Помоги проекту - поделись книгой:
С. ГЕНЗБУР: О, это да! Это здорово.
БАЙОН: А твой призрак спел бы «Марсельезу»?
С. ГЕНЗБУР: Спел бы, а потом показал бы всем средний палец.
БАЙОН: А тебе понравилось бы жить и, следовательно, умереть в другую эпоху?
С. ГЕНЗБУР: М-да, в 2028-м. Мне было бы сто лет. Хотя, нет. Я бы хотел пережить движение дада[61]. Думаю, в дадаистской эстетике я бы достиг успеха, в живописи и в поэзии. Это было сплошное высмеивание и абсолютный цинизм.
БАЙОН: По поводу отсылок: можно ли считать, что одним из тех, кто оказал на тебя влияние, был Верлен[62]?
С. ГЕНЗБУР: Верлен? Зануда. Не знаю и знать не хочу Верлена. Из этой парочки я знаю только Рембо[63]. Верлен все время ноет. А я не ною. Я ору.
БАЙОН: Я имел в виду такие вещи, как «Она играла со своей киской»[64]...
С. ГЕНЗБУР: Да нет же... (С досадой.) Нет. Рембо, Пикабиа[65], Гюисманс[66].
БАЙОН: Когда ты говоришь о дада, сразу вспоминаются Риго[67], Ваше[68], Краван[69], одни самоубийцы.
С. ГЕНЗБУР: Я тоже о них подумал.
БАЙОН: Успех, не означал ли он для дадаистов успешное самоубийство?
С. ГЕНЗБУР: Да, но это чисто эстетическая установка. Так же как любая политическая идея может быть лишь эстетической идеей и не нуждается в том, чтобы ее выверяли, как идею математическую.
БАЙОН: ???
С. ГЕНЗБУР: Кстати, не исключено, что в тот момент, когда вылетела пуля, моя рука поднялась. Я не хотел, чтобы мой череп был поврежден.
БАЙОН: Значит, она отскочила?
С. ГЕНЗБУР: Пуля не отскакивает. Она может срикошетить.
БАЙОН: Законченный пурист. А распятие, о котором ты пел в «Ecce Homo»? Кстати, довольно смелый ход — рифмовать «Гензбур» с «Голгофой»... (Смех.) Без Понтия Пилата[70] дело обойтись не могло? Может, это он в тебя стрелял?
С. ГЕНЗБУР: Это было убийство высшего пилотажа.
БАЙОН: Или пил
С. ГЕНЗБУР: Если бы Христос умер на электрическом стуле, все христиане носили бы вокруг шеи маленькие золотые стульчики. Лично я предпочел бы стул. Так меня бы не путали с тем, другим, с моим дальним сородичем. А центурион что, смочил ему губы уксусом? Я бы предпочел розовое шампанское. И гвозди мои должны быть из платины, и крест из эбенового дерева. А венец от Картье[71]. Поскольку у меня навязчивая идея всяких выпуклостей, то венец из шипов мне просто необходим[72].
БАЙОН: А нижнее белье?
С. ГЕНЗБУР: Я уверен, что у него не было белья. Это все пуританизм. Я был бы тоже без белья. Или в леопардовом трико.
БАЙОН: А кто мог бы быть распят справа и слева от тебя?
С. ГЕНЗБУР: Левее меня, в восемьдесят девятом? Например, два мошенника-педераста. В густом макияже. Оскорбительно размалеванные. В губной помаде аж до ноздрей. Или даже два гермафродита. В гриме. Распятые наоборот, чтобы виднелись их ягодицы. А любопытные туристы могли бы сбоку высматривать еще и груди. А кресты у мошенников — из розового зефира.
БАЙОН: Значит, они гнутся на сторону?
С. ГЕНЗБУР: Предусмотрены подпорки. Даже для членов. У нас у всех — подпорки. Мой член привязан к подпорке черным презервативом. Как будто он негритянский. Негроид.
БАЙОН: Почему ты не «прыгнул с аэроплана»? Эта идея тебе долго не давала покоя.
С. ГЕНЗБУР: «Прыгнуть с аэроплана»... Да, такая возможность продумывалась. Но это не в моих силах. Мое тело оказалось бы в руках Пилата-командира и второго пилота. А если бы я нанял охранника, то было бы два трупа вместо одного.
БАЙОН: Ходят слухи... будто стрелявший был с улицы Жермен-Пилон, девятнадцать, из того заведения для травести...
С. ГЕНЗБУР: Если это так, то преступление было совершено в состоянии аффекта.
БАЙОН: Может быть, кто-то даже был рад? Из такой уймы...
С. ГЕНЗБУР: ...дерьма? Я уже забыл их имена. Все равно они все умерли. Еще до меня. Естественной смертью. Самой мерзкой смертью, которую можно только придумать. Хотя они были уже мертвыми, когда еще жили, а жили они как овощи.
БАЙОН: Метемпсихоз репы?
С. ГЕНЗБУР: Да, только репа... она — красивая. Белая, с фиолетовым оттенком, херообразной формы.
БАЙОН: А разве репа не круглая?
С. ГЕНЗБУР: Есть репы круглые, как яйца. А я говорю о репе белой расы. Я всегда любил только те овощи и тех животных, которым не хватало любви. Я любил ослов, коз и уличных шавок. И с овощами то же самое. А люди, разумеется, всегда готовы поносить то, что едят; ведь говорят же все время: «грязный как свинья», «тупой как баран», «козел» снял «клюкву»...
БАЙОН: А «Человек с капустной головой»[73]? (Статуя стоит в глубине комнаты и взирает на происходящее своим овощным взглядом.)
С. ГЕНЗБУР: Это совсем другое. Это скорее юмор.
БАЙОН: Он выглядит каким-то недоделанным.
С. ГЕНЗБУР: Нет. Вовсе нет. Он совершенно отъехавший. Вздрюченный, совсем как я.
БАЙОН: Пока его не рассмотришь, полное ощущение, что это фотомонтаж с твоим телом...
С. ГЕНЗБУР: У меня не такой большой член. И я не такой крепыш. И руки у меня красивее. И нос совершенно другой.
БАЙОН: А если говорить о видении вообще, теперь ты видишь все по-другому?
С. ГЕНЗБУР: Нет. Как и при жизни, я вижу, что все — полная фигня. Все — фигня. То, что над нами летает, — куда делись райские птицы? — это просто навозные мухи. Вместо райских птиц... Райская птица — это колибри. Я видел ее один раз. Вместе с Джин Сиберг[74] в джунглях Колумбии. Она движется как вертолет. Она зеленого электрического цвета, длиной в сорок пять сантиметров[75]: это самый прекрасный электронный аппарат, который создали боги. Я всегда говорю «боги» во множественном числе, на тот случай, если из всей оравы один действительно окажется настоящим. Боги. «Создал человек богов. — Разве не наоборот? — Ну ты, парень, прикололся!»
БАЙОН: Эта песня — последний кукиш в сторону рэггей? Не была ли строчка «Пыхай, жалкий растаман, и вдыхай побольше притчей» несколько... дерзкой?
С. ГЕНЗБУР: Самой возмутительной строчкой была другая: «В Эфиопии есть мрачный идиот». На самом деле я написал «сумрачный идол», но прозвучало как «мрачный идиот»[76].
БАЙОН: Если бы у тебя была возможность начать все сначала, ты бы вел себя по-другому?
С. ГЕНЗБУР: Возможно, я был бы смелее. Возможно, я носил бы искусственный нос. Искусственный член — это все-таки довольно утомительно. У меня ими были набиты целые чемоданы.
БАЙОН: Искусственными членами или искусственными носами?
С. ГЕНЗБУР: Это абсолютно одно и то же. Ведь говорят «Не суйте нос в мои дела». На самом деле это означает: «Даже не пытайтесь меня наебать».
БАЙОН: Тебя послушаешь — и вспомнишь про хвастуна Пиноккио. Собака у тебя чуть ли не кит, а ты внутри нее — вылитый Иона[77]. А кто же тогда Геппетто[78]?
С. ГЕНЗБУР: Старый господин? Геппет? (Смех.) Это бог! Им мог бы быть как раз один из
БАЙОН: Поскольку все равно ничего не чувствуешь, то можно вынести и запах аммиака...
С. ГЕНЗБУР: Зато там такие аппетитные «пончики»...
БАЙОН: Со «сливками»...
С. ГЕНЗБУР: «Сливочками». Нет больше ни богатых, ни бедных; немножко измученной плоти, немножко вымоченной тюри, и хватит[79].
БАЙОН: Ты бы хотел что-нибудь сообщить кому-нибудь из живых?
С. ГЕНЗБУР: Я не открою ни его имя, ни его фамилию, а только скажу: «Иди-ка ты в жопу!»
БАЙОН: Ты не забыл что-нибудь важное?
С. ГЕНЗБУР (долгое молчание): Да. Я забыл свой военный билет.
БАЙОН: А что-нибудь ты все-таки успел с собой захватить?
С. ГЕНЗБУР: Да. Кость[80] для собаки.
БАЙОН: Кость для Нана? Ты из-за Золя назвал ее Нана[81]?
С. ГЕНЗБУР: Вовсе нет. Его я как-то совсем упустил из виду. Вокруг него столько дыму напустили! А я с огнем не балуюсь.
БАЙОН: Еще один мерзкий вопрос: из-за твоей смерти количество проданных пластинок увеличилось?
С. ГЕНЗБУР: Колоссально! «Я слышу шум станков печатных»...
БАЙОН: Какой-то одной пластинки в особенности?
С. ГЕНЗБУР: Полного собрания. Плюс «Соколов» и «Фиктивный дневник»[82], который я написал в девяносто третьем. То есть который вышел в девяносто третьем, а начал я его писать в конце девяносто первого — начале девяносто второго.
БАЙОН: И он открывается отсылкой к «Фальшивомонетчикам»[83]?
С. ГЕНЗБУР: Нет, нет, вовсе нет.
БАЙОН: По сравнению с восемьдесят девятым годом это не кажется тебе несколько устаревшим?
С. ГЕНЗБУР: Ну уж нет. Это литература.
БАЙОН: Осталось ли от тебя на земле что-нибудь важное?
С. ГЕНЗБУР: Да. Осталась Брижит Бардо[84]... Или то, что от нее осталось. Ой, виноват! Так могут и засудить!
БАЙОН: Тебе-то что? Ты ведь уже мертв.
С. ГЕНЗБУР: Меня не засудят, а вы рискуете.
БАЙОН: Теперь, когда ты мертв, воздвигнут ли тебе как великому артисту мавзолей?
С. ГЕНЗБУР: Я же не араб.
БАЙОН: Нет, я имею в виду мавзолей в переносном смысле, как вознесение Рембо, Русселя[85], Лотреамона[86], которых признали уже после их смерти. Как поэтов...
С. ГЕНЗБУР: Ах в этом смысле? Чуть позднее. Сначала следует понять мою установку. А это произойдет не сразу. Сразу никак. К тому же все это совершенно бесполезно. Бесполезно пытаться выжить через свои поступки, остаться в своих произведениях. Захотеть пережить себя — это чудовищная самонадеянность. Единственное средство пережить себя — это плодиться. Как собаки. Ведь мы и есть собаки. Мы купидоним тех, кто рядом. Мы купидонимся по соседству, поблизости, как собаки склеиваются на тесном тротуаре. Для выживания есть только размножение. «Вечеря» Леонардо да Винчи закончилась во флорентийской грязи. Вечности нет. Есть вечность трехсотлетняя, четырехсотлетняя, семисотлетняя... И что дальше? А потом?
БАЙОН: Значит, раз после тебя остались твои дети, ты все же себя пережил?
С. ГЕНЗБУР: Пережил! И в жопу заслужил! Я пережил себя, сам того не желая. Никакой целеустремленности в этом не было. Возьмем, к примеру, Хуана Гриса[87] или кубистов, которые делали коллажи с газетной бумагой. Они прекрасно знали, что со временем бумага желтеет и портится. Но им было наплевать. По барабану. Им до этого было как до извергнутой спермы.
БАЙОН: Это нас подводит чуть ли не к леттризму[88]... Если вспомнить песню «Бана База бу... бу...»
С. ГЕНЗБУР: «Бана ба... зади балало»?
БАЙОН: Да, «Банабазадибалало»[89]. Каковы твои отношения с леттризмом?
С. ГЕНЗБУР: Очень далекие. На самом деле «Бана базади балало» — это фраза на диалекте банту, которая означает «три маленьких ребенка».
БАЙОН: А что у тебя было на уме в... «наивысший» момент? Ребячьи шалости?
С. ГЕНЗБУР: «Наивысший» от «высшей меры наказания»? Нет. Я ощутил возвышенную радость. Что у меня было на уме? Как и у Андре Шенье[90]: «планы».
БАЙОН: То есть?
С. ГЕНЗБУР: Перед тем как... отделиться от своего тела, Андре Шенье сказал: «Мне предстояло столько сделать и столько сказать...» Гм... Я еще мог говорить вдоволь, я и сейчас не могу наговориться.
БАЙОН: Что-то вроде чистилища?
С. ГЕНЗБУР: М-м-м-м-да. Температура тридцать семь градусов. (Смех.) Теплая вода. Теплый океан.
БАЙОН: А музыка в голове?
С. ГЕНЗБУР: Никогда! Я никогда не думал музыкой. Я думал словами. Музыка неестественна. Я никогда не пел. За исключением тех моментов, когда мне за это очень, очень дорого платили. Ну и в ванной...
БАЙОН: А твои самые последние планы?
С. ГЕНЗБУР: Книжка (книжки) и картина (картины) — собственного производства.
БАЙОН: А что за книжка?
Поделиться книгой: