, пожалуйста... Я уж и так второй раз на плиту ставлю, перехрустит... Да, забыла, тебе какой-то Птицын звонил... Раза четыре...

— Кто такой?

— Я же не знаю твоих знакомых, Славик. Птицын и Птицын... Сказал, что он тебе очень нужен...

— Наверное, из Совета ветеранов... Телефон оставил?

— Нет.

Костенко начал уплетать картошку, усмехнулся:

— Найдет, если он мне нужен... Если б я ему понадобился — тогда другое дело... Заметила, как мы разобщены и не умеем друг другом пользоваться? Нет, не шкаф достать или там заказ к празднику — а в общем государевом деле... Погоди, Маня, — он вдруг поднялся. — А ты фамилию не спутала? Может, Ястреб звонил?

Она расхохоталась:

— Точно, Ястреб, я ж говорю, птичья фамилия!

...В киоске Ястреба горел свет. Костенко постучал в дверь, никто не откликнулся. Странно. Он обошел киоск, выискивая щелку, чтобы заглянуть внутрь: по всем законам свет ночью в киоске должен быть выключен. Впрочем, у него здесь все схвачено, подумал Костенко. Этому закон не писан. Щелочку он нашел между портретами Пугачевой и Высоцкого. Первое, что увидел, была бутылка коньяка, почти до конца выпитая, три бутерброда. Левая нога Ястреба была неестественно задрана, словно бы вывернута и мертво лежала на коечке, покрытой аккуратным ковриком...

2

На счастье, дежурную группу МУРа возглавлял майор Глинский, один из учеников Костенко; принесся через десять минут.

Мишаня Ястреб убит был сильным ударом «колющего тонкого предмета» в шею, в то время, когда он наклонился за книгой — ротапринтное издание «Царствование Алексея Михайловича». Отпечатков пальцев обнаружить не удалось, работал профессионал: следов ограбления не было. Эксперт взял анализ на запах. Собака потеряла след в двухстах метрах от киоска, видимо, убийца сел в машину.

Взглянув на эксперта, Костенко поинтересовался хмуро:

— Когда его убили — примерно? Рискните ответить на глазок...

Эксперт Галина Михайловна еще раз прикоснулась тыльной стороной ладони к шее Ястреба:

— Вы меня ставите в неудобное положение, Владислав Романович, я должна поработать в морге... Приблизительно часа полтора тому назад... Но это не официальный ответ, чисто априорный, не взыщите...

Костенко попросил Глинского проверить карманы Ястреба, все бумажки с записями, а сам пошел к автомату.

— Манюнь, я, видно, сегодня поздно вернусь, ты ложись, солнце... Постарайся вспомнить, когда мне Ястреб звонил.

— Что-нибудь случилось?

— Да...

— Серьезно?

— Да.

— Ты не один?

— С табором...

— Слава богу... Он три раза звонил, Славуль... Днем, потом часов в семь и незадолго до твоего приезда.

— Разница была какая?

— Не понимаю...

Костенко рассердился:

— Ну, днем спокоен был, потом заволновался, вечером торопился...

— Я не помню, Славуль... Я как-то этим звонкам значения не придала... Последний раз он, кажется, чуть пьяненький был, какой-то агрессивно-торжествующий...

— «Я ему очень нужен», так он сказал?

— Вроде бы... Или «он знает, как я ему нужен»... Ты правда не один?

— Куда я один-то гожусь ныне, Машуня?! Спи, малыш... Не жди меня, чтоб я не дергался...

...Глинский выложил на стол паспорт Ястреба, удостоверение Общества книголюбов, ручку марки «Паркер» с золотым пером и записку: «Отдать Лене за поставку «Слепящей тьмы» в четверг, в семь».

— Сегодня четверг? — спросил Костенко.

— Четверг.

— Денег в киоске нет?

— Пять рублей в кармане убитого.

— А чего ж не вытащили?

— Наука хочет посмотреть пальцы.

— Слушай, Глинский, мы с тобой можем сейчас установить Люду? Ту, которая работает секретарем в кооперативе «Заря»? Кооператив заметный: продает инструменты, компьютеры, ксероксы...

— Нам бы хоть один подарил... Фамилии этой Люды нет, товарищ полковник?

— Я Костенко, а не полковник, Глинский... Не надо так меня... Фамилии нет. Проси установку на председателя правления кооператива, через него пойдем на эту самую Людку, она мне нужна...

Бригада осталась работать в киоске, а Глинский с Костенко поехали на Петровку.

...Дмитрия Игоревича Аршанского, председателя кооператива «Заря», нашли у Черных, в кооперативном ресторане на берегу Москвы-реки. Гулял, плясал самозабвенно — махал маленькими ручками, изображая рок, вертел двух роскошных жопастых девок, которые смотрели на него, маленького лысого коротышку, с обожанием.

Костенко пригласил его на улицу: