Помоги проекту - поделись книгой:
В тех областях Франции, где влияние церкви особенно велико, можно наблюдать, как к древнему магическому действу присоединялся и христианский обряд.
Эльзасские крестьяне в некоторых местностях при приближении окончания жатвы становились на колени и молились, затем молодая девушка срезала последние колосья и присоединяла их к «букету», который украшал последний воз. «Букет» прикрепляли на крыше амбара, где он должен был оставаться до следующей жатвы. Иногда последние колосья сплетали, украшали их цветами и лентами и несли в церковь для освящения.
Обрядовые действия, связанные с последним снопом, наиболее часто соблюдались в Эльзасе, Лотарингии, Шампани, Бургундии и других областях Северной и Центральной Франции. На Средиземноморском побережье Франции, в областях Центрального массива, в провинциях Мэн, Анжу, а также в Бретани и Фландрии эти обряды либо не засвидетельствованы, либо соблюдались лишь в отдельных коммунах{96}.
Дух соревнования, соперничества неизменно сопутствует жатвенным и многим другим коллективным сельскохозяйственным работам. Насмешки, злые шутки, приносящие нередко ущерб хозяйству, ждут того, кто отстает — не заканчивает жатву одновременно с другими. Нерасторопный хозяин мог ждать, что посреди его несжатого поля шутники водрузят соломенное чучело, наряженное в лохмотья, чучело лисицы или козы. Для своих проказ молодежь собиралась ночью. Утром хозяина ждала кара: знак унижения и вытоптанное поле. Подобному наказанию подвергались лишь ленивые хозяева. Если же какая-нибудь серьезная причина не позволяла хозяину управиться вовремя, он мог рассчитывать на помощь соседей{97}.
Дж. Фрэзер и французские исследователи дают различное толкование жатвенным обрядам, по-видимому имея в виду различные стадии их бытования. Возможно, что первоначально в этих обрядах выступали представления о том, что духу растительности, находящему приют в последнем снопе, при жатве наносится урон. Стремление жнеца не оказаться последним Дж. Фрэзер объяснял боязнью мести духа растительности, которая падала на того, кто срезал последний сноп. Этот последний мог быть обречен на какую-нибудь беду в течение года, он становился предметом насмешек и издевательств{98}.
Утрачивая первоначальный смысл, обряд сохранялся, приобретая новое значение в условиях господства общинных отношений. Французские исследователи, и в частности А. Ван Геннеп, в шутках жнецов над отстающим работником главным считает социальный момент. Этим актом коллектив выражает свое отношение к отдельным его членам, не уважающим принятые нормы. Общественное осуждение лиц, оказавшихся последними в каком бы то ни было деле, всегда находило выражение в обрядовых действиях: прибывший последним на общественное пастбище становился предметом осмеяния — на шею ему вешали снятый с ярма коровы колокольчик, возили по деревне верхом на осле.
Шутили над молодоженами, не имеющими детей после первого года супружества, над теми, кто устраивал свадьбу последними, перед самой масленицей, и т. д. Все это относится к особой серии действий, применявшихся по отношению к отстающим. Главную роль в проведении этих действий играла молодежь.
Французский исследователь А. Ролен предполагает, что применение санкций к лицам, задерживающим окончание жатвы, имело особое значение в период господства таких общественных институтов, как принудительный севооборот и право выпаса на паровом поле и на поле, с которого снят урожай. Сельская община и главным образом малоземельные крестьяне были заинтересованы в кратчайших сроках проведения жатвы, с тем чтобы получить пастбище для скота. Отдельные крестьяне не решались входить в конфликт с лицами, задерживающими окончание жатвы. Санкция могла исходить лишь от одной социальной группы, влияние которой в сельской общине считалось неоспоримым, — от группы молодежи. С исчезновением указанных сервитутов санкция утратила свое прежнее значение, но молодежь продолжала ее применять, пользуясь данной ей коллективом властью общественного контроля{99}.
Жатва — самый важный в жизни земледельца этап труда, и в ее успехе заинтересована вся община, поэтому столь высоко общественное значение этого акта.
Окончание жатвы — момент торжественный. Все крестьяне от мала до велика собирались в этот день в поле и сопровождали воз со снопами, украшенный ветвями, букетами цветов, многоцветными лентами. Смысл обряда прежде всего социальный — объявить всенародно о завершении определенного этапа работ.
Жатву, как и другие важные сельскохозяйственные работы, было принято завершать трапезой, которая объединяла всех принимавших участие в труде. Общий пир сопровождался шутками, играми, песнями, танцами, давал разрядку напряжению, укреплял у его участников чувство солидарности.
Тем, кто плохо работал, оставлял нескошенными траву или колосья, опрокидывал плохо уложенный воз, лучше было не появляться на этом пиршестве, именно они становились предметом шуток.
В каждой области трапеза имела свое название: она называлась либо по названию основного орудия труда («собирание кос» — le ramassage des volants), либо по названию сезона (faire le mois d’août — «устраивать август»), по названию последнего снопа («устраивать жатвенную собаку» — faire le gerbag, faire le chien de moisson). Иногда пир назывался по традиционному блюду — «пирог» (La tarte), «делать оладьи» (far li bignets) и т. д. Эти местные названия — по большей части древнего происхождения — были заменены общефранцузскими со значением «пиршество», «пирушка», «угощение» (banquet, festin, ripaille, collation).
Угощение изобиловало мясными и мучными блюдами, редко употреблявшимися в обычные дни. На стол ставили окорок, сосиски, вареную говядину, рагу из кролика, жареного гуся, жареного петуха, а из мучных блюд обязательными были лапша, пироги, оладьи, блины. В каждой области Франции предпочтение отдавали тому или иному из этих традиционных блюд.
Трапеза, завершающая жатву, имела вполне определенное магическое назначение: вызвать изобилие, плодовитость, урожай, благополучие в семье{100}.
Следующие этапы сельскохозяйственных работ: молотьба, осенняя пахота и посев — носят более индивидуальный характер.
Начало молотьбы не было связано со строго фиксированными сроками. В разных областях страны были особые способы молотьбы и свои привычные сроки ее проведения. Иногда на открытых токах начинали молотить вскоре после окончания жатвы, иногда эта работа растягивалась на несколько месяцев. Старались закончить молотьбу ко дню св. Михаила (29 сентября) или ко дню св. Мартена (11 ноября).
Молотьба в значительно меньшей степени, чем жатва, сопровождалась обрядами. Многие обряды исчезли в последней четверти XIX в. благодаря массовому применению молотилок.
Дольше всего сохранились обряды, связанные с завершением молотьбы. Это шуточные сцены, которые разыгрывались вокруг последнего снопа, предназначенного для обмолота, с тем, чтобы получить от хозяина дополнительное вознаграждение: вино и угощение. Когда молотьба приближалась к концу, кого-нибудь посылали за хозяином фермы, так как без него молотильщики якобы не могли справиться с последним снопом, настолько он тяжел. Иногда сноп с помощью колышков прибивали к земле, так что его невозможно было поднять, иногда же молотильщики делали вид, что прилагают огромные, но тщетные усилия, чтобы сдвинуть сноп с места. И когда хозяин приносил вино и присоединял свои усилия к общим, сноп с ликованием поднимали{101}.
Вслед за завершением жатвы наступает пора созревания плодов, которые также становятся объектом народной обрядности. Обряды этого периода заключались в принесении первых плодов в дар церкви и в их освящении. Эти обряды не что иное, как трансформация обрядов глубокой древности, связанных с представлениями о священном характере первых плодов, запретом их вкушать до совершения определенного ритуала{102}.
В галло-римской империи первые плоды приносили богиням-матерям земли: Эпоне и др. С первых веков принятия христианства этим богиням наследовала дева Мария и святые покровители. Первые плоды стали приносить главным образом в церкви и часовни, посвященные деве Марии, по мере их созревания, но предпочитали день успения богородицы (15 августа). Принесение в дар церкви первых плодов было не только символическим благодарением, но и ежегодным подспорьем для содержания храма. Обычно после церковной службы устраивали продажу даров с торгов.
В XIX в. обряд потерял свое экономическое значение и обязательность. Отзвуки его сохраняются в организуемых в отдельных областях Франции «праздниках урожая», включающих ряжение, кортежи повозок с плодами нового урожая, возложение перед статуей девы Марии гроздьев винограда, фруктов и т. д. Праздник урожая может быть приурочен к любой дате, но чаще его устраивают либо в день успения, либо по случаю патронального праздника.
В отдельных областях Франции в день успения совершались обряды, повторяющие обряды дня Сен-Жана. На рассвете этого дня собирали «волшебные травы», освящали их в церкви, а затем хранили дома весь год, суеверно полагая, что они защищают от молнии, болезни и т. д.{103}
В период наполеоновской империи этот религиозный праздник отмечался как национальный, так как дата праздника совпадала с днем рождения Наполеона. В городах и деревнях к этому дню раскидывали ярмарочные балаганы, открывали тиры. Вечером устраивались банкеты, танцы, иллюминация.
Церковные и народные обряды успения во многих областях Франции повторялись и на следующий день, посвященный св. Року. Канонизированный в XV в. как защитник от эпидемических болезней, в период, когда в странах Европы свирепствовала чума, этот святой приобрел огромную популярность. В разных концах Франции были основаны бесчисленные молельни и часовни его имени. Постепенно, когда опасность эпидемий уменьшилась, функции святого расширились, его стали почитать как покровителя домашнего скота. Отдельные виды растений были названы
Во многих областях страны 16 августа освящали скот: либо пригоняли его на церковную площадь, либо священник с кропилом и «святой» водой обходил хозяйства прихожан. До начала XX в. от этого обряда сохранялась практика освящать соль, пучки сена или куски хлеба, которые добавляли в корм скоту.
День св. Рока считался датой, когда начинается осенняя вспашка. Французская поговорка гласит:
Конец августа и сентябрь — пора сбора винограда. Если жатва стала источником целого комплекса обрядов, совершаемых либо из страха перед духом растительности, либо ради благополучия семьи и плодородия полей, то сбор винограда и виноделие в значительно меньшей степени сопровождались народными церемониями. И это несмотря на то, что культура винограда известна была в стране еще в галло-римскую эпоху и возделывали его даже в таких северных областях, как Нормандия и Пикардия.
Во всех виноградарских областях Франции со времени раннего средневековья действовали установленные церковными и светскими властями запреты начинать сбор винограда ранее назначенного срока, называемого «оглашение начала сбора винограда» («ban des vendanges»). С начала XX в. установление сроков начала работ исходит от объединений виноградарей и муниципальных советов. Начало работ оглашалось звоном колокола.
Виноградари выполняли различные магические приемы, чтобы «защитить» виноградники от потравы, от вредных насекомых и гусениц. Они соблюдали обряд подношения церкви и отдельным святым — покровителям прихода первых плодов либо незадолго до сбора винограда, либо по мере созревания отдельных, самых ранних гроздьев. В некоторых виноградарских районах гроздья винограда (иногда высушенные) приносили в дар покровителю в день его праздника, независимо от времени года.
Среди святых — защитников виноградной лозы — особо почитается св. Венсен. В провинции Шампань и Иль-де-Франс этот святой считается покровителем многих приходов. В других областях виноградари обращались за покровительством к св. Урбану, св. Агате, св. Марку и др.
Самый важный момент, завершающий кропотливый труд виноградарей, — сбор винограда, в котором участвуют не только члены семьи, родственники и соседи, но и (в областях крупных виноградников) наемные работники из соседних и даже дальних областей. Сбор винограда всегда проходит в атмосфере веселья. Излюбленное развлечение молодежи, дающее повод общему веселью, — обычай пачкать друг другу щеки раздавленным виноградом.
Завершение сбора винограда, как и завершение жатвы, отмечалось повсюду как праздник, с элементами карнавального веселья. Кульминационным моментом было возвращение в деревню повозки с последним собранным виноградом. Украшенную ветвями, цветами и гроздьями виноградную повозку сопровождал нередко кортеж ряженых из числа сборщиков винограда. Последним моментом этого праздника была трапеза с изобилием вина и мясных блюд, которую устраивал каждый хозяин виноградника для всех, принимавших участие в совместном труде.
Шутками и шумным весельем сопровождалось и завершение отдельных этапов последующих работ, связанных с изготовлением вина: последние выжимки, снятие пробы с сусла, первого вина.
В отдельных местностях последние выжимки отмечались шествиями с песнями, чествованием хозяев прессов. Их, восседающих на бочке как на троне, носили на руках, подносили им букеты цветов. Иногда букет прикрепляли у ворот погреба с прессом.
Виноградари, закончив выжимку винограда, с нетерпением ждали первого вина, когда можно определить, удачно ли оно. Соседи в этот период ходят друг к другу, пробуют вино, делают свои заключения. Крестьянин не может отказать кому-либо попробовать его новое вино, особенно мужчинам. Группы молодежи устраивают по этому поводу вечеринки, собираясь каждый день то в одном, то в другом доме.
Бургундские виноделы для дегустации пользуются особым сосудом: плоской серебряной чашечкой с лунками, называемой тастевен (tastevin).
В современной Франции проба нового вина стала составной частью праздников с различными ярмарочными увеселениями, организуемых в винодельческих районах для гостей и туристов. К окончанию сбора винограда во многих городах Франции приурочены народные праздники, выступления фольклорных групп различных областей Франции, с танцами и пением. В районах французского виноделия отмечаются международные праздники винограда, так называемые осенние игры, и международные фольклорные конкурсы. Самый большой праздник такого рода организуется ежегодно в Дижоне, старой столице Бургундии, в начале сентября и продолжается несколько дней. Сюда стекаются участники конкурса народных певцов и танцоров из многих стран. Конкурсные выступления идут весь день, наградой группе-победительнице служит золотое ожерелье и право зажечь в следующем году символический огонь осенних игр.
Устроители праздника организуют прием в честь участников конкурса, которые присутствуют на открытии фонтана, бьющего новым вином; организуются и различные театрализованные представления. В программу праздника, кроме традиционных битв конфетти и бала, обязательно входят и шествия участников конкурса в национальных костюмах, ставшие традиционным элементом многих современных народных празднеств.
В городе Боне, близ Дижона, центре бургундского виноделия, кроме международного праздника вина в сентябре, повторяющего дижонский, в ноябре ежегодно проходит не менее грандиозный праздник, приуроченный к традиционному сроку оптовой продажи вина. Празднично украшенный город, где для гостей приготовлены все виды ярмарочных увеселений, принимает бургундских виноделов и покупщиков из различных стран Европы. Праздник начинается с дегустации вин, организуемой в зале городской ратуши, где на стеллажах, занимающих все стены огромного зала, выставлены образцы вин разных владельцев. Приобретя входной билет за небольшую плату, каждый может попробовать любое вино, оценить его и выбрать для оптовой закупки. На следующий день в торжественной обстановке устраивается аукцион вин, собирающий до тысячи участников и зрителей. Это мероприятие благотворительное — виноделы получают от продажи вин строго установленную плату, весь доход от аукциона предназначается для городской больницы (Hôtel-Dieux) и приюта для престарелых.
Завершается праздник торжественным банкетом для почетных гостей и народными гуляниями для виноградарей и виноделов{105}.
В других городах виноградарских областей праздники не носят массового характера, они рассчитаны на узкий круг ценителей вина, литературную и артистическую элиту. В подвалах известных замков собираются члены обществ виноделов, в парадном наряде, строго установленном для каждого общества, именуемого иногда орденом (например, орден Тастевен — так называется чашечка для пробы вина). Открывается праздник торжественным приемом новых членов, кавалеров ордена, которые получают право носить костюм ордена и тастевен, повешенный на шее на широкой ленте.
Народная традиция устраивать трапезу по случаю окончания сбора винограда и пробу нового вина возрождается этими обществами в форме банкетов и обычае пробы вина: каждый приглашенный приносит для дегустации и сравнения бутылку вина из своего погреба.
Большие праздники 1 и 2 ноября — день всех святых (Toussaint) и день усопших (Fête des Morts), — как и день св. Мартена, с их обрядностью, по мнению А. Ван Геннепа, являются вехами предзимнего (préhivernal) цикла народных обрядов. Для народа различия в понимании этих праздников давно стерлись. Некогда в обрядности дня всех святых и дня усопших можно было усмотреть черты сходства с языческим культом предков. В провинции Пуату, например, в канун дня всех святых было принято разжигать костры на полях, где сжигали папоротник, ветви ели, листья, солому. В золе костра жарили каштаны и лакомились ими (известно, что у многих народов каштаны — поминальная еда). На о-ве Корсика принято было разжигать костры на церковной площади.
Перепрыгивание через костер
В день всех святых и в день усопших строго соблюдались различные запреты. Выполнение каких бы то ни было работ, даже уборка в доме, считалось предосудительным. В эти дни не стирали, «чтобы не навлечь смерть на кого-либо из членов семьи», нельзя было печь хлеб, опасным считалось отправляться в путешествие или выходить ночью из дома, так как мертвые могли якобы причинить вред. Нельзя было выгонять скот на пастбища, оставлять лошадей в ночном. В народе говорили, что если случалось оставить лошадей ночью в поле, то утром они оказывались такими утомленными, что после этого их нельзя было использовать на работах. Рыбаки в эти дни не выходили в море, так как боялись несчастья.
С представлениями об этих днях как траурных связаны были запреты предаваться развлечениям, даже детям запрещали играть и шуметь. В день всех святых, а в некоторых местах и в течение всего ноября не принято было устраивать свадьбы.
День всех святых служил вехой завершения важных работ. В некоторых местностях ко дню всех святых пригоняли скот с летних пастбищ, в других местах к этой дате должны были закончить осеннюю вспашку или осенний сев. Совершались в этот день и определенные магические акты: так, в Эльзасе окутывали соломой стволы деревьев, «чтобы они принесли большой урожай фруктов».
В день всех святых заканчивался срок найма работников на фермы, заключенный в день Сен-Жана. Работники могли сменить хозяина либо остаться на ферме, если в них была необходимость, до следующего дня Сен-Жана. В этот день было принято расплачиваться за аренду{106}.
В наши дни праздник всех святых носит скорее общественный, чем религиозный характер. Государство объявило его нерабочим днем. Он отмечается как день памяти умерших. К этому дню поправляют могилы, высаживают на них цветы. А в день праздника французы семьями приходят на кладбища. Современный обряд уже трудно связать и с культом предков, и с религиозным обрядом поминовения. Не только люди верующие, но и неверующие и даже активные антиклерикалы считают своим долгом пойти в этот день на кладбище почтить память близких, а также память национальных героев.
После первой мировой войны ко дню всех святых был приурочен день памяти погибших воинов. Во Франции их память высоко чтят. В каждом городе и даже в некоторых деревнях можно видеть памятники жертвам трех войн. В день всех святых к этим памятникам, так же как и на могилы близких, французы приносят букеты и гирлянды цветов, предпочитая хризантемы. В Париже в этот день совершается шествие к могиле Неизвестного солдата.
Последний осенний праздник, с которым уже связывают приметы наступающей зимы, — день св. Мартена (11 ноября). Как и день всех святых, день св. Мартена в некоторых областях страны был днем найма работников, расчетов с хозяевами, днем арендной платы.
Культ св. Мартена во Франции не имеет большого значения; народных обрядов, связанных с этим культом, совершается немного. Праздник св. Мартена повсюду заключался в пробовании нового вина с друзьями и соседями, в некоторых местах пили в этот день и старое вино, чтобы освободить бочки для нового. О содержании этого праздника напоминают многие поговорки, например:
Или:
Выражение «иметь болезнь св. Мартена» («avoir le mal de Saint-Martin») означает быть пьяным. На долю св. Мартена выпало выступать в роли покровителя пьяниц и обманутых мужей. В дела хозяйственные, связанные с земледелием, пастушеством, ремеслом, этого святого во Франции привлекают мало, в отличие от многих других стран Европы, где на него возлагают многочисленные хозяйственные функции и где праздник св. Мартена — один из важных праздников года{107}.
Многие из описанных выше праздников летнего и осеннего периода утратили свое прежнее содержание. Прежде всего исчезли обряды и церемонии с очевидной магической направленностью. Изменяется и характер празднества: в условиях растущей урбанизации и развития туризма оно превращается в организованное зрелище, приходя на смену крестьянскому празднеству, где каждый был участником обрядового действа.
Эволюция традиционных праздников во Франции идет тремя путями: некоторые из них исчезают полностью, другие утрачивают свое прежнее содержание, приобретают новые функции. Складываются и новые праздники с отдельными элементами традиционных праздников. Французский исследователь Пьер Бессенье показал эту эволюцию на примере восточного Прованса{108}. Более широкие исследования позволили бы проследить этот процесс повсеместно.
С начала XX в. и особенно в послевоенные годы в связи с развитием сознательно поддерживаемого регионального движения, выражающегося прежде всего в стремлении к сохранению местного своеобразия, праздники как форма общественной жизни приобрели новую функцию. Они служат средством демонстрации местного колорита. Эта их новая черта особенно явственно выступает в туристский и отпускной сезоны. Именно в этот период проходят во Франции принимающие все больший размах фестивали народного искусства, которые либо выливаются в особый праздник, для которого устанавливается определенная дата, например Grandes Fêtes de Cornouaille, организуемые в г. Кемпере в Бретани{109}, либо приурочиваются к традиционным календарным дням.
Выступления фольклорных групп в национальных костюмах в отдельных местностях Южной Франции устраиваются у костров в день Сен-Жана{110}. Шествия в национальных костюмах и конкурсы народных певцов и танцоров сопровождают праздники завершения сбора винограда. В окраинных областях Франции, Бретани, Эльзасе, Стране басков, населенных национальными меньшинствами, роль праздников в общественной жизни особенно велика. Эти области с ярко выраженным местным колоритом стали очагами притяжения туристов и отдыхающих. Именно здесь устраиваются местные и международные фестивали народного искусства, демонстрация традиционных форм народной культуры во всех ее видах.
НАРОДЫ ПИРЕНЕЙСКОГО ПОЛУОСТРОВА
Летне-осенний период для иберийских крестьян, как и для всех европейских народов, — время напряженных работ. Об этапах этих работ дают представление хотя бы пословицы испанцев и португальцев, являющие собой своеобразный календарь, где последовательность расписана по месяцам, а праздники в честь того или иного святого служат вехами в календаре сельских работ.
В июне на севере Испании и Португалии начинается пахота под новый посев пшеницы. Кастильская и португальская пословицы одинаково указывают: «Если хочешь быть с хлебом, на св. Иоанна (24 июня. —
В южной части полуострова пахота под озимые ведется в августе — сентябре, и португальская пословица поучает: «Кто в августе пашет, богатства наживает» («Quem em Agosto ara, riquezas prepara»). К ноябрю и сев, и сбор урожая уже заканчиваются. Как говорят крестьяне в пров. Авила, «на всех святых (1 ноября. —
В некоторых местностях Испании и Португалии месяцы так и называются по главным праздникам: в Алгарве (Португалия) июль по-народному — это «месяц святого Иакова» («mês de Sant Jágoa»), а в Санабрии (Испания) ноябрь называют просто «санандрес» («Sanandrés»). У басков месяц часто называется по его содержанию — по тем сельскохозяйственным работам, которыми заняты люди в это время. Июнь и кое-где июль — это «ячменный месяц» («garagarrilla»); июль в большинстве мест — «пшеничный месяц» («garrilla»), время сбора урожая; август — «засушливый месяц» («agorrilla»), что отражено и в испанской пословице: «август все сушит, кроме виноградного сока» («Agosto, todo lo seca, menos el mosto»); октябрь — «урожайный месяц» («bildilla»); ноябрь — «посевной месяц» («azilla») или «месяц удобрения» («gorotzilla»).
На рельефах или росписях готических церквей часто встречается символическое изображение месяца по его содержанию. Так, на одной из фресок в соборе г. Артета (Наварра) июнь представлен в виде крестьянина, косящего траву; июль на той же фреске в Артета и на горельефе в памплонском соборе — в образе жнеца, подрезающего серпом колосья; август — в образе крестьянина, молотящего зерно; сентябрь — бочками, заливающимися молодым вином; октябрь — пахотой и посевом озимых; ноябрь — убоем свиньи{112}.
При такой заполненности времени работой на лето и осень приходится наибольшее в году число активно отмечаемых храмовых праздников.
В начале XVII в. испанский юрист Фернандес де Наваррете, пытаясь объяснить, почему обеднела страна, одной из причин объявлял непомерное обилие праздников, отвлекавших крестьян от труда. В главе «О множестве праздников» Фернандес де Наваррете отмечал, что в августе, например, столько же праздничных, сколько и рабочих дней. И уж коль скоро в августе, сентябре и октябре, когда ведется сбор хлеба и винограда и поля распахиваются для новых посевов, имперские законы запрещают вызывать крестьян в суд, чтобы не мешать работам, то, требует он, тем более церковь должна отменить на это время праздники{113}. Естественно, такой рассудочный практицизм не победил, и положение осталось прежним. Урожая при всем том крестьяне не теряли, успевая и работать и веселиться, хотя сил, быть может, и тратили больше, чем при рациональной организации календаря.
Отношения двух уровней религии — «официальной» и «народной» — были, да и остаются, весьма сложными. Но, хотя господствующая церковь обладала большими возможностями в борьбе против «пережитков» и «предрассудков», их массовость и укорененность не раз приводили к потере «чистоты» католического праздника. Наиболее показательным примером может служить праздник тела господня (Corpus Christi), стоящий на границе пасхального цикла и больших летних праздников: он приходится на следующий за пятидесятницей четверг.
Корпус-кристи особенно интересен тем, что он не относится к числу древних аграрных праздников. Он был обусловлен историческими причинами и учрежден в XIII в. У басков он и называется просто «новый праздник» (Bestaberri). Его основное содержание — напоминание о сущности католического догмата причастия (евхаристии). Первоначально эта тема играла большую роль в действах страстного четверга, но постепенно сюжет Тайной вечери отошел в мистериях этого дня на задний план, вытесненный повествованием о хождении Христа по мукам; к середине XIII в. праздник, посвященный причастию, переместился на июнь. По старой памяти в Саламанке день тела господня называется «великий четверг» (Jueves mayor), как и соответствующий день страстной недели.
По поводу учреждения праздника нет единого мнения. Наиболее распространена версия, что корпус-кристи был введен папой Урбаном IV в 1264 г. в связи с так называемым «больсенским чудом»{114}.
Праздник этот отмечается во всех католических странах, но для Испании он много веков был национальным символом и отмечался с чрезвычайной пышностью, особенно в восточной части полуострова. Причастие играло в средние века значительную роль в сложении народной и национальной идеологии, противопоставив, например, католиков-испанцев и последователей еретика Гуса — чехов, а позднее и немецких лютеран. Значение для римской церкви нововведенного праздника видно из того, что его литургический канон составлял по поручению папы сам Фома Аквинат.
Во всяком случае, возникновение этого праздника не связано ни с какими языческими традициями: оно тщательно продумано. Это праздник религиозный по содержанию, городской, сословный — по социальной организации: каждый цех, каждое сословие средневекового города выступали в нем самостоятельно, подчеркивая свое внутреннее единство и отгороженность от других.
Но постепенно в оформлении корпус-кристи стали проявляться разнообразные элементы народных гуляний, присущие другим календарным обрядам. Структура празднества сводилась с самого начала к: 1) торжественной процессии по улицам города; 2) мессе в соборе. Во время богослужения перед присутствовавшими разыгрывалось так называемое «священное действо» (auto sacramental) — спектакль на тему дня. Действа в помещении церкви — явление общее для всего средневекового христианства как на западе Европы, так и на Руси. Общим и тут и там стало также изгнание лицедеев из храма в конце средних веков. И как русские скоморохи стали лицедействовать на площадях, так в Испании и Португалии ауто было перенесено на улицу и стало представляться либо в ходе процессии, либо после мессы.
Великие сценографы испанского «Золотого века» — Лопе де Вега, Тирсо де Молина и особенно Кальдерон — использовали во многих своих пьесах традицию auto sacramental, да нередко их спектакли на ту же тему и воспринимались как действа и давались не на театре, а под открытым небом.
В наши дни от театрализованных действ такого рода осталось только участие в мессе мальчиков — певчих и танцоров, так называемых
Вначале число детей, вероятно, равнялось шести, откуда и пошло их название (seis — «шесть»); сейчас в Севилье десять сеисес, а в Толедо — семь.
Собственно, корпус-кристи лишь перенял участие сеисес из других, более древних праздников в уже «очищенном» от язычества виде. Особенно заметным было участие маленьких певчих в праздновании успения богородицы (15 августа), непорочного зачатия Марии (8 декабря) и рождества Христова (25 декабря). В средневековом Толедо, столице Кастилии, во время рождественской службы дети разыгрывали «пророчество Сивиллы»: один из мальчиков изображал Эритрейскую (Кумскую) Сивиллу, предвещавшую приход Мессии; остальные были одеты спутниками Сивиллы и ангелами. В XX в. толедские сеисес уже не так знамениты, как севильские. Но в Севилье участие сеисес, разодетых в алые наряды с золотыми галунами, — один из основных пунктов программы{115}.
Танцы во время праздничной процессии в корпус-кристи отмечены и в других районах Испании. Так, в Вальеруэла-де-Педраса (Сеговия) перед образом богородицы еще в 20-х годах нашего века восемь юношей исполняли «танец с мечами» под звуки кастаньет{116}.
Сама процессия обставляется с какой только возможно пышностью. Через улицы, где шла процессия, протягивались на уровне второго этажа яркие ткани, гирлянды цветов, дорога усыпалась лепестками роз и цветами так, что мостовая иногда скрывалась под ними. Притолоки и наличники домов украшались зеленью — в Пеньяранда-де-Бракамонте, например, ветками тимьяна, которые потом женщины хранили дома как оберег от беды, особенно от удара молнии{117}.
Один из самых красочных элементов корпус-кристи — участие в процессии «великанов» (gigantes) и «карликов» или «голованов» (enanos, cabezudos). Гигантские — до 3–4 м — фигуры изображают библейские персонажи (Голиаф, царь Ирод) или аллегории какой-нибудь идеи (семь смертных грехов; в Толедо в XVIII в. четыре пары «великанов» представляли Азию, Европу, Америку и Африку в знак того, что на всех материках торжествует католицизм). Иногда это знаменитые гонители христианства — римские императоры Тиберий, Калигула, Нерон и др.
Чаще всего, как видим, гиганты символизируют враждебное (в частности, языческое) прошлое, что вообще присуще образу великанов в мировом фольклоре: во многих мифах и сказках великаны предшествуют человечеству на земле, а если одновременны, то враждебны ему. Но их тупая, грубая сила не может одолеть человеческие хитрость и ум. Все же иногда в процессии встречаются и другие огромные фигуры: герой войны с маврами Сид или, как в Каталонии в недавние годы, средневековые короли (тоже символы прошлого, но, правда, не враждебного){118}.
Письменные свидетельства об участии «великанов» в корпус-кристи восходят к XIV–XV вв. Но, по-видимому, происхождение этого обычая гораздо более древнее и восходит к эпохе доклассового общества с его разнообразными маскарадными плясками и процессиями.
Есть мнение — очень интересное, хотя и не вполне доказанное, — что обычай ритуальных шествий «великанов» и «карликов» исторически связан с неолитическими племенами Европы и Ближнего Востока — строителями мегалитов. Современный испанский этнограф Хосе Мануэль Гомес-Табанера, сторонник этого мнения, составил карту, на которой показано распространение мегалитических памятников в Европе, на Ближнем Востоке и Кавказе. Сравнивая ареал мегалитов с местами распространения обычая устраивать праздничные процессии «великанов», Гомес-Табанера отмечает, что географическое распределение обоих явлений приблизительно совпадает. Он считает, что совпадают и пути, по которым шло распространение неолитических мегалитов и шествий с «великанами»: с западного Кавказа и из Малой Азии через Средиземноморье на Иберийский полуостров, а оттуда к северу — на Британские острова и в Скандинавию{119}.
Этот весьма важный вывод, конечно, еще нуждается в проверке. Но если вспомнить, что новейшие археологические исследования все более сближают мегалитические памятники с древними солярными культами и даже с какими-то астрономическими познаниями людей неолита, то делается более правдоподобной мысль, что и обычай изготовлять фигуры великанов, символизирующих огромную природную силу, имеет свои корни в той отдаленной эпохе, когда зарождалось земледелие и люди начали поклоняться солнцу.
Гораздо позднее — в конце XIX в. — повсеместными участниками процессий стали «карлики» с огромными головами из папье-маше, встречавшиеся и в прошлые века, но не игравшие заметной роли. Это комические персонажи, но без специального сюжета и без имен; происхождение их неясно. На Иберийском полуострове существуют, как и в других странах Европы, легенды о древних горных духах-малютках, но ни в корпус-кристи, ни в других календарных праздниках, где участвуют «карлики», они не осмысляются как гномы. Скорее всего, они вошли в шествия как дополняющий (по противоположности «великанам») элемент.
Если вспомнить, что в европейском фольклоре карлик, как правило, издревле антагонист великана, а человек в сказках, борясь с великанами, вытесняет образ карлика и в сущности идентичен ему (это взаимозаменяющие персонажи, но роль их одинакова: победа над грубой великаньей силой при помощи ума и ловкости), то резкое увеличение числа «голованов» в процессиях к концу XIX в. вызывает определенную ассоциацию. В это время утверждавшийся позитивной наукой примат рационализма, символизируемый «башковитостью», уже переживал кризис и все чаще встречал либо веселое, либо унылое (в зависимости от страны, от общественных слоев и пр.) отрицание. Разумеется, это лишь гипотеза, но внезапная популярность образа хилого человечка с непомерно большой головой и в площадных игрищах и в рафинированной до безжизненности культуре декаданса (например, графика ранних О. Бердслея, Э. Мунка и др.) позволяет хотя бы предположить единство форм творческой фантазии в различных сферах европейской культуры недавнего времени, что в свою очередь дало бы возможность взглянуть еще в одном аспекте на эту культуру как на некое единство.
При всем том и «великаны» и «карлики», враждебные друг другу, образуют какую-то внехристианскую (по мнению X. М. Гомеса-Табанеры, дьявольскую) цельность, противостоящую хозяину праздника — Христу, символизируемому причастием.
Кроме «великанов» и «карликов», в шествии участвуют еще «лошадки» (caballines): на поясе танцора закрепляется каркас, покрываемый тканью, как лошадь попоной; спереди приделывается конская голова из раскрашенного папье-маше, сзади к каркасу подвешивается хвост из веревок или конского волоса.
Уже в начале XV в. на каталонском празднестве по улицам водили больших сделанных из натянутой на каркас ткани мулов (mulassa) с запрятанными внутри людьми. В некоторых городах Каталонии по дороге в церковь исполнялся торжественный танец с большой позолоченной фигурой орла, которую несли три человека. В поселке Вальс орлу в клюв сажали живого голубя; после празднества голубь продавался с аукциона, а выручка распределялась между тремя танцорами. Желающих купить голубя всегда достаточно — по местному поверью, того, кто съест этого голубя, весь год не оставит удача в делах. В Жероне сохранился пережиток прежних храмовых представлений: как в Севилье и Толедо пляшут seises, так здесь фигуру орла заносят в собор и пляшут с ней. К танцам с орлом относились терпимо и светская и церковная администрация: для первой он аллегоризировал императорскую власть, для второй — евангелиста Иоанна{120}.
Драконы (dracs) и другая нечисть — разнообразные фигуры, изображающие дьявола и называемые в Галисии
Поделиться книгой: