Помоги проекту - поделись книгой:
С. ГЕНЗБУР: Это был... планировался сборник стихов.
БАЙОН: К песням? Неопубликованным?
С. ГЕНЗБУР: Я же сказал «стихи». Я не сказал «текссссты»! Я был сочинителем тексссссстов! Но поэтом я не был. Хотя иногда... приближался. Да, у меня были «приближения». Но чтобы опубликовать стихи... Ах нет! Чуть не забыл: в девяностом году у меня все-таки вышел сборник. Я и забыл... из-за провала.
БАЙОН: Из-за провала?
С. ГЕНЗБУР: Не только в черепе, но и в памяти...
БАЙОН: А в жизни у тебя был «твой» поэт?
С. ГЕНЗБУР: Нет. Было одно стихотворение у Набокова, в «Лолите». «Гейз». А потом один сонет у Эредиа[91]. И у Рембо... Это скорее был калейдоскоп. Я не зацикливался на чем-то одном. Или все-таки нет: была великолепная книжка у Франсиса Пикабиа. Он подарил ее очень дорогому другу, такой маленький буклетик под названием «Иисус Христос Расфуфыренный»[92]... Это он говорил: «Я, сударь, наряжаюсь в человека, чтобы быть ничем».
БАЙОН: Расфуфыренный Иисус, неплохо...
С. ГЕНЗБУР: Тупость человеческих существ, живых людей: они проходят мимо гениев, как проходят мимо дворника-африканца.
БАЙОН: Значит, гений не может быть дворником?
С. ГЕНЗБУР: Нет.
БАЙОН: Не является ли отличительной чертой гения то, что он получает признание уже после смерти? (Звон бокалов.)
С. ГЕНЗБУР: Чистая логика. Одержимому мечтателю остается лишь самоубийственный демарш. Который, кстати, я успешно реализовал в девяностом году. (Шипение пены.) Да... (Выдерживает паузу для достижения большего эффекта.) Ведь не исключено, что тот тип меня тогда застрелил не насмерть.
БАЙОН: Ах вот как?!
С. ГЕНЗБУР: Да. В этом деле был еще постскриптум. На самом деле он меня не убил. Я просто отправился навестить свою собаку, а за это время знаменитый хирург извлек из меня пулю и... Да, я совсем забыл об этом эпизоде. Ведь вторая пуля, которую я получил, это... ее я пустил себе сам. Да, я в этом уверен! Я выстрелил себе в рот.
БАЙОН: Вот это да! И много времени прошло между этими выстрелами?
С. ГЕНЗБУР: Да. Пятнадцать лет.
БАЙОН: Хорошо. Вернемся к Эдгару Аллану По[93].
С. ГЕНЗБУР: Вот почему этот сборник стихов, — теперь я все вспомнил — вышел в девяносто... втором.
БАЙОН: Только что ты говорил, что в девяностом...
С. ГЕНЗБУР: В восемьдесят девятом. В восемьдесят девятом я хотел его издать, но тут произошел этот... несчастный случай. С почти смертельным исходом. (Смех.). Вот это класс! А в девяносто втором мой издатель получил от меня стихи. Какое-то время ушло на вычитку корректуры — я послал текст в октябре, — а в феврале сборник был готов. Тиражом в... Пикабиа напечатал четыре тысячи, а я... шестьдесят тысяч.
БАЙОН: И это называлось «Предпоследняя подача»... Таким же был и По. Его раздражала одна лишь мысль о том, что он не сумеет умереть «как следует». Что его похоронят живьем.
С. ГЕНЗБУР: Что смерть у него не получится. Есть такая прелюдия у Рахманинова: там какой-то мертвец разрывает свой саван.
БАЙОН: Кстати, так похоронили уйму людей. Нашли даже доказательство того, что в гробу они просыпались: руки у них были изъедены...
С. ГЕНЗБУР: Изголодались...
БАЙОН: В то время верили в электрокардиограммы. Теперь все усовершенствовано.
С. ГЕНЗБУР: Ага. Ага. Все на мази... в крови и в грязи.
БАЙОН: Удачная заключительная фраза.
С. ГЕНЗБУР: «Все на мази»... многоточие, «в крови и в грязи».
БАЙОН: А ты успел сочинить похоронную музыку?
С. ГЕНЗБУР: Ой, подожди-подожди! Теперь я все вспомнил точно! С восемьдесят девятого по девяносто второй я был педерастом. Как раз во время третьей мировой войны.
БАЙОН: Значит, тебя все-таки...
С. ГЕНЗБУР: Да, я себя переборол. Раньше я боялся. Хотя нет, я не боялся, у меня не получалось быть счастливым.
БАЙОН: Или ты еще не до... не исчерпал того, что было раньше...
С. ГЕНЗБУР: И я радикально переметнулся. Как... Арагон[94]... Ой, виноват! Без имен!
БАЙОН: А разве он в восемьдесят девятом был еще жив?
С. ГЕНЗБУР: Гм. Но ведь в тридцать шестом — тридцать седьмом он и так уже был практически мертв! (Смех.) С тех пор вместо него фланировал его двойник.
БАЙОН: Как теперь говорят, его клон.
С. ГЕНЗБУР: Его клоун! (Смех.) Вот мы и вернулись к искусственным носам!
БАЙОН: Итак, во второй раз это было добровольно и предумышленно, и уже наверняка?
С. ГЕНЗБУР: О да. На сей раз я решил не полагаться на других и сделал все сам. И не подкачал.
БАЙОН: А после первого раза остались какие-нибудь последствия?
С. ГЕНЗБУР: Нет! Ну, идиотом я, по крайней мере, не стал!
БАЙОН: Нет, но, возможно, в результате этого тебя озарило...
С. ГЕНЗБУР: Это правда. То есть у меня в голове все вспыхнуло... И я сказал себе: «Ладно. Бабки надоели. Слава у меня есть. Перейдем к вещам серьезным. Например, к поэзии, которая является для меня наилучшим способом интеллектуальной эякуляции». Не кино, не музыка, а именно поэзия. Потому что она входит в мозг через глаз. А не через ухо.
БАЙОН: А это привилегированный орган чувств?
С. ГЕНЗБУР: Глазная сетчатка важнее ушной раковины. Если не считать близоруких.
БАЙОН: Итак, поэзия?
С. ГЕНЗБУР: Для человека это самое опасное, что можно представить. А значит, самое интересное. И куда действеннее, чем кок или гер.
БАЙОН: Удивительно, что ты не вспомнил о Малларме[95]. Это?..
С. ГЕНЗБУР: Ноль. Я упустил его из виду, и его тоже. Это правда; они на той же дистанции, что и я, но я двигаюсь быстрее. Это не гордыня. У меня был свой собственный маршрут, свой боевой путь. И на этом пути было несколько встреч... Рембо, Малларме, Гюисманс, По... Все те, кто мне повстречался...
БАЙОН: «Я — имперский закат, я — исход декаданса / Я вижу, как варвар грядет светловласый»[96] или...
С. ГЕНЗБУР: Да-да, именно так.
БАЙОН: Значит, ты так и не сочинил траурную музыку для своих похорон?
С. ГЕНЗБУР: Да ну ее! Нет. Без церемоний.
БАЙОН: Ладно. А какова была вторая мизансцена конкретно?
С. ГЕНЗБУР: В девяносто втором?
БАЙОН: Когда ты выстрелил себе в рот...
С. ГЕНЗБУР: Ах да!
БАЙОН: Где?
С. ГЕНЗБУР: В апартаментах типа люкс самого красивого отеля в мире, который называется «Ле Гритти». (Диктует по буквам.: «Гэ, Эр, И, два Тэ, И».) В Венеции. В итоге меня вынесли по служебной лестнице типа люкс, чтобы не беспокоить миллиардеров. Миллиардеров типа люкс.
БАЙОН: В какой период?
С. ГЕНЗБУР: Период Великой депрессии. Всеобщей депрессии! (Смех.)
БАЙОН: В каком месяце?
С. ГЕНЗБУР: Осенью. Я обожал осень.
БАЙОН: Как ты был одет?
С. ГЕНЗБУР: Я был в белом костюме. Без галстука. Белые брюки, белая рубашка. И белые носки.
БАЙОН: Однажды в каком-то фильме ты играл в белом костюме. Тебе надо было перейти лужу, и ты в нее шлепнулся плашмя...
С. ГЕНЗБУР: Ах да. Помню.
БАЙОН: Так ты, наверное, тогда репетировал свое самоубийство?
С. ГЕНЗБУР: Точно... Черт возьми, ну разумеется! (Презрительная гримаса.) О нет. Это — нет! Фи! Это уже слишком! (Смех.)
БАЙОН: В котором часу это случилось?
С. ГЕНЗБУР: В час пик... по алкогольной шкале. Смерть, как и любовь: всегда с шампанским.
БАЙОН: Или с абсентом. Ты мог бы доставать контрабандный абсент из Испании...
С. ГЕНЗБУР: Я пробовал... Но мне не удавалось.
БАЙОН: Но на этот раз, в виде исключения, неужели к тебе хотя бы мельком не прилетала «зеленая фея»?
С. ГЕНЗБУР: Нет. Даже на пять минут... «Bullshot»[97]: половина бурбона, половина водки. И пуля из золота. Нет, из платины!
БАЙОН: Как Потоцкий[98]?
С. ГЕНЗБУР: Ах да. Это уже было... Черт! Это уже было! Да, но я... но у меня была пуля «дум-дум»! Я отметился на славу. Я загадил апартаменты. Все их хоромы.
БАЙОН: Ты замарал лепнину на потолке?
С. ГЕНЗБУР: Я замарал потолки, ковры, сатиновую постель и даже весь будуар.
БАЙОН: А в этот момент в апартаментах, наверное, была какая-нибудь горничная?
С. ГЕНЗБУР: Нет, не горничная. Пять девчонок...
БАЙОН: Мм-м-м...
С. ГЕНЗБУР: Черт! Я ошибся... (Смех.) Я совсем забыл. Ну конечно же это были мальчишки!
БАЙОН: Ах вот как?
С. ГЕНЗБУР: А перед самим актом я, как Сарданапал[99], их всех поубивал.
БАЙОН: Это были эфебы или уже зрелые мужи?
С. ГЕНЗБУР: Ты спрашиваешь, чтобы поставить меня перед выбором: ебать или быть выебанным? (Смех.)
БАЙОН: Нет, нет, нет. Только чтобы выяснить, есть ли небольшая толика педерастии...
С. ГЕНЗБУР: Мм-м-м-м... Отроки... Гладко выбритые. Начисто. Надушенные. В нужных местах.
БАЙОН: Итак, их было пять?
С. ГЕНЗБУР: Нет... девять. Так интереснее. Девять.
БАЙОН: Почему девять?
С. ГЕНЗБУР: Потому что девятка... напоминает мужские гениталии. И шестерка тоже, но когда все как надо... Кстати, если я положусь на свою слабеющую память, как написано в «Соколове», мои любимые цифры — 3, 6 и 9. 3 — это попка... 6 — это эрекция. А 9 — это...
БАЙОН: Упадок. Вольно!
С. ГЕНЗБУР: И отлить.
Поделиться книгой: