ЖЕНА КАМЕНЩИКА КЕЛЕМЕНА[106]
Было их, было двенадцать по счету, Каждый на крепости Дэва[107] работал, — Стены из камня они воздвигали. Только те стены недолго стояли: За день поставят — разрушатся ночью, За ночь поставят — разрушатся утром. Келемен дал нерушимое слово: «Чья бы жена ни явилася первой, — Камнем обложим ее, замуруем И обожжем, чтоб, скрепленная кровью, Наша твердыня стояла вовеки…» Келемен видит: жена его первой К крепости Дэва несет ему завтрак, — На голове поместила корзинку, А на руках ее — малый ребенок… «Господи, господи! Лютого зверя Ты перед нею поставь на дороге, — Может, вернется…» Но нет, не вернулась. «Господи, господи! Пусть ее лучше Каменный дождь осыпает из тучи, — Может, вернется…» Но нет, не вернулась. «Здравствуйте, здравствуйте, добрые люди! Боже мой, боже мой! Что это значит? Всем поклонилась, а вы — как немые…» «Келемен — муж твой — дал клятву такую: Чья бы жена ни явилася первой, — Камнем обложим ее, замуруем И обожжем… Ты явилася первой». «Что ж, если он меня так ненавидит, Я соглашаюсь…» Сняли корзинку и взяли малютку, Стали закладывать женщину камнем: Скрылись колени — считала за шутку, Скрылся живот — посчитала за глупость, Грудь заложили — поверила: правда! «Мальчик мой! Люди тебя не оставят: Добрая женщина грудью накормит, Добрые дети с тобой поиграют, Птицы тебя убаюкают пеньем, Мальчик мой милый!..» «Где моя мама, отец мой, отец мой!» «Полно, малютка, воротится к ночи». Ночь наступила, а матери нету… «Где ж моя мама, отец мой, отец мой!» «Полно, сыночек, под утро вернется». Утро проходит, а матери нету… Умерли оба… АННА МОЛНАР
В путь собрался Мартон Айго, В путь — в далекую дорогу. Повстречал он Анну Молнар У домашнего порога. — Не пойду я, Мартон Айго, На кого я дом покину? На кого оставлю мужа И трехмесячного сына? Будет плакать сын мой милый. Не пошла. Похитил силой. Двое скачут по дороге. Друг за другом едут двое. Под ветвистым старым дубом Оба спешились от зноя. — Посмотри в глаза мне, Анна. Отчего лицо ты прячешь? На щеках я вижу слезы, — Ты о чем, голубка, плачешь? Отвечает Анна Молнар: — Что вы, сударь! Я не плачу, То роса с вершины дуба Пала каплею горячей. По ветвям взобрался Айго И с вершины на поляну Уронил палаш свой острый… — Подыми! — он просит Анну. Но она швырнула метко Тот палаш с такою силой, Что и рыцаря и ветку Пополам перерубила. А потом, сорвав доспехи С остывающего тела, Доломан его широкий На себя она надела. Возвратилась Анна Молнар Поздним вечером к воротам, И знакомый голос мужа Со двора окликнул: — Кто там? — Приюти меня, хозяин, Тьма спускается ночная! — Не могу, почтенный рыцарь, Как зовут тебя, не знаю. — Приюти меня, хозяин. Только ночь переночую. — Не проси, любезный рыцарь, Рад впустить, да не могу я. — Не забуду я, хозяин, Никогда твоей услуги! — И впустил он Анну Молнар, Не узнав своей супруги. — Извини меня, хозяин, Что не вовремя разбужен. Не достанешь ли в деревне Для меня винца на ужин? А сама пошла к постели, Где лежал младенец милый, Доломан свой расстегнула, Сына грудью покормила. КАТА КАДАР[108]
Мартон Дюла Кату Кадар — Дочь родную крепостного, — С первых встреч и с первых взглядов Полюбил и дал ей слово. «Мать родная, мать родная, Дорогая! Окажите, окажите Милость мне большую: Взять женою разрешите Кату Кадар — крепостную». «Не могу я дать такого Позволенья сыну, — Ты венчайся, Мартон Дюла, С дочкой дворянина». «Нет, не надо мне, не надо Дочку дворянина: Полюбил я Кату Кадар, — Разве ж я покину?» «Если так, то я отвечу — Не раскаюсь: От тебя я, Мартон Дюла, Отрекаюсь…» «Кучер мой, кучер, Кучер мой лучший! Готовь мне карету — Поеду скитаться По белому свету». Отъезжает Мартон, Ката смотрит в очи И ему на память Дарит свой платочек: «Если мой платочек цветом станет красный, — Знай, что изменился жребий мой несчастный». Едет Мартон Дюла, Едет на чужбину — Скачет днем и ночью. Среди леса вынул Мартон тот платочек. «Кучер мой, кучер, Кучер мой лучший! Назад поскорее, Назад побыстрее! Мой бедный платочек — Он сделался красным, — Судьба изменилась У Каты несчастной». Мартон свинопаса встретил у деревни: «Расскажи, поведай, Новости какие?» «Здесь у нас — хорошие, У тебя ж — плохие: По приказу матушки Кату погубили, В озере бездонном Кату утопили. Трижды на поверхность Выплывала Ката, — На четвертом разе Сгибла без возврата». «Кучер мой, кучер, Кучер мой лучший! К бездонному озеру, Сил не жалея, Гони побыстрее, Гони поскорее!» Кони прилетели к озеру поспешно, И воскликнул Мартон, Мартон безутешный: «Где ж ты, где — ответь мне, Друг мой Ката Кадар?» «Здесь я, здесь, любимый, Друг мой Мартон Дюла!» Слышит Мартон Дюла И — как камень — в воду! В воду, в вир бездонный! В озере бездонном обнял Мартон Кату: «Вместе, вместе будем!» Но и там нашли их, Разлучили люди: Мартона зарыли впереди престола, А ее зарыли позади престола. Расцвели над ними два цветка пригожих И обнялись крепко над престолом божьим. Мать цветы сорвала, Растоптала злобно. И один ответил Ей цветок надгробный: «Будь ты проклята навеки! Ты меня сгубила, Принесла мне столько горя, А теперь убила…» ГЕРМАНИЯ
НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР
ВЕЧНОСТЬ[109]
Ах, как же, вечность, ты долга! Где рубежи? Где берега? Но время, в коем мы живем, Спешит к тебе, как в отчий дом, Быстрей коня, что мчится в бой, Как судно — к гавани родной. Не можем мы тебя настичь, Не в силах мы тебя постичь. Тебя окутывает мгла. Подобно шару, ты кругла. Где вход, чтобы в тебя войти? Вошедши, выход где найти? Ты — наподобие кольца: Нет ни начала, ни конца. Ты — замкнутый навеки круг Бессчетных радостей и мук, И в центре круга, как звезда, Пылает слово: «Навсегда»! Тебе конца и краю нет. И если бы в сто тысяч лет Пичуга малая хоть раз Могла бы уносить от нас Хоть по песчиночке одной, — Рассыпался бы мир земной. И если бы из наших глаз В сто тысяч лет всего лишь раз Одна б слезинка пролилась, — Вода бы в мире поднялась, Все затопивши берега, — Вот до чего же ты долга! О, что перед числом веков Число песчинок всех песков? Сколь перед вечностью мало Всех океанских брызг число! Так для чего ж мы всё корпим И вычислить тебя хотим? Так знай же, смертный, вот — итог: Покуда миром правит бог, Навечно тьме и свету быть. Ни пыток вечных не избыть, Ни вечных не избыть услад… Навечно — рай. Навечно — ад. ГЕОРГ РУДОЛЬФ ВЕКЕРЛИН{18}
К ГЕРМАНИИ
Проснись, Германия! Разбей свои оковы И мужество былое в сердце воскреси! От страшной кабалы сама себя спаси, Перебори свой страх! Услышь свободы зовы! Тиранов побороть твои сыны готовы! Не снисхождения у недругов проси, А подлой кровью их пожары загаси И справедливости восстанови основы! На бога положись и слушай тех князей, Которых он послал для высочайшей цели: Отмстить виновникам погибели твоей, Заступникам твоим помочь в их правом деле! Не медли! Поднимись! Зловещий мрак развей, Чтоб разум и добро безумье одолели! СОН
Увидел я во сне подобье божества: На троне, в золоте, средь мраморного зала… Толпа полулюдей, протиснувшись едва, Молилась на него, тряслась и трепетала. Меж тем фальшивый бог, исполнен торжества, Казнил, и миловал, и, словно с пьедестала Взирая на толпу, произносил слова, Провозглашая в них высокие начала. А небо зрело все… И в сумраке ночном Сгущались облака, шло звезд перемещенье. Лжебог торжествовал, но крепло возмущенье, Лжебог подмял весь мир, и тут ударил гром. Господь осуществил суровое отмщенье, Власть, роскошь превратив в зловонный грязи ком. НА РАННЮЮ СМЕРТЬ АННЫ АВГУСТЫ, МАРКГРАФИНИ БАДЕНСКОЙ[110]
Угасла ты, как день короткий. Как день весенний, ты цвела! Звездой рассветной ты была И людям свет дарила кроткий. И ты нежна была, как сон, Тиха, как еле слышный стон, Слаба, как этот штрих нечеткий. Теперь ты скорбным прахом стала, И юная твоя краса, Как обреченная роса, Исчезла вдруг и отблистала. Ты мир покинула земной, Как с поля сходит снег весной, Что ж, отдохни! Ты так устала. Лед под нещадным солнцем тает, Ломаясь, будто бы стекло. Что делать? Время истекло! Но как тебя нам не хватает! Ах, ты умчалась навсегда, Быстрей, чем ветер, чем вода! Пусть среди нас твой дух витает! Ты вознеслась, как струйка дыма, Как эхо, отзвучала ты. И, наподобие мечты Прошедшей, ты невозвратима. О, неужель злосчастный день Сгубил, как солнце губит тень, Тебя, что столь была любима? Невосполнимая утрата! Зачем же ты уходишь прочь, Как дождь, как снег, как день, как ночь, Как дым, пыль, прах, как луч заката, Как зов, стон, крик, плач, возглас, смех, Боль, страх, успех и неуспех, Как жизнь, как время, — без возврата?! ПИРУШКА
Достопочтеннейшие гости! На время трапезы хотя б Свои гадания отбросьте: Силен противник или слаб? Когда и где на бранном поле Мы нанесем удар врагу?.. Ей-богу, слушать это боле Я не могу. Чем бесконечно тараторить: Разбой, чума, беда, война — Предпочитаю с вами спорить О вкусе дичи и вина. Вино взогреет кровь густую, Дичь взбудоражит аппетит, И ночью муж не вхолостую С женой проспит. О, гнет дворцового режима! Набор ужимок, жестов, слов, Которым чествовать должны мы Монархов, канцлеров, послов! О, тошнотворные беседы — Неиссякаемый бассейн: Валлоны, франки, немцы, шведы И — Валленштейн![111] Прочь с этой скучной дребеденью! К нам в глотку просятся давно Цыплята (что за объеденье!), Жаркое, рыба, хлеб, вино! Ну, господа, кто первым хочет Обжечься сладостным огнем? Хозяйка ждет. Вино клокочет. Итак, начнем! Перо мне отдавило ухо. К чертям перо! Давайте нож! Какая будет заваруха! Война объявлена! Ну, что ж! Мои отважные солдаты! Здесь милосердью места нет! Вперед! За мной! На штурм салата! Громи паштет! Врага мы с фланга бьем и с тыла. Что говорить! Удар не плох! Пока жаркое не остыло — На приступ! Взять его врасплох! Ваш час настал, мозги коровьи! Опустошительный разгром! Мы жаждем мяса! Жаждем крови! Мы хлещем ром! Зубами яростно впивайся В телячью ногу и не трусь! Эй, рябчик, плачь! Свинья, сдавайся! А! Вот и ты! Попался, гусь!.. На дам вы начали бросаться! Они милы, нежны, но все ж Умеют драться и брыкаться! Не подойдешь! Когда б в Штральзунде, в Ла-Рошели[112] Стократ хваленные войска Так штурмом брать форты умели, Как мы берем окорока, Когда могли бы те солдаты Глушить врага, как мы — вино, — Все укрепленья были б смяты Давным-давно. Подсыпь порохового перца! Добавь-ка соли! Поживей! Ага! Огонь допер до сердца! Я ранен, кажется? Ей-ей! О! Я гляжу, и вас задело? Чем жженье раны утолить? Давайте! Раз такое дело — Налить! Налить! Виват! Виктория! Победа! Дымятся жерла жарких ртов. Взята фортеция обеда!.. Ну, братцы, я совсем готов. Хоть под столом, хоть под забором Свалюсь до самого утра. Но на прощанье грянем хором: Ура!.. Ура!.. Ха-ха! Чудовище морское! Ты слон! Нет, муха! Тсс… Молчу… Гром! Ливень! Грохот! Что такое? Гоните в окна саранчу! Целуй! Люби! Терпеть нет мочи! Я весь горю, как маков цвет… Все это — вздор. Спокойной ночи! Гасите свет! …Когда к утру оплыли свечки И уползла ночная тень, Мои смиренные овечки Встречали храпом новый день. Что ж, коли так — пусть спят бедняги! А пира дружеского хор Увековечит на бумаге Ваш Филодор. ФРИДРИХ ШПЕЕ{19}
КСАВЕРИЙ[113]
Он решил уплыть к японцам, Некрещеных просвещать. И тогда под нашим солнцем Все взялись его стращать: «Ах, беда! Ах, горе, горе! На себя ты смерть навлек! Чересчур свирепо море! Слишком этот путь далек!..» Но в спокойствии суровом Он собратьям отвечал: «Верным рыцарям Христовым — Не помеха грозный шквал. Ветр огонь Любви раздует, Предвещая ей успех. Если ж море негодует — Волны к небу ближе всех! В ваших жалких уговорах — Слабодушье и разврат. Не страшны свинец и порох Волевым сердцам солдат. Эти ружья, пики, шпаги, Этот хриплых пушек бас — Возбудители отваги, А не пугала для нас! Пусть рога острей наточат Волн громадные быки, Море синее всклокочат В беге наперегонки! Все четыре части света Окунутся в шквал морской. Тишина — беды примета. Грохот бурь сулит покой. Кто страшится в ураганах Все невзгоды претерпеть, Пусть не тщится в дальних странах В добром деле преуспеть. Кто в волнах, вдали от суши, В силах все перенести, — Только тот способен души Обездоленных спасти! Эй, стони, свирепствуй, море! Ветер, яростней реви! Испытаете вы вскоре Стойкость истинной Любви! Души, верой воспылайте! Буря воет все сильней! Рвутся в бой ладьи… Седлайте Деревянных сих коней!..» ПРОШЛА УГРЮМАЯ ЗИМА…
Прошла угрюмая зима — Трезвоном полон воздух. И снова крик да кутерьма В оживших птичьих гнездах. Под звон и свист Пробился лист Из каждой почки клейкой. В игре лучей Бежит ручей Серебряною змейкой. Летит вода с отвесных скал, Чтоб, рухнув, расколоться На сотни крохотных зеркал, На горные колодцы. О, этот визг Летящих брызг! О, этот тихий лепет Ручья сквозь сон!.. Как робок он И как великолепен! Ватагой нимф окружена, Выходит из тумана, В зеленый плащ обряжена, Охотница Диана. Колчан и лук… Зовущий звук Охотничьего рога. Прыжок в седло, И — понесло! И не трудна дорога. Дохнуло лето ветерком, Досада в сердце тает, И каждый юноша верхом На облаке летает. И тут и там — Весенний гам, Переизбыток смеха. И даже зной В тени лесной Веселью не помеха. Свирели трелится мотив! Певцы в лесной капелле Щебечут, ветви превратив В поющие качели. Крылом взмахнут, Передохнут И снова хороводят. И, как смычком, Любым сучком, Волшебник ветер водит. И, кажется, что естество Земли преобразилось: Беспечность… Хохот… Баловство… Все в радость погрузилось. Лишь я один В кольце кручин Гляжу на мир окрестный, Судом времен Приговорен Навечно к муке крестной… ЮЛИУС ЦИНКГРЕФ{20}
ОБ ИЗМЕНЕ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ
Ах, что за времена!.. Смятенье и тревога! Как в лихорадочном я пребываю сне. Взбесились друг и враг. Отечество — в огне. Все злее алчет Марс кровавого налога. Но в эти дни терплю я от другого бога. Не только Марс — Амур призвал меня к войне: Моя возлюбленная изменила мне! Проклятье двух богов! Нет, это слишком много! Все отняла война. Но мы еще вернем И дом и золото со временем обратно. И лишь возлюбленной утрата безвозвратна. Когда б Амур ее зажег былым огнем, Я свыкся бы с бедой, смирился бы с войною, И все, что хочет, Марс пусть делает со мною! МАРТИН ОПИЦ{21}
ПЕСНЬ ОБ ОТЧИЗНЕ
Вперед, сыны земли родимой, Вперед, священный пробил час! Отваги истинной — не мнимой Свобода требует от вас! Коль нет пути для примиренья, Коль другом враг не может стать, Нужны порыв, бесстрашье зренья, Душа бойца, мужская стать! При этом ведают герои, Что вовсе не слепая месть Умножит наши силы втрое, А разум, искренность и честь. И победит в бою кровавом Не сабель большее число, А убежденность в деле правом, Чтоб дух к вершинам вознесло! Свое мы видим превосходство Не только в прочности кирас: Ума и сердца благородство — Оружье верное для нас. И, направляючись в сраженье, Мы трижды вознаграждены Тем, что от бездны пораженья Святым крестом ограждены! Нет, нас всевышний не оставит!.. Но как еще ужасен гнет! Какая боль нам сердце давит! Как наша родина гниет! Судьбе доверившись всецело, Должны мы истину узреть: Сметем все то, что перезрело, И то, что не должно созреть! Так в бой, сыны земли родимой! Так в бой! Священный пробил час! Отваги истинной — не мнимой Свобода требует от вас! Коль нет пути для примиренья, Коль другом враг не может стать, Нужны порыв, бесстрашье зренья, Душа бойца, мужская стать! БЕЗОТВЕТНАЯ ЛЮБОВЬ
Когда б вы повстречали Под нашею луной Страдальца, что в печали Сравнился бы со мной И был бы так обижен, — Я молвил бы в ответ: Здесь, средь прирейнских хижин, Меня несчастней нет! О, тяжкая невзгода! Я свой удел кляну: Уже не меньше года Я у любви в плену. Уже не меньше года, Как с нею я знаком. В тюрьме — души свобода, Рассудок — под замком. Так что же делать надо? Где сил моих запас? Где то овечье стадо, Которое я пас? Лишь я ее увидел, Я отчий дом забыл И все возненавидел, Что некогда любил. Я не пашу, не сею И не пасу овец, Я только брежу ею, И скоро мне конец. Себя грызу, терзаю, Ее кляну в сердцах, Чье имя вырезаю В лесу на деревцах. Забыв питье и пищу, Как будто сам не свой, Крадусь к ее жилищу, Что к бездне роковой. Злосчастная судьбина! Погибла жизнь моя. Мне край родной — чужбина, И я — уже не я. Но та, что истерзала Больную грудь мою, Ни разу не слыхала, Как я о ней пою. Меж тем — скрывать не буду — Мой песенный укор Давно звучит повсюду Вплоть до Карпатских гор. Куда ни привела бы Меня моя тропа — Выходят девки, бабы, Сбегается толпа. И дружно подпевает Мне чуть ли не весь свет. А сердце изнывает: Ее со мною нет!.. Зачем мне песни эти? Я лучше замолчу. На целом белом свете ОДНОЙ я петь хочу! Смогла в нее вместиться Вся божья благодать. Любви ее добиться — Вселенной обладать!.. К НОЧИ И К ЗВЕЗДАМ
Скажи мне, ночь, зловещей чернотою Окутавшая долы и хребты, Ужель пред этой юной красотою Себя самой не устыдишься ты?! Скажите, звезды, лунными ночами Глядящие с заоблачных высот, Что значит свет ваш пред ее очами, Чей ясный свет до неба достает?! От этого пылающего взора Вы, с каждою минутой все бледней, Погаснете, когда сама Аврора Зардеется смущенно перед ней. РОЕТА[114]
Кто со временем поспорит? Не пытайтесь! Переборет! Всех и вся в песок сотрет! Рухнет власть и та и эта. Но одно лишь: песнь поэта — Мысль поэта — не умрет! ОБРАЗЕЦ СОНЕТА
Вы, небеса, ты, луг, ты, ветерок крылатый, Вы, травы и холмы, ты, дивное вино, Ты, чистый ручеек, в котором видишь дно, Вы, нивы тучные, ты, хвойный лес мохнатый, Ты, буйный сад, цветами пышными богатый, Ты, знойный край пустынь, где все обожжено, Ты, древняя скала, где было мне дано Созвучие вплести в мой стих витиеватый, — Поскольку я томим любовною истомой К прелестной Флавии, досель мне незнакомой, И только к ней стремлюсь в полночной тишине, Молю вас, небеса, луг, ветер, нивы, всходы, Вино, ручей, трава, сады, леса и воды, Всех, всех молю вас: ей поведать обо мне! ПРЕСЫЩЕНИЕ УЧЕНОСТЬЮ
Я тоскую над Платоном Дни и ночи напролет, Между тем весна поет За моим стеклом оконным. Говорит она: «Спеши Вместо шелеста бумаги Слушать, как звенят овраги! Ветром луга подыши!» Многомудрая ученость! Есть ли в ней хоть малый прок? Отвратить никто не смог Мировую обреченность. Роем взмыленных гонцов Дни бегут, мелькают числа, Чтобы нам без чувств, без смысла В землю лечь в конце концов. Эй ты, юноша, глубоко Объяснивший целый мир, Объясни мне: где трактир Тут от вас неподалеку? До тех пор, покуда мне Нить спрядет старушка Клото, Утоплю свои заботы В упоительном вине! Вот оно — бурлит в кувшине! Можно к делу приступить. Да! Совсем забыл!.. Купить Надо сахару и дыни. Обладатель сундуков, От сокровищ ошалевши, В кладовых торчит не евши, Наш обычай не таков! Грянем песню! Выпьем, братья! О стакан стакан звенит. И пьянит меня, пьянит Жизни светлое приятье! Груды золота ценней Провести с друзьями ночку! Пусть умру я в одиночку — Жить хочу в кругу друзей! STA VIATOR[115][116]
Слепые смертные! Какая сила тянет Вас в обе Индии? Что разум ваш дурманит? Ах, если б знали вы, как много новых бед И сколько новых войн сулит нам Новый Свет! Отчизну променять на золотые слитки?! Да вот же золото! Оно у нас в избытке! Опомнитесь! — земля взывает к вам с тоской. Добро, богатство, власть — здесь, дома, под рукой. ЗЕРЦАЛО МИРА[117]
Недаром человек умней любого зверя: Потеря времени — тягчайшая потеря. И, это осознав, стремится человек В искусствах отразить свой слишком краткий век, Однако помнит он: зерцало есть иное, Чтоб отразить его всевластие земное. С надзвездной высоты недремлющим умом Он озирает свой необозримый дом, Посредством разума поняв его устройство, Сокрытые от глаз чудеснейшие свойства. И дивные дары земного естества Воспринимает как частицу божества. То небо, где звезда ночная замерцала, Есть мира нашего вернейшее зерцало. И мир, глядясь в него, немало поражен, Хоть мудро он своим творцом сооружен. Строение сие отмечено святою Неприхотливостью, священной простотою. Оно — законченной округлости пример, Чего не подтвердит обычный угломер. Сей беспредельный мир, бескрайнее пространство — Есть дело божьих рук. В нем — свет, в нем — постоянство. Так не к тому ль ведем сейчас мы речь, Что надобно сей мир лелеять и беречь, Где сонмы звезд — ночей краса и утешенье… СВОБОДА В ЛЮБВИ
Зачем нам выпало так много испытаний? Неужто жизнь в плену и есть предел мечтаний? Способна птица петь на веточке простой, А в клетке — ни за что! Пусть даже в золотой! Люблю, кого хочу! Хочу, кого люблю я! Играя временем, себя развеселю я: День станет ночью мне, а ночь мне станет днем, И сутки я могу перевернуть вверх дном! Прочь рассудительность! Прочь постные сужденья! В иных страданиях таятся наслажденья, А во вражде — любовь. Ну, а в любви — вражда. В работе отдых. Отдых же — порой трудней труда. Однако, приведя столь яркие примеры, Я остаюсь рабом и пленником Венеры, И средь ее садов, среди волшебных рощ Я чувствую в себе свободу, радость, мощь! ПЕСНЯ
Любовь моя, не медли — Пей жизни сок! Повременишь — немедля Упустишь срок. Все то, чем мы богаты С тобой сейчас, В небытие когда-то Уйдет от нас. Поблекнет эта алость Твоих ланит, Глаза сомкнет усталость, Страсть отзвенит. И нас к земле придавит Движенье лет, Что возле губ оставит Свой горький след. Так пей, вкушай веселье! Тревоги прочь, Покуда нас отселе Не вырвет ночь. Не внемли укоризне — И ты поймешь, Что, отдаваясь жизни, Ее берешь! СРЕДЬ МНОЖЕСТВА СКОРБЕЙ
Средь множества скорбей, средь подлости и горя, Когда разбой и мрак вершат свои дела, Когда цветет обман, а правда умерла, Когда в почете зло, а доброта — в позоре, Когда весь мир под стать Содому и Гоморре, — Как смею я, глупец, не замечая зла, Не видя, что вокруг лишь пепел, кровь и мгла, Петь песни о любви, о благосклонном взоре, Изяществе манер, пленительности уст?! Сколь холоден мой стих! Сколь низок он и пуст, Для изможденных душ — ненужная обуза! Так о другом пиши! Пора! А если — нет, Ты жалкий рифмоплет. Ты больше не поэт. И пусть тебя тогда навек отвергнет муза! ЖАЛОБА
Любимая страна, где мера нашим бедам? Какой из ужасов тебе еще не ведом? Ответствуй: почему за столь короткий срок Твой благородный лик так измениться смог? Ты издавна была достойнейшей ареной Для подвигов ума, для мысли вдохновенной. Ах, не тебе ль вчера народы всей земли Признательности дань восторженно несли? Теперь восторг утих… Земле и небу назло Ты предпочла войну, ты в грабежах погрязла. Где мужество мужей? Где добродетель жен? Безумием каким твой разум поражен? Вглядись в толпу сирот: что горше их печали? Не только от меча отцы несчастных пали: Кто смерти избежал, не тронутый в бою, В бараке для чумных окончил жизнь свою. Да, самый воздух наш таит в себе отраву! Болезнь и мор вершат повальную расправу, Терзают нашу плоть, из сердца кровь сосут. Увы! Ни меч, ни щит от них нас не спасут. Злодейская война растлила мысль и чувство. Так вера выдохлась, в грязи гниет искусство, Законы попраны, оплеваны права, Честь обесчещена, и совесть в нас мертва. Мы словно отреклись от добрых нравов немцев, Постыдно переняв повадки чужеземцев. С нашествием врага из всех разверстых врат К нам хлынули разбой, распутство и разврат. Кто в силах вытерпеть падение такое И угождать войне, себя не беспокоя, Тот носит лед в груди, тот дьяволом влеком, Тот вскормлен тиграми звериным молоком! ВЕЗУВИЙ
Прошелся по стране — от края и до края — Безумный меч войны. Позорно умирая, Хрипит Германия. Огонь ее заглох. На рейнских берегах растет чертополох. Смерть перекрыла путь к дунайскому верховью. И Эльба, черною окрашенная кровью, Остановила бег своих угрюмых вод. Свобода в кандалах. Над ней тюремный свод. О помощи она, страдалица, взывает. А между тем война все глубже меч вонзает В грудь бедной родины. На запад, на восток Вновь хлынул с трех сторон нашествия поток. Мир, словно беженец, оставшийся без крова, Приюта не найдет… А зарево — багрово, И пепел над землей кружит, как серый снег. О, где тот золотой, тот безмятежный век, Когда не грабили друг друга и не гнали Народы?.. Даже слов они таких не знали — «Мое» или «твое», все поровну деля. А ныне пиками щетинится земля, Сокрыла свет дневной кровавая завеса… Сравнится ль с этим злом гнев самого Зевеса, Везувий может ли нанесть такой урон, Когда он, словно вепрь, свиреп и разъярен, Кидается на мир пылающею лавой, Как бешенство людей, как меч войны неправой?! Никто не причинял столь пагубных утрат! Мы злее, чем вулкан. Коварней во сто крат: Мы громы бередим и с молниями шутим, Пугаем небеса и море баламутим, Мы — смерти мастера. Нам славу принесло Уменье убивать. Смерть — наше ремесло. Мы разумом бедны и чувством оскудели, Зато мечом, копьем и пикой овладели. Огня любви в сердцах разжечь мы не смогли, Зато в огне войны Германию сожгли, Заткнули правде рот, и в исступленье диком Мы огласили мир звероподобным рыком, Сквозь горы мертвых тел прокладывая путь, С преступного пути мы не хотим свернуть! Мы в слепоте под стать циклопам одноглазым… Когда же наконец восторжествует разум? Когда вернется к нам любовь и честный труд? О, наши имена потомки проклянут, Поглотит нас вовек унылое забвенье! В небесных знаменьях пылает откровенье: Предвестник гибели — ночных комет полет! Свирепая земля в нас пламенем плюет, Природа адский жар вдохнула в грудь вулканам, И мы обречены. Мы смяты великаном! Ужель спасенья нет? И что нам предпринять? На то один ответ: вулкан войны унять! А иначе на жизнь мы не имеем права! Одумайтесь! Хоть раз все рассудите здраво! Ужель вас не страшит вид этих пепелищ, Сознание того, что край наш гол и нищ, Что храмы взорваны, что вечных книг страницы Должны (о, варварство!) в прах, в пепел превратиться?.. О небо! Дай узреть нам сладостную явь! От пагубы войны немецкий край избавь! Во славу родины и господу в угоду Дозволь нам утвердить на сей земле свободу, Дабы, господнею спасенные рукой, Внесли мы в каждый дом жизнь, счастье и покой! ПРОГУЛКА
А радость-то какая!.. Среди долин и гор Поет, не умолкая, Веселый птичий хор. Завидую вам, птички, Что, радуя сердца, В свободной перекличке Вы славите творца! Завидую вам, птахи, Слагая этот стих: Неведомы вам страхи И вздор надежд пустых… ПОГИБЛА ГРЕЦИЯ
Погибла Греция, в ничтожестве пропала. Война сей гордый край пришибла, истрепала. Есть слава, счастья — нет, хоть драгоценный прах Прекрасной Греции народы чтут в веках. Да что! Что пользы им в том поклоненье громком Руинам прошлых лет, безжизненным обломкам?! СЛОВО УТЕШЕНИЯ СРЕДЬ БЕДСТВИЙ ВОЙНЫ[118]
Опять пришла беда… Куда ж теперь податься, Чтоб отдых отыскать и скорби не поддаться! Да и о чем скорбеть? Ах, как тут ни крути — Любой из нас уйдет. Все смертны. Все в пути. Не лучше ль, отрешась от скорби узколобой, Рассудком вознестись над завистью и злобой, Чтоб нас не била дрожь, как маленьких детей, Которых масками пугает лицедей? Ведь все, что нас гнетет, — такие же личины: Невзгоды, ужасы, болезни и кончины, А счастье, из мечты не превратившись в быль, Нахлынет, как волна, и — разлетится в пыль. Все это — сон пустой!.. И до чего ж охота Средь бренности найти незыблемое что-то, Что не могло б уйти, рассыпаться, утечь, Чего вовек нельзя ни утопить, ни сжечь. Разрушит враг твой дом, твой замок уничтожит, Но мужество твое он обстрелять не может. Он храм опустошит, разрушит. Что с того? Твоя душа — приют для бога твоего. Пусть угоняют скот, — благодаренье небу, Остался в доме хлеб. А не осталось хлеба — Есть добродетели спасительная власть, Которую нельзя угнать или украсть. Преследованью, лжи, обиде и навету Не одолеть, не взять святую крепость эту. Она как мощный дуб, чья прочная кора Способна выдержать удары топора. На крыльях разума из темной нашей чащи Она возносится над всем, что преходяще. Бог чтит ее одну. Ей велено судьбой Быть нам владычицей и никогда — рабой! С чего же мы скорбим, неистовствуем, плачем, Раз в глубине сердец сокровище мы прячем, Что нам дано навек — не на день, не на час, Что никаким врагам не отобрать у нас?! РОБЕРТ РОБЕРТИН{22}
ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ
Сойдя с заоблачных высот В круг бытия земного, Весна-красавица несет Свои услады снова. И снова зелено в лесах, Луг блещет пестротою, А тучи светят в небесах Каемкой золотою. Цветная радуга горит, И лед на реках сломан, И в рощах праздничных царит Счастливый птичий гомон. Волшебной песнею своей Мир веселят огромный Днем ласточка, а соловей — Прохладной ночью темной. В лугах — стада, в садах — цветы, В ручьях, в озерах — рыбки, Весь мир исполнен доброты, Надежды и улыбки. Лишь человек, кого господь Избрал венцом творенья, В себе не может побороть Неудовлетворенья! Ничто его не тешит взор, Дух не бодрит уставший… Палач, себя казнивший! Вор, Себя обворовавший! Как голова его седа, Как глубоки морщины!.. Он видит Страшного суда Грядущие картины. ФРИДРИХ ЛОГАУ{23}
ИЗРЕЧЕНИЯ И ЭПИГРАММЫ
Знатное происхождение «Наши деды — паладины!» «Наши предки — короли!» В чем-то, впрочем, все едины: Все — от матери-земли. Отважная честность Что значит в наши дни быть баснословно смелым? Звать черным черное, а белое звать белым, Чрезмерно громких од убийству не слагать, Лгать только по нужде, а без нужды не лгать. Деньги И старец и юнец — все алчут золотых: Один — чтобы копить, другой — чтоб тратить их. Право и бесправье Служитель права прав, когда страшится права, А то и на него отыщется управа: Давно бы околел без жалованья он, Когда бы все блюли порядок и закон. Немецкая речь Германия бедна… О, горестный удел! Немецкий наш язык настолько оскудел, Что у французского он занимает ныне. (Неримский Рим погиб с погибелью латыни.) В слабеющую речь, что теплится едва, Испанские ползут и шведские слова. Как признак тяжкого и злого нездоровья, Немецкий сохранил одни лишь славословья. Во всем же остальном — заемной речи груз. Усильями почти немых немецких муз Живой язык еще звучит в стихах поэтов, Еще порой блеснет в строках иных сонетов, Но оголтелый Марс, воздев кровавый меч, Терзает нашу мысль, пытает нашу речь И делает ее безликой, бездуховной В разорванной стране, бесправной и бескровной. Исполнение желаний Всего, о чем мечтал, к чему всю жизнь стремился, Посредством смерти я в конце концов добился: Я умер на войне и приобрел свой дом, И ни война, ни смерть меня не тронут в нем. Стыдливый век Наш славный век — венец времен — Своей стыдливостью силен: Бежит он, как от прокаженной, От правды, слишком обнаженной. Дружба и вино Дружба возле винной бочки Не длиннее пьяной ночки. Власть Ты мог бы управлять провинцией любою, Когда бы управлять ты мог самим собою. Война и мир Война — всегда война. Ей трудно быть иною. Куда опасней мир, коль он чреват войною. Наставление Как должен жить твой сын, мужчиной стать готовясь? Сначала стыд забыть, затем отбросить совесть, Лишь самого себя считать за человека — И вырастет твой сын достойным сыном века. Наши песни Звучат в иной германской саге Напевы дедовской отваги. Но что к тебе, мой дальний внук, Дойдет из бездны наших мук? Вопль исступленья, посвист плети — Вот песни нашего столетья. Житейская мудрость Быть одним, другим казаться, Лишний раз глухим сказаться, Злых, как добрых, славословить, Ничему не прекословить, Притворяться, лицемерить, В то, во что не веришь, — верить, Чтоб не влипнуть в передряги, О своем лишь печься благе, — И, хоть время наше бурно, Сможешь жизнь прожить недурно. Служение музам Может быть, читатель мой, пожалев меня, беднягу, Молвит: «Что за крест такой, день за днем марать бумагу!» Ах, когда б он знал о том иль увидел бы воочью: Все, что он читает днем, я мараю ночь за ночью! Победа над собой Да, бой с собой самим — есть самый трудный бой, Победа из побед — победа над собой. СИМОН ДАХ{24}
АНКЕ ИЗ ТАРАУ[119]
Анке из Тарау — свет моих дней. Все, чем я жив, заключается в ней: Анке из Тарау — сердце мое, Честь и богатство, еда и питье. Пылким доверьем меня проняла, Страсть мою, боль мою — все приняла. Может весь мир провалиться на дно — Мы порешили стоять заодно. В муках, в тоске, средь тревог и утрат Сила любви возрастет во сто крат. Выдержав натиск несметных ветров, Крепнет деревьев зеленый покров. Так и любовь, закаленная злом, Нас неразрывным связует узлом. Если уйдешь ты однажды туда, Где даже солнца не ждут никогда, — Я сквозь беду побреду за тобой Сквозь лед, сквозь железо, сквозь смертный бой: Иль ты мне жизни самой не родней, Анке из Тарау — свет моих дней? ЦЕНА ДРУЖБЫ
Что нам всего присущей, Что краше всех прикрас? То дружбы свет, живущий Вовек в сердцах у нас. Какое это счастье — Любви и дружбы жар, Душевное участье, Нам посланное в дар! Нам речь для доброй цели Дала природа-мать, Чтоб мы всегда умели Друг друга понимать. В сердечном разговоре, Что с другом друг ведет, Любое стихнет горе, Любая боль пройдет. Нет проку веселиться С собой наедине: С друзьями поделиться Отраднее вдвойне! Кто этого не может, Кто лишь с собой знаком, Того печаль изгложет Могильным червяком. Друзья! Я рад безмерно, Что есть вы у меня. О, я без вас, наверно, Не прожил бы и дня! Любовью неизменной Люблю друзей своих. На золото вселенной Не променяю их!
