Европейская поэзия XVII века

О Господи, мой грешный стих Не пир, не сладостный напев, Не милый абрис или штрих, Не меч, не лютня и не хлев; Он не испанец, не француз, Он не скакун и не танцор, Презрев забот житейских груз, Он рвется на морской простор: Не холст, не слов набор пустой, Не биржа; он — мои крыла, Он — способ пребывать с Тобой, Тебе извечная хвала.

ТРУДЫ

Тот, кто устал, пусть отдохнет, А ты, душа, Отверзи кладезь тайных вод, Пой не спеша — Уставший силы обретет. Как угль, пылает человек, Он не звезда. Желаньем сладострастных нег Объят всегда, Но вот в скорбях проводит век. Он жаждет лучшего. В трудах И в суете, Забыв, что обратится в прах, Плоды тщете Приносит он — насилье, страх. Жизнь — торжище, дом пыток, ад. Здесь все товар. Лучи ласкают спящий сад, Полдневный жар, А звезды заговор таят. О, если б деревом я стал! Мне б пел ручей. Я странникам плоды б раздал, А меж ветвей Ночами б соловей свистал. Покамест жив, не забывай — Ты прах и тлен. Коль одарен — трудись, дерзай, Верь, что взамен Погибели обрящешь рай.

ЧЕЛОВЕК

Кто б мог, но не в мечтах, Здесь, на земле, воздвигнуть дивный храм И пребывать привольно в нем? Какой рукотворенный дом Сравнится с храмом тела? Верь слезам: Все обратится в прах. Вокруг — цветущий рай! Ты — яблоня под бременем плодов, Но знай, что лишь тебе даны И речь и разум. Попугай Не ведает произносимых слов — Его слова смешны. Как ладно скроен, сшит, Как крепко сделан человек! Рука, Плечо — весь мир ему под стать! И даль становится близка, Когда шагают ноги, ум не спит, На сердце благодать, И пустоту сумел, Как мышь, поймать всесильный человек, Средь множества небесных тел Узреть звезду, в песчинке — мир. Нас травы лечат, продлевая век, И радует эфир. Ласкает ветерок, Луг нежит, и слагает песнь поток, Но мы спешим насытить чрево, Наш бог — оно, ему кажденья. Давно утратив райские напевы, Влечемся к наслажденью. Слагает хор светил Нам колыбельную, но поутру, Когда ты бодр и полон сил, Пусть устремится мысль твоя К познанию законов бытия, К извечному добру. Природа наш должник: Хлопочет, по весне ломая лед. Она суда по рекам шлет, Росой омоет утром лист, Подарит дождь. О, как прекрасен лик Природы, как он чист! Повсюду столько слуг! Взгляни, они таятся под листвой, На тропке, мы же топчем их. В лесу тоска стихает вдруг. Мир в человеке! Рядом мир другой, Он так послушен, тих, О Господи, с тех пор, Как Ты воздвиг сей храм, в нем чудно жить, Вести с Тобою разговор, Страдать, неистово любить. С природою послушной наравне Дай потрудиться мне!

ЖЕМЧУЖИНА[37]

Матф., 13

Мне ведом путь познанья: почему Бессонный ум печатным прессом движет; Что от природы явлено ему; Что сам открыл и домовито нижет На нить законов; в чем секрет светил; В чем пыл огня природу укротил; Недавние и давние открытья; Итог, в причине видящий себя, — Все мне доступно, все могу открыть я. Но я люблю тебя. Мне ведом путь отваги, по душе Задор и ум, схлестнувшиеся в споре, Хоть разобраться — оба в барыше, Когда влеченью к славе сердце вторит И, в свой черед, ревнует к славе дел Того, кто в мире славу углядел, Плоды ее беря себе в заслугу. В метаньях духа молодость губя, Я доверялся недругу и другу. Но я люблю тебя. Мне ведом путь страстей, соблазн утех, Блаженного восторга трепетанье, Горячей крови неуемный бег, Любви с рассудком вечное ристанье На протяжении двух тысяч лет, Музыка, мирт, призывный звон монет. Я — только плоть, а плотью правят чувства. Их целых пять, и я ропщу, скорбя, Что тщетны воли воля и искусство. Но я люблю тебя. Я все постиг и все в себе ношу. Не наобум — со знанием товара И фурнитуры я к тебе спешу. Платя по таксе, вовсе не задаром, Твою любовь я, может, получу, Хотя ручаться, право, не хочу. Но мой рассудок слаб и безответен. Лишь нить небес, тобою свитый шелк Ведет меня сквозь лабиринты эти, Чтоб я к тебе пришел.

ПРИРОДА

Я мог бы, как мятежник, пасть в бою С оружием в руках, — но власть твою И в смерти не признал бы над собой: Мой дух смири! Гордыню покори; Все крепости падут перед тобой. Но если затаится этот яд, Перебродив он станет злей стократ; И пузырями изойдет душа, — И вихрь любой Умчит ее с собой; Так подави зародыш мятежа! Страх и Закон свой сердцу передай; Или, пожалуй, новое создай, Раз прежнее так сделалось черство: Ему под стать Уж не тебя вмещать, А урной быть для праха моего.

ЛЮБОВЬ

Меня звала Любовь; но я не шел, Жгли душу грех и стыд. Тогда Амур, поняв, как был тяжел Мне первый мой визит, Приблизился и ласково спросил, О чем я загрустил. «Я недостоин!» Но Амур в ответ: «Входи и гостем будь». — «Я? Злой, неблагодарный? Духу нет В глаза твои взглянуть!» Амур с улыбкой отвечал: «Мой взор Ты помнишь до сих пор». «Но мною суть его извращена; Вели мне прочь идти». В ответ Амур: «Так знаешь, чья вина?» «Я отслужу — прости!» «Сядь, — он сказал, — отведай яств моих!» И я отведал их.

СМИРЕНИЕ

Боже, сдержи твой бич, Кротость твою яви: Возвеличь Избранный путь любви! Ты — моих дум оплот, И к одному тебе Сердце льнет В чистой своей мольбе. Видимым и мирским Не обольстить мой взгляд — Я твоим Вечным заветам рад. Сбившийся с ног, в бреду Буду стенать и звать — Я найду Горнюю благодать. Боже, сдержи твой гнев. Милость яви, творец, Одолев Черствость людских сердец. Свят ты в любви твоей, Ибо любовь — солдат, Сила в ней, Стрелы ее разят. Стрелы повсюду те. Ты ради нас страдал На кресте — Ты нам спасенье дал. Боже, сдержи твой бич. Грешным любовь яви. Возвеличь Избранный путь любви!

ДОБРОДЕТЕЛЬ

Поют ручьи, шумят леса, С землей пирует небосвод, На травах искрится роса — Но все умрет. Недолго будет пред тобой Та роза, что сейчас цветет. Спеши, любуйся красотой — Она умрет. Все пробуждая ото сна, Даря цветы, весна грядет. Хоть радости душа полна, Но все умрет. Кто добродетель возлюбил — Пройдет разливы бурных вод, Рассеет козни темных сил, — Он не умрет.

КРУГОМ ГРЕХИ

Помилуй, Боже мой, спаси меня! Сомнениям моим предела нет. Бушуют мысли реками огня, Чудовищ выводя на белый свет. Лишь завершит работу голова, Как вмиг воспламеняются слова. И вмиг воспламеняются слова. Пронизанные мысленным огнем, Они крушат окрест, как булава, Дыханьем бурным полня все кругом. Но что слова, где похоть, гордость, срам? И волю я даю моим рукам, И волю я даю моим рукам. И множатся грехи мои, растут, Так Вавилон вознесся к небесам Перед рассеяньем. То там, то тут Грехи плодятся — так день ото дня. Помилуй, Боже мой, спаси меня!

«НЕУЖТО ЛИШЬ СУРЬМА ДА ПАРИКИ...»

Неужто лишь сурьма да парики К лицу стиху, а истина убога? Лишь винтовые лестницы легки? Лишь стул с картины, а не от порога Достоин песенной строки? Неужто стих — лишь рощи шепоток Да скок теней по вымученным строкам? Лишь для влюбленных пенится поток? А чтение — погоня за намеком И ловля смысла между строк? Пусть пастушки потешатся игрой; Они не лгут, а смысл ищи, кто хочет… Мне ни к чему их соловьев настрой. О, мне б сказать всей простотою строчек: «Блажен господь, владыка мой!»

ХРАМОВОЕ ПЕНИЕ

О нежное из нежных! Чуть отчаянье — Исчадье тела — разум свяжет мой, В тебе одном — мое святое чаянье И щит души живой. Плоть отряхая, тлению доступную, Взмываю ввысь, свободен и велик, В твою любовь и правду целокупную, И — «бог хранит отринутых владык». Да, я умру (и в этом — тайна малая), Едва тебя, блаженное, лишусь, Но, умерев, услышу: зазвучало — и Опять проснусь.

МИР

Желанный, где ж ты? Я искать пошел Тебя по свету. Я в бездну потаенную сошел, Но бездна вся в крови; Подземный ветер хрипло стонет: «Нету, И не зови!» Я радуги увидел переливы. «Я узнаю Прообраз Мира — чистый и счастливый, Сияющий добром!» Но тучи скрыли радугу мою, И грянул гром. Я в сад вошел и там узрел цветок. «О цветик дивный! Ты — Мира благодатного росток! Мир — в каждом лепестке!» — Увы! из них тянулся червь извивный К моей тоске. И наконец я встретил человека! «Ответь, старик, Где Мир, который ищем мы от века?» «Ступай, поэт, за ним Туда, где он когда-то был велик, — В Ерусалим! В Ерусалиме правил мудрый Князь, Но злостью вражьей Замучен был, убит и втоптан в грязь. Двенадцать колосков Произрастают из могилы Княжьей, В них — Мир Миров!» «Произрастают? Разве все земное Не подлежит Перерожденью в страшное Иное, Что означает смерть? И те колосья разве охранит От смерти Твердь?» «Не веришь? Но найдешь в моем саду Такие зерна. Я лишь тебя, мой ревностный, и жду. Тебе, кто слаб и сир, Открою средство от напасти черной — Извечный Мир!»

ПАЛОМНИЧЕСТВО

И я пошел, пошел я наугад За идеалом. И в жар пошел, и в хлад. Я медлил над Отчаянья Провалом, А наверху вздымалась, как беда, Спеси Гряда. И вышел я на Луг Воображенья. Он весь в цветах. О, дивное виденье! Но тут же, рядом, в десяти шагах — Врата Заботы. Я прокрался тенью Под адской сенью. И страсть легла пустыней предо мной! В Пустыне Страсти, Земной и неземной, Лишился я последней жалкой части Моих богатств, но ангела обрел. Тот вдаль повел. И вот он, вот он, Холм Святой Надежды! Вот Холм Души! Я открываю вежды — Но мрак вокруг, и слышится в тиши Лишь озерца замшелого шептанье. О, упованье!.. И пали слезы из ослепших глаз! И так воззвал я: «Ах! И на этот раз Я своего не вижу идеала! Ужель моя заветная мечта — Только тщета?» Холм обойдя, я двинулся и дале… Чу! Слышу крик: «Идешь путем печали, Идешь туда, где сгинешь через миг!» «Что ж, — отвечаю, — смерть — в Юдоли Дрожи — Лучшее ложе!»

РОБЕРТ ГЕРРИК{9}

ТЕМА КНИГИ

Пою ручьи и гомон птичьих стай, Беседки и цветы, апрель и май, И урожай пою, и рождество, И свадьбы, и поминки сверх того. Пою любовь, и юность, и мечту, И жарких вожделений чистоту, Бальзам и амбру, масло и вино, Росу и дождь, стучащийся в окно, Пою поток быстротекущих дней, И алость роз, и белизну лилей, И сумрак, что ложится на поля, И королеву фей, и короля, И муки Ада, и блаженство Рая, Побыть последним жаждую сгорая.

КОГДА СЛЕДУЕТ ЧИТАТЬ СТИХИ

С утра мы трезвы и разумны, поэтому срам — Святые заклятья стиха повторять по утрам. Лишь те, что свой голод насытят, а жажду зальют, Слова колдовские пускай говорят и поют. Когда рассыпает веселые блики очаг, А в пламени лавра сгорает докучливый мрак, И подняты тирсы, и песен вакхических зов Кругами, кругами расходится до полюсов, И властвует Роза,[38] и каждый, кто зван, умащен, — Пускай вам читает стихи мои строгий Катон.

ПЛЕНИТЕЛЬНОСТЬ БЕСПОРЯДКА

Как часто нам пленяет взор Небрежно-женственный убор! Батист, открывший прелесть плеч, Умеет взгляд к себе привлечь; Из кружев, сбившихся чуть-чуть, Мелькнет корсаж, стянувший грудь, Из-под расстегнутых манжет Оборка выбьется на свет, И юбок пышная волна Под платьем дерзостно видна, А распустившийся шнурок — Для глаза сладостный намек. По мне, так это во сто крат Милей, чем щёгольский наряд.

ДИАНЕМЕ

Не льститесь блеском ваших глаз, Подобных звездам в этот час; Не льститесь, нас обворожив, — Вам незнаком любви призыв; Не льститесь, что влюбленным нам Дыханье ваше — как бальзам. Когда любимый ваш рубин, Что оттеняет щек кармин, Вдруг станет тусклым, как стекло, То знайте — все для вас прошло.

КОРИННА ВСТРЕЧАЕТ МАЙ

Вставай, вставай, гони постыдный сон, Парит на крыльях света Аполлон, Аврора, радостно юна, Мешает краски и тона. Молю, коснись ногой босой Травы, обрызганной росой. Уж час, как солнцу молятся цветы, Неужто до сих пор в постели ты? Взгляни, сонливица, в окно, — Пичуги славят день давно И обещают счастье нам… Проспать такое утро — срам. Все девушки, хоть смейся, хоть вздыхай, До жаворонка встали славить Май. Не зря листва свежа и зелена, В зеленое оденься, как весна. Конечно, нет алмазов тут, Зато тебя росинки ждут, И может ласковый рассвет Из каждой сделать самоцвет, А кроме них, получишь нынче ты Нить жемчуга волшебной красоты, Коль отыскать успеем мы Ее в кудрях росистых тьмы, Покуда в дрему погружен Сиятельный Гиперион. Молитв сегодня долго не читай, — Господь простит, ведь мы встречаем Май. Смотри, дивись, не верь своим глазам, — Подобны стали улицы лесам, Гулянье на поле пустом, Ветвями убран каждый дом, Везде листва, любая дверь Подобна скинии теперь. Боярышник цветет, горяч и ал, Как будто он и впрямь любовь познал… Ужели этой красоты Решишься не увидеть ты? Скорей, ты знаешь, что указ Спешить обязывает нас. Прекрасен мир, как божий светлый рай, Коринна, о, как сладко встретить Май! И юноши и девушки теперь О сне забыли, милая, поверь. Цветет боярышник для всех, — Не полюбить сегодня — грех. Одни, едва уйдя в лесок, Урвали сладкий свой кусок, Другие обручились в этот день, И лишь тебе одной подняться лень. У всех под цвет листвы наряд, У всех глаза огнем горят, Не счесть спешащих под венец, И ласк, и слез, и, наконец, Ночных визитов в дом или в сарай… Коринна, здесь умеют встретить Май! И нам бы встретить Май в расцвете сил, Чтоб он своим безумьем заразил И сладко одурманил нас, — Нельзя проспать рассветный час И жизнь свою. Проходят дни, За солнцем вслед спешат они И в прошлое уходят навсегда, Как дождь, как снег, как талая вода. Уйдем когда-нибудь и мы В рассказ, в напев, под полог тьмы... Любви, что жжет и греет нас, Беречь не стоит про запас, — Пока мы не состарились, давай Пойдем вдвоем встречать веселый Май.

ВЕСЕЛИТЬСЯ И ВЕРИТЬ ПРЕКРАСНЫМ СТИХАМ

Опять земля щедра, Как пиршественный стол. Раскрыть уста пора — Час Празднества пришел. Час Празднества пришел, Всем деревам даря Браслеты пышных Смол — Густого Янтаря. Час Розы наступил. Арабскою Росой Виски я окропил И лоб смятенный мой. Гомер! Тебе хвала! Настой заморский смел! Хоть чара и мала, Ты б от нее прозрел. Теперь, Вергилий, пей, Пригубь хотя б глоток! Один бокал ценней Всего, чем щедр Восток. Продли, Овидий, пир! Так аромат силен, Что Носом стал весь мир — Недаром ты Назон. Сейчас, Катулл, вина Я выпью в честь твою. Бутыль опять полна — За Третью Музу пью. О Вакх! Я пьян совсем. Пожар свой охлади! Не то Венок твой съем И Жезл — того гляди! От жажды чуть дышу — На стену впору лезть. Бочонок осушу В твою, Проперций, честь. Реку вина, Тибулл, Я посвящу тебе… Но в памяти мелькнул Стих о твоей судьбе. Что плоть, мол, сожжена, Осталась лишь зола И Урна не полна — Так горсточка мала. Но верьте: Жизнь — в стихах. Их пламя пощадит, Когда развеют прах Людей и Пирамид. Всех Живших Лета ждет, Удел всего — Конец. Лишь Избранных спасет Бессмертия венец.

СОВЕТ ДЕВУШКАМ

Кто ценит свежесть нежных роз, Тот рвет их на рассвете, Чтоб в полдень плакать не пришлось, Что вянут розы эти. Сияньем солнце вас манит, Светло оно и свято, Но чем короче путь в зенит, Тем ближе час заката. Завидны юность и любовь, Однако, недотроги, Глаза тускнеют, стынет кровь, И старость на пороге. Вам надо замуж поскорей, Тут нечего стыдиться, — И роза, став на день старей, В петлицу не годится.

ДИВЕРТИСМЕНТ, ИЛИ КОНЕЦ

Устав от ярости морской, Баркас мой обретет покой, Коль скоро я на берегу Найти спасение смогу. Хотя корабль подгнил слегка, В цветы оденьте старика, — На суше он пловец хороший… Ликуйте, хлопайте в ладоши! Был спорен первый акт и бурен, Пусть будет хоть финал бравурен.

К ИВЕ

Любовь утративших лишь ты Жалеешь искони. Похоронив свои мечты, Венки плетут они. Когда надежда чуть жива, А радость далека — Вдвойне печальна голова Без твоего венка. И если кто-то, взяв свое, Любимой пренебрег, Одна утеха у нее — Печальный твой венок. В тени ветвей твоих любой, Кому любить невмочь, Укрыться может — и с тобой Вдвоем проплакать ночь.

ГОСПОЖЕ ЕГО СЕРДЦА, АНТЕЕ

Велите жить — молясь на вас, Приближусь к небесам: Велите полюбить — тотчас Дарую сердце вам. За вашу щедрость — чистотой И верностью воздам; Все лучшее в том сердце — той, Кого люблю я, — вам. Велите сердцу вам служить — Поверю ли словам? Велите сгинуть — как мне быть? — Уйду покорный вам. Велите плакать — если слез Не выдержать глазам, То сердце тут же ливнем грез Меня привяжет к вам. Велите мне скорбеть — приду Не к вашим ли стопам? Велите умереть — паду С восторгом, верен вам. О, сердце, жизнь, любовь моя, Души смятенной храм! И смерть, и жизнь во мне, и я Подклонны только вам.

ГОСПОДЕНЬ ВОИН

Готов он встретить бед грядущих рать, Он не боится мучеником стать; Очаг он оставляет и покой, Заслышав хриплый вой волны морской; В его руках всегда щедра земля, А при дворе он — совесть короля, И не прочтет в глазах его толпа, Лицом или спиной к нему судьба. Он сам себе надежная броня, Ни ночи не боится он, ни дня, Судьбе удары возвращает он, Как будто впрямь из камня сотворен. Другим он сострадает, но навряд Прольет слезу, коль будет сам распят… Чтоб не было для истины препон, Он жизнь отдаст, — господень воин он.

НА МАСТЕРА БЕНА ДЖОНСОНА

Скончался Джонсон, лучший наш поэт, — Сандалиям отныне места нет Среди котурнов, и едва жива Былая слава — нищая вдова. Театр растлен, изящества лишен, Не ходит, а вышагивает он, Не говорит, а воет и пищит, — Любое слово там по швам трещит. Ни гений дерзкий, ни восторг святой Не озаряют зал полупустой. Грядет година горьких перемен — Овации не сотрясают стен, Зевотно, рвотно действие течет, Зато везде невежеству почет. Тебе знаком тупиц партерных пыл, «Алхимик»[39] твой освистан ими был; Позор им! И молчать резона нет, Ведь остроумье погасило свет, И будет спать, не видя ничего, Коль скоро не разбудишь ты его.

СВОБОДА

Людей от бед любого рода Умеет исцелять природа, Покуда есть у них свобода. А отними ее — и что ж, Весь мир погибнет ни за грош.

ПЕСНЯ БЕЗУМНОЙ ДЕВЫ

Ах, сэр, благослови Христос И утро голубое, И космы всклоченных волос, Покрытые росою; Благослови и первоцвет, И каждую девицу, Что от меня кладет букет На милую гробницу; И вас, мой добрый кавалер… Но ах, какая жалость — Вы упустили муху, сэр, А с ней любовь умчалась. Но муха укусила вас, И взоры ваши дики… Нет-нет, любовь лежит сейчас Под грядкой земляники; Томится холодом земли, Недвижностью, молчаньем; А вы бы оживить могли Ее одним лобзаньем. Но, сэр, помягче, понежней — Не то ей будет больно; Нельзя же обращаться с ней Все время своевольно! Оплел бедняжку первоцвет; Эх, вам бы постараться Ее вернуть… Но тут запрет, И нам не увидаться.

СЕБЕ САМОМУ

Видно, не любил я сроду: Не пришлось ни разу мне Распинать себя в угоду Девушке, вдове, жене. Ни одной прекрасной даме В жертву не принес я чувств, С благородными цветами Не сравнил желанных уст. И не увядал в разлуке, Подражая остальным, Не ломал от горя руки, Не был от любви больным. Не носил я власяницы И постов не соблюдал, Не ходил во храм молиться, Чтоб господь печаль унял. И доволен тем, что страсти, Оставаясь в стороне, Ни всецело, ни отчасти Не разбили сердца мне.

САВАН

Приди, в тебе вино и мед Моих острот, Очарованье, слава, честь Всего, что есть, Моих намерений венец И мой конец. Вся жизнь овеяна тобой, О саван мой! Я завершил безбрачный путь — Женой мне будь. В земле мы оба обретем Покой и дом. Там вожделения и страсть Теряют власть, И там никто не будет впредь Желать и сметь, Там боль забыта навсегда, Там нет стыда, Там нет ни тюрем, ни оков — Там нет рабов, И там над страждущей вдовой Взойдет покой, Там неудачника не ждут Тюрьма и суд, Там Лорда-канцлера дела Сгорят дотла, Там пэры — главари палат Бездумно спят, И суд по мелочным делам Не нужен там, Там все уравнены в правах: Все тлен, все — прах, Там всех вельмож смирит земля И короля! Фортуны там забыта роль, Там всяк король, Там каждому дана постель И колыбель… Как платья, сброшенные с плеч, Должны мы лечь, Чтоб неизношенными встать В свой день опять. Все скрытое да узрит свет, — Гласит завет, И нас однажды призовут На божий суд. Платон исчислил: час пробьет В далекий год.

ЦВЕТАМ САДОВЫХ ДЕРЕВЬЕВ

Зачем отрадным обещаньям Настоль вы неверны? Кем вы принуждены Пасть в юности с улыбкой нежной На белоснежный Алтарь весны? Ужели нашим ожиданьям Всегда такой исход — Терять вас каждый год? Как жаль, что вас само цветенье В распад и тленье Тотчас ведет. Но вы нас подарили знаньем: Поведали о том, Что смерть во всем живом; Как вы когда-то, листья ныне Лежат на глине В саду пустом.

К СУДЬБЕ

Круши меня — я, беспечален, Усядусь посреди развалин. Дери на клочья — все равно, В беде терпенье мне дано. Мой жалкий вид осмей победно; Беги, как от заразы вредной; Хоть сделай чучелом — а все ж Меня ничем ты не проймешь.

К СВОЕЙ СОВЕСТИ

Могу ль я не грешить, когда Ты — Главный секретарь суда? Не умолять о снисхожденье При легком правонарушенье? Уж так тебя я улещу, Так пыль в глаза тебе пущу, Что сделается безобиден Грешок мой — и совсем не виден. Дар ослепляет мудреца; Других свидетелей, истца Не слушай, получивши взятку, И Память призови к порядку. И не скрипи своим пером Во тьме, в безмолвии ночном; Дай мне немного порезвиться, Ведь я мужчина, не девица. Нет, так не будет; это — гнусь! Отныне я тебе клянусь С пути благого не сбиваться, Тебя, Судьи, не опасаться.

ПРОЩАНИЕ МИСТЕРА РОБЕРТА ГЕРРИКА С ПОЭЗИЕЙ

Так под луной любовники украдкой Едва вкусят восторга страсти краткой, Из милых уст опьянены на миг Дыханьем роз, фиалок и гвоздик, Едва пошлют воздушное лобзанье Жемчужине ночного мирозданья, — Как тут их друг у друга отнимать Бежит жена ревнивая, — иль мать С крыльца гремит ключей унылой связкой, — И те, несчастные, поспешной лаской Покажут вдруг, как туго им пришлось: Вдвоем нельзя и невозможно врозь. Вот так и мы перед разлукой хмурой; Влюбленные нам родственны натурой — Мы так же гнали прочь железный сон, Когда в окно влетал вечерний звон — Нет, полночь — нет! — мы были своевольней, — Когда рассвет вставал над колокольней, Мы, бодростью превосходя рассвет, С восторгом слали солнцу дня привет И пили, общим пламенем объяты, За девять тех,[40] которым Феб десятый; В вакхическом безумстве мы несли Сердца и души вихрем вкруг земли, В венце из роз, в испуге, в изумленье От своего хмельного исступленья; Да, я ширял, как пламенный дракон, Но к дому невредимым возвращен. О наша всемогущая природа! Ты даришь огнь сынам людского рода, А с ним простор, насущный хлеб и честь, И воскрешенье от греха, и весть, Что воцарится над юдолью бренной Всеобщий радостный апрель вселенной, Когда все станут равными. Во прах Какие тысячи б сошли в веках И сколькие в грядущем миллионы — Но души смертных, одухотворенны Тобой, живут благодаря тебе И не сдаются злобе и судьбе. Гомер, Мусей,[41] Овидий и Вергилий Прозренья огнь поныне сохранили, И наши барды, милостью твоей, Тенями да не станут средь теней, Доколе свет для славы или слуха Хранит фанфару, и язык, и ухо; Но сей удел не для меня, о нет: Пред небом и душой я дал обет Весь пламень чувств, все совести движенья Вручить священническому служенью. Не жупел человечества, нужда, С тобою нас разводит навсегда, Взывая к здравомыслию, но знанье, Что я созрел для высшего призванья — Иначе б я давно утратил пыл И в сытом самомнении почил; Нет, бог природы новые отличья Готовит мне для вящего величья. Ты поняла? Ступай же; нет, постой, Ты слышишь речь, рожденную тоской, Ты видишь лоб, тоской изборожденный, — О, не таков ли на смерть осужденный, Когда в слезах, печалясь о былых И небывалых радостях земных, С товарищами он бредет куда-то, Откуда человекам нет возврата. И менестрель такой же бросил взгляд На Эвридику, шедшую сквозь ад, Каким тебя я каждое мгновенье Слежу с явленья до исчезновенья, Каким вотще взываю о любви И жажду удержать черты твои. Так Демосфен, велением собранья Навеки обреченный на изгнанье, Глядел назад и видел за кормой Дым очагов над Аттикой родной; Так Туллий,[42] не любовник, но свидетель Времен, когда почила добродетель, Глядел и тщился рок остановить Иль падший город взором уловить. Так, так я на тебя гляжу печально; А что любовь моя материальна, А не словесна лишь, то я принес Жемчужины моих замерзших слез — Бери, ступай неспешною стопою, К Пегасову направься водопою И на горе раздвоенной[43] узри Священных дев, которых трижды три, И осуши стыда и гнева чашу За братью прорицательскую нашу, И, опьянев, кляни хромых, слепых Балладников, коверкающих стих, Присвоивших твои алтарь и имя; О, преврати их чарами своими Вон тех в лягушек, а вот этих в змей, Таких-то — в крыс, а этаких — в свиней, Чтоб их обличье стало так отвратно, Что сущность даже глупому понятна. Последний поцелуй! Теперь иди; И я пойду, храня тебя в груди, Хотя не ты даруешь вдохновенье Для проповеди горнего ученья, Но муза новая. А ты, мой друг, Ей можешь пригодиться для услуг — Так будь во мне готова к сим заботам, Служанка, облеченная почетом. Благотворящих благость вводит в рай; Наш труд — венец земных трудов. Прощай.

ТОМАС КЭРЬЮ{10}

НЕТЕРПИМОСТЬ К ОБЫДЕННОМУ

Дай мне любви, презренья дай — Дай насладиться полнотой. Мне надо жизни через край — В любви невыносим покой! Огонь и лед — одно из двух! Чрезмерное волнует дух. Пускай любовь сойдет с небес, Как сквозь гранит златым дождем К Данае проникал Зевес! Пусть грянет ненависть, как гром, Разрушив все, что мне дано. Эдем и ад — из двух одно. О, дай упиться полнотой — Душе невыносим покой.

ПЕСНЯ

Не вопрошай, откуда нес В июле я охапку роз. В саду восточной красоты — В самой себе их множишь ты. Не вопрошай, где золотой Крупинок солнца вьется рой, Упав с надоблачных орбит, — Им шелк волос твоих горит. Не вопрошай, зачем с ветвей, К кому слетает соловей. Он ищет для своих рулад То, чем твой голос так богат. Не вопрошай, зачем, куда, Откуда падает звезда. Спроси глаза — в твоих глазах И звезд не счесть, как в небесах. Не вопрошай, в краю каком Пред смертью Феникс вьет свой дом. В благоухающую грудь К тебе летит он, чтоб уснуть.

НЕБЛАГОДАРНОЙ КРАСАВИЦЕ

Нет, Селья, гордость успокой! Моим пером ты знаменита, Не то была бы ты с толпой Красоток уличных забыта. Мой каждый стих дорогой роз Тебя, чертенка, к славе нес. Соблазна мощь — не твой удел, Но я твой возвеличил жребий, Твой стан, твой взор, твой голос пел, Звезда в моем, не в общем небе. И виден твой заемный свет Тому лишь, кем он был воспет. Так не грози! В единый миг Тебя верну я в неизвестность. Глупцу — мистический твой лик, А мне нужна твоя телесность. Все покрывала с Правды сняв, Поэт лишь ею мудр и прав.

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ДОКТОРА ДОННА[44]

Когда, великий Донн, ты сбросил жизни узы, Ужель не в силах мы у овдовевшей музы Извлечь Элегию — тебе на гроб венок? Как верить в эту смерть, хоть прах на прах твой лег Унылой прозою, такой же скучной, серой, Как та, что поп-лохмач сбирает полной мерой С цветка Риторики, сухой, как тот песок, Что мерит ей часы, тебе же — вечный срок От часа похорон. Ужель нам изменили И голос наш, и песнь, и если ты в могиле, Так уж ни смысла нет у языка, ни слов? Пусть Церковь плачется, ее прием не нов: Уставы, догматы, в доктринах постоянство И следованье всем заветам христианства. Но пламенем души, отзывчивой всему, Умел ты землю жечь, сияньем делал тьму, Противодействовал насилующим волю Священным правилам, но дал излиться вволю Растроганным сердцам. Ты в истины проник, Чей, только разумом постигнутый язык, Для чувств непостижим и чужд воображенью. Тот жар, что был присущ дельфийскому служенью И хорам жертвенным, тот жар, что Прометей Своим огнем зажег, в сумбуре наших дней На миг сверкнул и что ж, потух в твоей могиле. Сад муз очистил ты, что сорняки глушили, И подражательство как рабство упразднил Для свежих вымыслов. Тобой оплачен был Наш век, скупой банкрот, лишенный постоянства: Бесстыдный плагиат, восторги обезьянства, Тот стихотворный пыл, что воровством силен, Когда сподручно все — Пиндар, Анакреон, И нет лишь своего, где всяческие штуки, Двусмысленная смесь фиглярства и науки, И все то ложное, что нам, куда ни кинь, И греческий дает в избытке, и латынь. Ты стал, фантазией неслыханной владея, В мужской экспрессии соперником Орфея И древних, кто ценней для наших дураков, Чем золото твоих отточенных стихов. Ты им богатства нес, чтобы для рифм унылых Не тщились разгребать руду в чужих могилах, Ты — первый навсегда, владыка меж владык, Хотя б менялось все — и век наш, и язык, Скорей для внешних чувств, и то лишь редко, стройный, Еще тебя он ждет, венец, тебя достойный. Лишь силою ума сумел ты, как никто, Преобразить язык, пригодный лишь на то, Чтоб косностью своей и грубостью корсета Противиться перу великого поэта, Который избегал аморфных, зыбких фраз. Противники твои, явившись раньше нас, И поле замыслов чужих опустошая, Лишь тень оставили былого урожая. Но и с пустых полей своей рукой, поэт (И меж заслуг твоих заслуги меньшей нет!), Ты лучшее собрал, чем были бы велики Минувшие века и всех времен языки. Но ты ушел от нас, и был безмерно строг Для стихотворного распутства твой урок. Теперь в их болтовню вернутся те же боги, Которым ты закрыл в поэзию дороги, Как справедливый царь. Начнут то здесь, то там Стихи Метаморфоз мелькать по всем листам. Запахнет все враньем, и новым виршеплетством Заменится твой стих, рожденный благородством, И старым идолам новейший ренегат Поклонится, вернув забытый строй баллад. Прости, что я прервал высоких строф подобьем Молчанье скорбное перед твоим надгробьем, Благоговейный вздох, что был — хвала судьбе! — Скорей, чем слабый стих, элегией тебе, — Безмолвным откликом души на увяданье, На гибель всех искусств, чье позднее влиянье Еще хранит мой стих. Уже, и хром и крив, Он задыхается, себя же утомив. Так колесо, крутясь, не прекратит движенье, Когда отдернута рука, чье напряженье Дало ему толчок, — его слабеет ход И замедляется, а там, глядишь, замрет. Так здесь, где ты лежишь, недвижный и суровый, Я водрузил в стихах тебе венец лавровый, И пусть позорит он, пусть будет он плевком На тех, кто подползет, как тать ночной, тайком, Чтоб обокрасть тебя. Но больше я не стану Оплакивать твой прах, тревожить нашу рану, Твоим достоинствам ведя хвалебный счет. В одну элегию он просто не войдет, И мне не выразить величие такое. Ведь каждое перо найдет в тебе другое. И где художник тот, иль скульптор, иль поэт, Что в силах исчерпать такой, как ты, сюжет? Для полноты похвал нужны другие сроки, Я ж эпитафией закончу эти строки: Здесь погребен король, кому судьба сама Дала всемирную монархию ума. Первосвященник здесь, вдвойне угодный Небу, Двоим отдавший труд: Всевышнему и Фебу.

ВЕСНА

Зима прошла, и поле потеряло Серебряное в искрах покрывало; Мороз и вьюга более не льют Глазурных сливок на застывший пруд; Но солнце лаской почву умягчает, И ласточке усопшей возвращает Дар бытия, и, луч послав к дуплу, В нем будит то кукушку, то пчелу. И вот щебечущие менестрели О молодой весне земле запели; Лесной, долинный и холмистый край Благословляет долгожданный май. И лишь любовь моя хладней могилы; У солнца в полдень недостанет силы В ней беломраморный расплавить лед, Который сердцу вспыхнуть не дает. Совсем недавно влекся поневоле К закуту бык, теперь в открытом поле Пасется он; еще вчера, в снегах, Любовь велась при жарких очагах, — Теперь Аминта со своей Хлоридой Лежит в сени платана; под эгидой Весны весь мир, лишь у тебя, как встарь, Июнь в очах, а на сердце январь.

РИЧАРД КРЭШО{11}

ПОЖЕЛАНИЯ

(К воображаемой возлюбленной)

Где отыщу я ту, Что претворит мою мечту В реальную, живую красоту? Пока она — увы — В чертоге горней синевы Укрыта сенью ласковой листвы. Пока она Судьбой Не призвана идти земной тропой, Травы не смяла легкою стопой. Ее доселе Бог Кристальной плотью не облек, Светильник гордый духа не возжег. О грезы, в мир теней Летите, прикоснитесь к ней Воздушного лобзания нежней. Что ей изделие ткача, — Атлас, струящийся с плеча, Шантильских кружев пена и парча? Что — колдовской обман Шелков, обвивших стройный стан, Безжизненных улыбок и румян? Что — веер, блеск тафты, — Когда прекрасны и просты Без ухищрений девичьи черты. Вот образ, чья краса Свежа, как вешняя роса, Его омыли сами небеса, — Твои черты легки, Не нужен мел и парики Творению божественной руки. Твоих ланит цветы Нежны, лилейны и чисты, И легковейны дивные персты. Румянец твой знаком Скорее с маковым цветком, Чем с пудрою и алым порошком. А на устах чуть свет Лобзание запечатлел поэт, Но так же ярок их пунцовый цвет. Глаза твои горят, Как затканный алмазами наряд, Но драгоценен искренностью взгляд. Мерцание очей Затмит созвездия ночей, Блеск благодатный солнечных лучей. Златые волоса Свила жемчужная лоза, Рубинами разубрана коса. Но прядей блеск сильней, Чем своевольный свет камней, Играющий среди златых теней. Рубин играет и горит В живом огне твоих ланит, И свято каждый перл слезу хранит. В душе покой, трикрат Хранит он лучше звонких лат От стрел любви, разящих наугад. У лучезарных глаз Опасных стрел велик запас, Но лук любви достать — не пробил час. Пленительно юна Улыбка, что тебе дана, И прелести таинственной полна. И рдеет в розах щек Не пламень грешный и порок, А скромности летучий огонек. Любуюсь простотой забав, Где, незатейлив и лукав, Проявлен твой невинно-милый нрав. Я вижу трепетный испуг, Тот нежный страх в кругу подруг, Когда невесту ночь настигнет вдруг; И каплею росы Блеснувший след ее слезы В прощальные предбрачные часы; И утра пастораль, Что не взяла полночную печаль В блистающую завтрашнюю даль. Тех ясных дней лучи, Как пламень мысли, горячи, Их лучезарный свет кипит в ночи. Ее ночей сапфир Еще прозрачней от любовных лир, Еще синей во тьме, объявшей мир. Я знаю, жизни круг Замкнет душа ее без мук И встретит Смерть словами: «Здравствуй, Друг». Поток ее бесед, Как Сидни солнечный сонет,[45] В седины зим вплетает майский цвет. В домашней ли тиши, В беседке ли, в лесной глуши — Живителен покой ее души. Когда от счастья ей светло, — Небес озарено чело, И ночь крылатой сенью гонит зло. Вот облик твой, что мной воспет, Дитя природы! Много лет Пусть он корит естественностью свет. Твоим поэтом и певцом, Твоим единственным льстецом Да внидет добродетель смело в дом. Познай же благодать Твоим достоинствам под стать, А большего нельзя и пожелать.

ГИМН ВО СЛАВУ И ВО ИМЯ ВОСХИТИТЕЛЬНОЙ СВЯТОЙ ТЕРЕЗЫ,ОСНОВАТЕЛЬНИЦЫ РЕФОРМАЦИИ СРЕДИ БОСОНОГИХ КАРМЕЛИТОВ,МУЖЧИН И ЖЕНЩИН,ЖЕНЩИНЫ АНГЕЛЬСКОГО ПОЛЕТА МЫСЛИ, МУЖЕСТВА, БОЛЕЕ ДОСТОЙНОГО МУЖЧИНЫ, ЧЕМ ЖЕНЩИНЫ,ЖЕНЩИНЫ, КОТОРАЯ ЕЩЕ РЕБЕНКОМ ДОСТИГЛА ЗРЕЛОСТИ И РЕШИЛАСЬ СТАТЬ МУЧЕНИЦЕЙ[46]

Любовь вершит судьбу людей, И жизнь и смерть подвластны ей. И вот, чтоб это доказать, Возьмем не тех, в ком рост и стать, Не тех, кому ценою мук Принять корону в лоно рук И божье имя в смертный час Произнести без лишних фраз, Не тех, чья грудь как трон любви, В поту омытой и крови; Нет, мы возьмем пример иной, Где храм воздушный, неземной В душе у девочки возник, Где юной нежности родник. Умеет вымолвить едва Ребенок первые слова, Но мнит уже: что вздохи длить, Дай смерти гордый лик явить! Любовь со смертью — два крыла, Но где ей знать — она мала, — Что ей пролить придется кровь, Чтоб проявить свою любовь, Хоть кровью, что должна истечь, Не обагрить виновный меч. Ребенку ль разобраться в том, Что предстоит познать потом! Сердечко словно шепчет ей: Любовь всех-всех смертей сильней. Тут быть любви! Пускай шесть лет Прошли под страхом разных бед И мук, что всех ввергают в дрожь, — На всех страдалец не похож, Одной любовью создан он, От прочих смертных отделен. Любовь у девочки в душе! Как жарко бьется кровь уже Желаньем смерти и страстей! Ей — кубок с тысячью смертей. Дитя пылает, как пожар, Грудь слабую сжигает жар, И ласки, что ей дарит мать, Никак не могут страсть унять. Коль дома ей покоя нет, То ей мирской оставить свет И в мученичество уйти, И нет иного ей пути.

НА ПОДНОШЕНИЕ ДАМЕ СЕРДЦА КНИГИ ДЖОРДЖА ГЕРБЕРТА ПОД НАЗВАНИЕМ «ХРАМ ДУХОВНЫХ СТИХОТВОРЕНИЙ»

Строки, что прельстят ваш взгляд, Высшую любовь хранят. Мысль о блеске ваших глаз Герберта влекла не раз. Пусть вам мнится: в томе этом — Ангел, спрятанный поэтом. Тот, кто пчелке малой рад, Ловит утра аромат. В церкви вас узря украдкой, Всяк познает трепет сладкий. Вам дарит цвет души поэт, Чтоб вы узнали горний свет. Вас он знакомит с высшей сферой, Где всех одной измерят мерой. Я б сказать вам смело мог: В ткани гербертовских строк Плод моих душевных мук Вам кладу в святыню рук.

ПАСТУШЬЯ ПЕСНЬ СПАСИТЕЛЮ

«Ты — в сладостной тиши росток, Повлекший вековечный день. Ты засветившийся восток, Рассеявший ночную тень. Ты зрим, — и мы хвалу поем, Ты зрим в сиянии своем». Но что сия юдоль скорбей Пришельцу звездному дала? Пещеру в несколько локтей И место около вола. С небесною — земная рать Воюет, чтоб у ложа встать.

ПЫЛАЮЩЕЕ СЕРДЦЕ[47]

(Над книгой и изображением святой Терезы)

О Сердце благородное, живи В словах неувядающей любви! Всем языкам, народам, расстояньям Явись одним слепительным пыланьем; Гори — и жги; погибни — и восстань; Скорби — и мучь; кровоточи — и рань; В бессмертном ореоле вечно шествуй, Зовя к страданию и совершенству; Борись — и, умирая, побеждай; И мучеников новых порождай. О факел мой! примером светоносным Восторжествуй над этим сердцем косным; Разящей силой слов, лучами дня, Прорвав броню груди, ворвись в меня И унеси все то, что было мною, — С пороками, с греховной суетою; Как благо, я приму такой разбой, Как щедрый дар, ниспосланный тобой. Молю тебя и заклинаю снова — Наитьем твоего огня святого; Орлиной беспощадностью речей — И голубиной кротостью твоей; И всем, что претерпела ты во имя Любви и веры, муками твоими; Огромной страстью, жгущей изнутри; Глотком последней, пламенной зари; И поцелуем тем, что испытала Душа, когда от тела отлетала, — Его блаженством полным, неземным (О ты, чей брат — небесный серафим!) Молю тебя и заклинаю снова: Не оставляй во мне меня былого; Дай так мне жизнь твою прочесть, чтоб я Для нового воскреснул бытия!

ГЕНРИ ВОЭН{12}

ПТИЦА

Всю ночь со свистом буря продувала Твой нищий дом, где вместо одеяла Крылом ты прикрывался. Дождь и град (Который и для наших крупноват Голов) всю ночь по прутьям барабанил И только чудом не убил, не ранил. Но снова счастлив ты, и в упоенье Слагаешь гимн благому Провиденью, Чьей мощной дланью ветер усмирен, А ты — живым и здравым сохранен. И все, кому урок пришелся внове, Сливаются с тобой в хор славословий. Холмы и долы начинают петь, Речь обретают листья, воздух, волны, И даже камни вторят им безмолвно — Не зная, как журчать и шелестеть. Так, вместе с Утром, рассветают сами Молитвы и хвалы под небесами. Ведь каждый — малым небом окружен, Душа — всегда подобие планеты, Чей свет, хотя и свыше отражен, Творит свои закаты и рассветы. Но, кроме этих светлых, добрых птах, Заутреню звенящих над полями, Есть птицы ночи, сеющие страх, С тяжелыми и мрачными крылами. Когда заводят филин и сова Зловещие ночные разговоры, Золой и пеплом кроется трава, И черной тиной — светлые озеры. Ни радости, ни света, ни весны — Пока Заря не брызнет с вышины!

ВЕНОК

О ты, чья жизнь блистает и цветет, Над кем горит счастливая звезда, Кого краса подруги хрупкой ждет, — Ты мой рассказ запомни навсегда. Когда в мой двадцать первый год Свободу я обрел, — Я был тогда игрок и мот, И мрак в мой дом вошел. Я жадно кинулся в разгул, Я слушал страсти зов, Я в наслаждениях тонул Средь ярых игроков. Но знал ли я, судьбу дразня, Сомнения глуша, Что может пламя сжечь меня Иль так болеть душа? И ложь, и гордой славы взлет, И горький мой обман — Таков был всех восторгов плод, Мой золотой туман. В своей груди весну я нес, Ее цветы собрав; Венчал себя гирляндой роз Мой безрассудный нрав. Уже я славой мог блеснуть, Но встретил мертвеца, Который знал мой грешный путь С начала до конца. Как глуп и безрассуден ты, — Сказал мертвец в сердцах: Те сорванные днем цветы Истлеют ночью в прах. О, мир цветов — он гибнет точно в срок. И если хочешь ты иметь живой венок, Не торопи цветов безвременный конец — Тогда ты обретешь божественный венец.

УХОД

Благословенна память дней Блаженной младости моей, Когда я знать еще не мог, Зачем живу свой новый срок; Когда душа, белым-бела, Была еще превыше зла; Когда мой дух не позабыл, Кого так трепетно любил, Спеша хотя б на краткий миг Узреть творца державный лик; Когда душе светло жилось, На злате облака спалось, И в каждой малости земной Являлась вечность предо мной; Когда язык, рассудку нов, Не испытал соблазна слов, — И чувств моих немую речь Я не умел на грех обречь, Из плена плоти услыхав Бессмертья зов, как голос трав. О, мне б минувшее вернуть, Опять вступить на древний путь! Туда, к равнине, где впервой Я бросил лагерь кочевой, Туда, где видится вдали Тот город Пальм моей земли! Увы, пьяна вином невзгод, Душа туда не добредет… Другие пусть вперед спешат: Мое «вперед» ведет назад. Но все равно: пускай не я — Мой прах вернется в те края.

МИР

1