Помоги проекту - поделись книгой:
В третье воскресенье июля венецианцы и в наши дни отмечают праздник спасителя (festa del Redentore), введенный в 1630 г., после того как город оправился от эпидемии чумы. Вечером накануне местные жители и туристы плывут на лодках и пароходах на о-в Джудекка. Здесь сооружены плавучие эстрады, берега иллюминированы разноцветными фонариками. Привязав лодки, венецианцы располагаются ужинать под открытым небом. В определенный час в воздух взлетает сигнальная ракета, а после этого разражается грохот петард. Небо над Джудеккой озаряется разноцветными огнями фейерверков, а когда затихают раскаты последней петарды и гаснут огни, на главной магистрали Венеции — Большом Канале — начинаются состязания гондол{56}.
В музыкальном сердце Италии — Неаполе ежегодно в ночь с 7 на 8 сентября проходит праздник-конкурс на лучшую лирическую песню, известный под названием
В октябре в разных областях страны отмечался большой праздник сбора винограда. Сейчас эта традиция почти совсем угасла.
1 ноября Италия празднует день всех святых (il giorno di tutti i santi, или сокращенно ognissanti). Этот праздник был введен в 610 г. папой Бонифацием IV и назначен на 13 мая. В IX в. папа Григорий IV перенес его на 1 ноября{57}. В 998 г. (или в 1030 г.) аббат Одилон из Клюни, издав известный «Statutum Odilonis pro defunctis», установил еще один праздник: 2 ноября стало днем поминовения усопших (il giorno dei morti). Оба праздника слились воедино, и обычно их называют «святые и усопшие» («santi е morti»).
Вся страна в эти дни отдыхает, закрыты не только государственные учреждения, различные бюро, компании и пр., но даже магазины, траттории, кафе и бары. Первый день итальянцы проводят в основном в церкви, во второй с утра устремляются на кладбища, чтобы посетить могилы своих близких. В полдень священники служат там панихиды. Возвращаясь с кладбища, люди заходят в церковь, где ставят свечи{58}. Вторую половину этого дня принято проводить дома, в кругу семьи за столом с обильной едой. Долгое время сохранялась ритуальная пища этого дня — бобы. Обычай есть бобы, поминая умерших, существовал в Италии со времен дохристианского Рима, о чем сохранилось много свидетельств древних авторов{59}. Со временем стало принято распределять бобы среди бедных, которые за это поминали души усопших{60}. Бобы как поминальная пища называются в Италии «бобы усопших» («fave dei morti»). В наши дни под этим именем известны конфеты, более или менее похожие на бобы. Имитируя настоящие бобы, они стали теперь обязательным ритуальным угощением 2 ноября{61}.
В первых числах ноября в сельских местностях страны наступает пора открывать чаны с перебродившим молодым вином и разливать его в бочки. Как само это действие, так и период, когда его совершают, называются по-итальянски не переводимым точно на русский язык словом svinatura.
После звинатуры идет дегустация нового вина, заканчивающаяся обычно ко дню св. Мартина, что нашло отражение в пословицах:
Или:
Звинатура стала поводом для проведения веселых и хмельных праздников.
Обычно они приходятся на день св. Мартина, которым завершаются сельскохозяйственный год и осенний цикл итальянских календарных обрядов.
НАРОДЫ ФРАНЦИИ
Для французского крестьянина, как и для любого земледельца, лето — самая важная пора года, от которой зависит все его благополучие. Во французских пословицах лето называют матерью и отцом, выражая этим особое уважительное отношение к благодатному сезону, который кормит весь год. Французы говорят: «Лето — мать бедных» («L'été est la mère des pauvres»); «Кто ругает лето, ругает своего отца» («Qui maudit l'été — maudit son père»); «Лето собирает, а зима поедает»{64} («L’été recueille et l'hiver mange»).
Если в начале лета основные заботы крестьянина состоят в том, чтобы вырастить посеянное весной и предыдущей осенью, защитить урожай от всякого рода стихийных бедствий, то в разгар лета наступает страдная пора сенокоса и жатвы, а затем с приближением осени — сбор фруктов и винограда, осенняя вспашка и посев озимых. В бытовом французском языке и особенно в его диалектах последовательность сельских работ нашла образное отражение. Так, в Нормандии еще в последней четверти XIX в. сезоны назывались: «пора покоса» (les fauchailles); «пора уборки сена» (la fainaison); «время овсов» (le temps des avoines); «пора цветения хлебов» (la floraison des blés); «пора зрелых колосьев» (des épis mûrs) и т. д.{65}
С сельскохозяйственными работами были связаны и многие церемонии и отдельные обряды этого периода, продиктованные заботой о благополучии семьи. Тревога за судьбу урожая побуждала крестьянина следить за погодой. Из этих наблюдений родилось множество примет о погоде, об урожае, вошедших в современный язык в виде пословиц и поговорок. В большей части страны считалось, что сухая и жаркая летняя погода — залог хорошего урожая. В народе говорили:
Хорошая погода в первый летний месяц особенно важна для произрастания трав и созревания хлебов:
Дни почитания отдельных святых в летние месяцы служили вехами, по которым предсказывали погоду на месяц. Особенно много поговорок и предсказаний, выраженных нередко в весьма фамильярной форме, приурочено ко дню св. Медара (8 июня). Дождь в день св. Медара предвещает продолжительное ненастье, если только св. Барнабе´ (11 июня) или св. Жерве´ (19 июня) не исправят положение:
Дожди в день св. Медара и особенно в день св. Барнабе сулят, по народным поверьям, потерю урожая на четверть или даже наполовину.
Со дня св. Медара во многих районах Франции начинается сенокос, но в некоторых областях косить начинают только после праздника св. Жана.
Один из самых значительных праздников лета — 24 июня — день Иоанна Крестителя (Жан Батист, Jean Baptiste) или, как принято называть его в народе, Сен-Жан (Saint-Jean). Этот день, так же как и следующий через несколько дней праздник св. Петра и Павла (29 июня), занимает особое место в летней календарной обрядности. Именно с этими датами связаны многие поговорки, приметы, суеверия, в эти дни совершаются обряды, направленные на ускорение роста культурных растений, плодородие скота, благополучие семьи, предотвращение разного рода стихийных бедствий. В этих обрядах частично сохранились следы древнего культа солнца.
Праздник в честь Сен-Жана был приурочен христианской церковью к издревле отмечаемому народами дню летнего солнцестояния. В глубокой древности сложились представления о возможности магического воздействия на природу в этот поворотный момент в жизни природы.
Во многих областях Франции обряды совершались в течение семи дней: от кануна дня Сен-Жана до дня св. Петра и Павла. В окрестностях Ниццы весь месяц назван месяцем Сен-Жана. Особый характер обрядности этого периода, близкой во многих чертах к весенней карнавальной обрядности, позволил известному французскому ученому А. Ван Геннепу выделить ее в особый цикл — цикл Сен-Жана{68}.
Основные элементы этого цикла: разжигание огней, сбор трав и растений, некоторые магические приемы, культ Иоанна Крестителя. Тесная связь праздника, открывающего цикл, и праздника, его завершающего, отражена в поговорках. В Верхних Альпах говорят, что «св. Жан кладет хворост, а св. Петр его поджигает» («saint Jean met le fagot et saint Pierre l’allume»), или в другой местности — «св. Жан зажигает огни, а св. Петр их гасит» («saint Jean allume les feux et saint Pierre les éteint»).
В приметах о погоде также оба праздника противопоставляются: «Если св. Жан плачет, то св. Петр смеется» («puisque saint Jean pleure, saint Pierre rira»), т. e. если идет дождь в день св. Жана, то будет ясно в день св. Петра. «Святой Жан упал в воду, святой Петр его вытащил, дайте, пожалуйста, дров, чтобы его обогреть», — приговаривает молодежь, собирая хворост для костра{69}.
Наиболее характерную черту цикла Сен-Жана составляют обряды, связанные с огнем, и особенно разжигание костров. Эти обряды совершаются с целью привлечения предполагаемых многофункциональных магических свойств огня (очистительную, плодоносную и целебную силу) на общее благо и дают повод народному веселью, развлечениям.
Для костра использовали чаще всего сухой хворост, дающий яркое пламя, но в некоторых местах, преследуя цель магического окуривания, заботились о том, чтоб дым от костра был густым и обильным. Для этого в костер, кроме хвороста, бросали пучки соломы, сухой папоротник, покрывали его травой или зелеными ветвями.
Пирамида, приготовленная для костра Сен-Жана
Чтобы обратить магическое воздействие пламени и дыма на людей или скот, использовали различные приемы: нужно было сидеть или стоять возле костра с подветренной стороны, перейти через кострище, когда пламя уменьшилось, прыгать через горящий костер.
Различные объяснения дают во Франции почти обязательному для праздника обряду перепрыгивания через горящий или угасающий костер. Прыгали через костер, чтобы запастись благополучием на год, предотвратить болезни, верили, что чем выше человек прыгнет над костром, тем выше вырастет пшеница. Пожилые люди ждали, когда костер погаснет, чтобы перешагнуть через кострище. Парни и девушки перепрыгивали костер попарно в надежде вступить в брак в текущем году. Горе тому, кто по неосторожности попадал ногой в костер, это было дурным предзнаменованием. Невесты избегали такого жениха.
Взявшись за руки, прыгали через костер и кумовья, отныне ничто не должно их разъединить: кумовство Сен-Жана — синоним тесных родственных уз. Молодые женщины возлагали надежды на плодоносящие способности огня. В Ниверне, например, женщина, вышедшая замуж за несколько месяцев до праздника, должна была сделать несколько кругов вокруг костра, а затем прыгнуть на кострище{70}.
Чтобы предохранить детей от заразных болезней, матери качали их на руках над потухающим кострищем или заставляли их прыгать у костра. Во многих областях (Пикардия, Бретань, Ангумуа, Лимузен, Эльзас) было в обычае раскачивать над костром девушек, при этом парни старались опустить их как можно ниже к огню; это делалось, как чаще всего объясняют, «чтобы не болела поясница в страдную пору».
Особое значение французские крестьяне придавали окуриванию скота, «предохраняя» его таким образом от болезней, падежа, колдовских наговоров. Нередко костры раскладывали у дорог, по которым прогоняли стадо. В Бретани этот обряд сохранялся до недавнего прошлого{71}. Пастухи в дыму костров Сен-Жана окуривали свои кнуты в надежде сообщить им способность сделать стадо послушным, отгонять змей и т. д. В отдельных местностях земледельцы окуривали ярмо, прутья орешника, которые втыкали на поля, чтобы «предотвратить грозу», «чтобы конопля выросла такой же высокой, как прут».
Согласно народным представлениям, контакт с пламенем или дымом способен усилить естественные свойства любого растения. Поэтому особенно часто прибегали к окуриванию трав и цветов, чтобы снять вредоносную силу с одних и усилить защитные и целебные свойства других. Окуривали различные виды растений: укроп, ветки орехового дерева, букетики медвежьего уха, а также связки чеснока и лука. Букетики подвешивали над дверьми жилых домов и хлевов, где они висели до следующего праздника Сен-Жана.
Иногда цветы и растения сжигали в пламени костра. Есть мнение, что делалось это ради получения дыма, обладающего профилактическими свойствами. В Провансе в огонь бросали связки чеснока, избавляющего якобы от лихорадки; букетики тмина или белой полыни сжигали, «чтобы снять боль в пояснице во время жатвы». Возможно также, что растения сжигали в надежде получить хороший урожай их. В Провансе, например, где культура лаванды составляет одно из богатств края, было принято сжигать в костре букетики этого растения. Жнецы не забывали бросить в огонь пучок сена, несколько колосьев пшеницы или ржи.
Подобные обряды объясняются так же, как реликты жертвоприношения огню{72}.
Иногда в костре сжигали чучело, изображавшее, быть может, определенного человека, который, по мнению сельского коллектива, заслуживал осмеяния или наказания. Таким образом, древний обряд приобретал злободневное общественное звучание.
Иногда предавали огню жаб, ужей, «чтобы избавиться от всякой скверны». В некоторых городах средневековой Франции в день Сен-Жана устраивали жестокое зрелище: сжигали в огне костров живых черных кошек, а иногда и лисиц, так как верили, что в этих животных воплощаются ведьмы. Эти изуверские действия, характерные для пронизанной суевериями эпохи средневековья, возникли под влиянием ожесточенной борьбы с «ведьмами», которую вела церковь. Позже XVII в. упоминаний об этом уже не встречалось{73}.
Утром, когда костры догорали, каждый принимавший участие в игрищах старался унести домой головешку или уголек. У догорающего костра молодежь устраивала борьбу за угли и головешки от ритуального огня. Наибольшей силой магического воздействия обладали, как полагали, части от догоревшего центрального шеста, вокруг которого обычно укладывали топливо для костра. Головешки и угли бережно хранили в течение года как оберег от молнии, пожара и всяких бед. Чтобы предохранить посевы от града и других стихийных бедствий, головни разбрасывали на полях. Искрам, высекаемым из непогасшей головни, приписывали магическое свойство влиять на урожай. В Лимузене крестьяне ударяли головней по камню и приговаривали: «Сколько искр, столько повозок репы, большой, как головня, вкусной, как пирог»{74}. Тлеющие угольки бросали в колодцы, чтобы «очистить воду», чтобы «вода не иссякла».
Профилактическое и благотворное действие приписывалось и золе от костров Сен-Жана, которую часто разбрасывали на полях, примешивали к семенному зерну. Пастухи посыпали этой золой дорогу, по которой прогоняли скот, «чтобы отвести болезни ног у скота». Пеплом костра метили животных.
Все приведенные выше сведения об обрядах, совершавшихся у костров Сен-Жана, показывают, что побудительным мотивом их была вера в сверхъестественные свойства огня, прежде всего очистительные.
Обычай разжигать костры в день Сен-Жана или в дни от Сен-Жана до св. Петра был распространен в большей части Франции, но не повсеместно. На востоке страны выделяется значительная зона, где их зажигали в период весеннего карнавала. В районах соприкосновения этих зон костры разжигали дважды в год. Этот же обычай соблюдался во Фландрии, в провинциях Мэн и Анжу, а также в отдельных альпийских областях{75}.
Интересно отметить, что церковь во Франции не осуждала обряд разжигания костров. Она пыталась приспособить этот обряд к церковному ритуалу, объяснить его как ликование по случаю рождения Иоанна Крестителя, хотя этот обряд далеко не всегда связан непосредственно с культом Сен-Жана (на карте Савойи, где было проведено специальное исследование, местности, носящие имя святого, и области, где принято разжигать костры, далеко не всегда совпадают){76}.
Отношение церкви к обряду разжигания костров отражено в церковных документах XVII в. В «Популярном наставлении, касающемся происхождения и способа устройства костров в честь рождения Иоанна Крестителя…», обряд разжигания костров накануне дня Сен-Жана считается законным, «но при условии изъятия из него заблуждений и беспорядков». Среди «заблуждений» в документах перечислены: обычай прогонять мимо костров скот, уносить головни, угли и пепел костра, носить связки трав, бросать их в костер или окуривать в его дыму. Чтобы искоренить языческую основу обряда, инструкция предписывала церковным властям самим организовывать общественный костер в каждом приходе.{77} В этом случае привилегия зажигать костер принадлежала служителям церкви, они же в свою очередь передавали эти функции представителям местной власти.
В тех местностях, где церковь не взяла в свои руки управление этим народным обрядом, забота о разжигании огня часто лежала на самом старшем в приходе или в деревне. В некоторых местностях честь разжигать костер предоставлялась жениху и невесте или молодоженам, на которых, как полагали, передавалась таким образом плодоносная способность огня{78}.
Если до XVII в. старинные дохристианские представления в духовном мире француза занимали большое место и церковь в борьбе с ними прибегала к запретам совершать те или иные магические действа, то позднее, в XVII–XIX вв., тактика церковных властей изменилась и многие магические акты получили новую окраску: костры окропляли святой водой, окуренные в их огне цветы и ветки, головни, угли и пепел отныне рассматривались как христианский символ{79}.
Праздник Сен-Жана во Франции был элементом национальной общественной жизни. Костры раскладывали не только в деревнях, но и во всех городах. В Париже в каждом квартале, на площадях и набережных зажигали свои костры, к которым направлялись торжественные процессии, возглавляемые священниками. Нередко на церемонии присутствовал король и сам подносил зажженный факел к костру. Народное веселье и игры начинались после того, как священник и представители власти удалялись.
После Великой французской революции, празднуя Сен-Жана, народ танцевал у потешных костров и пел революционные песни «Çа ira» и «Карманьолу»{80}.
Обряд возжигания костров сохранялся во Франции довольно долго. И хотя первоначальный смысл действий, совершаемых у костра, был утрачен, обряд, как и любой праздник, сохранял свое значение в качестве организующего момента в общественной жизни.
Французскому исследователю Андре Вараньяку при изучении эволюции традиционной культуры удалось проследить процесс исчезновения обряда огней Сен-Жана. Как видно из карты, приложенной к его книге «Традиционная культура и образ жизни», раньше всего, уже в последней четверти XIX в., костры, как и шествия с факелами, вышли из обыкновения в промышленном северном районе страны. К началу первой мировой войны эти обряды исчезли в области Лиона, в Нормандии и во Фландрии, вблизи границ Бельгии. В период между двумя войнами этот процесс шел неуклонно, охватывая все новые и новые районы страны. К 1937 г. (последняя дата, отмеченная на карте) обряд сохранялся главным образом в Бретани, в средиземноморских областях (Прованс, Лангедок), на Корсике, в некоторых областях Центрального массива, в области Дордонь и в Эльзасе{81}.
Есть сведения о том, что в отдельных местностях Средиземноморья обряд зажигания костров сохраняется до наших дней{82}. Это можно наблюдать в областях, куда направляется наибольший поток туристов. Организации молодежи и местная администрация, заинтересованные в поддержании областного колорита, поощряют и даже сами организуют такое эффектное зрелище, как костры, вокруг которых устраивают танцы, выступления фольклорных групп. Древний обряд сохраняется как элемент современного празднества.
Для праздника Сен-Жана характерны были и другие обряды, связанные с огнем: вращение в воздухе зажженных дисков, скатывание с холма горящего колеса. Эти обряды, сложившиеся, вероятно, в связи с культом солнца, в XVIII и XIX вв. совершались ради плодородия полей, благополучия семьи, предотвращения пожара. С этой же целью обращались и к магическим действиям с зажженными факелами. В день Сен-Жана молодые люди и дети обегали поля, размахивая горящими факелами. В некоторых городах в этот день устраивались факельные шествия{83}.
В отдельных обрядах этого дня явно проступают черты древнего поклонения солнцу. В некоторых местностях Франции в ночь на 24 июня совершались восхождения на холмы и горы, чтобы наблюдать восход солнца, который, согласно поверьям, в этот день необычен. В одних местах говорили, что при восходе солнце танцует, в других — что оно качается или трижды подпрыгивает, в третьих видели восход трех солнечных дисков одновременно{84}.
Роса и вода приобретали, как полагали, в канун Сен-Жана живительную силу. Чтобы перенести на скотину целебные свойства росы, крестьяне стремились успеть прогнать свой скот на луга до восхода солнца (Берри, Гасконь, Верхние Альпы). Росу собирали на лугах и разбрызгивали ее на огороде, чтобы получить высокий урожай овощей. Больные лихорадкой либо другой болезнью на рассвете ходили босиком по росе в надежде исцелиться. Водам колодцев, естественных водоемов, различных источников также приписывали магико-медицинские свойства. На рассвете дня Сен-Жана можно было видеть людей, спешащих первыми набрать воды в источнике и принести ее домой: полагали, что эта вода может излечить лихорадку, принести благополучие. В источниках умывались, купали детей.
В прибрежных местностях Бретани, Корсики ко дню Сен-Жана было приурочено торжественное освящение моря. В городах и некоторых деревнях южных провинций Франции праздничной забавой было обливать прохожих водой из кувшинов либо толкать их в море{85}.
Важным элементом праздничного ритуала Сен-Жана был сбор трав и растений, совершаемый на рассвете, до появления первых солнечных лучей. Отдельные виды растений, так называемые «травы Сен-Жана», обретают, как полагают в народе, целебные и даже чудодейственные свойства. Недаром в бытовой язык вошло выражение: «Использовать все травы Сен-Жана» («Employer toutes les herbes de la Saint-Jean»), что значит применить все возможные средства, чтобы выйти из затруднения{86}.
Перечень трав и растений, собираемых в различных областях Франции, показывает, что представление о целебных свойствах этих растений сложилось на основе реальной практики народной медицины. В отдельных областях и местностях страны был свой набор
Особую магическую силу, способность отводить любую порчу приписывали папоротнику и белой полыни; эти растения входили в каждый набор трав Сен-Жана. Отдельные растения, хотя и не назывались травами Сен-Жана, широко применялись в обрядах — это чеснок и орех, ветви, листья и плоды которого использовались и как средство народной медицины и в различных видах магии.
Предполагалось, что, составляя из трав букеты, плетя венки или же располагая в виде креста, можно усилить их благотворные свойства, увеличить сферу их магического воздействия. Этим травам, кроме реального их использования для лечения болезней, приписывалась способность отводить порчу, «присушивать» любимых, предотвращать потери урожая, защищать от грозы и молнии и т. д. Применяли их по-разному: привязывали букет из листьев орешника на шею каждой овце в стаде, «чтобы предохранить стадо от болезней и порчи»; подвешивали букет или венок из трав над дверью дома или хлева и хранили его весь год как оберег от болезней, эпидемий, молнии и т. д.; бросали букеты на крышу — «от молнии». В случае падежа скота хлев тщательно чистили и, закрыв двери, сжигали в нем пучок трав Сен-Жана, «чтобы выкурить таким образом заразу».
Обычай освящать травы Сен-Жана или пучки колосьев в церкви во Франции встречается редко.
Травы Сен-Жана собирали чаще пожилые женщины, владеющие искусством приготовления различных отваров из целебных трав, а также пастухи, признанные знатоки целебных свойств растений, знахари, повивальные бабки. Соблюдение определенных запретов при сборе трав, а также обращение к наговорам и заклинаниям придавало этому действию характер магического обряда. Колдуны и колдуньи, как считали в народе, также предпочитают день Сен-Жана для сбора трав, способных наводить порчу.
Для молодежи сбор трав был праздничным времяпрепровождением, поводом для веселья.
Красочное зрелище представляла организуемая в Марселе ярмарка трав Сен-Жана, куда на рассвете приходили крестьяне, успевшие при первых лучах солнца собрать излюбленные здесь ароматические травы. Горожане имели возможность сделать необходимый на год запас этих трав. Здесь же можно было запастись и чесноком, имеющим в южных провинциях Франции самое широкое применение. Продавались на ярмарке и местные гончарные изделия, среди которых столь необходимые для обряда обливания глиняные пистолеты, из которых выстреливали струей воды.
Традиция устраивать подобные ярмарки постепенно угасла вместе с утратой ритуала своего прежнего значения{87}.
Немало обрядов, совершавшихся в день Сен-Жана, родилось из представлений о том, что в этот день нечистая сила приобретает особую власть над людьми. Поэтому всячески старались избежать ее козней и уберечь от нее скот. Например, в некоторых областях в ночь с 23 на 24 июня скот оставляли ночевать под открытым небом, считали, что вне стен помещения он в большей безопасности{88}.
Во Франции, как и в любой другой стране, девушки в день Сен-Жана гадали о суженом, о его занятиях и положении.
По погоде этого дня предсказывали погоду на будущее. Дождь в день Сен-Жана у французов был неблагоприятным знаком. Пословица гласит:
Запретов в день Сен-Жана во Франции соблюдалось немного. В некоторых местах нельзя было в этот день стирать детское белье, иначе ребенок мог заболеть или упасть в огонь. Жители Берри в первой половине XIX в., когда еще не было электричества, старались не давать никому в этот день огня, «чтобы не ушло из дома благополучие». В некоторых местностях остерегались стричь овец в период со дня Сен-Жана до дня св. Петра; считалось, что несоблюдение запрета могло навлечь волков на стадо.
Праздник Сен-Жана, отмечаемый в преддверии страдной поры — сенокоса и жатвы, во многих областях Франции был днем найма работников на ферму на год или до дня всех святых (2 ноября). Сделка, называемая
Ко дню Сен-Жана в ряде мест приурочивали сроки платежа за аренду.
В горных областях Франции день Сен-Жана был праздником пастухов. Скот в этот день украшали цветами и травами, на пастбище или в пастушеских хижинах устраивали трапезу.
Один из элементов праздника составляли обряды, связанные непосредственно с культом Иоанна Крестителя (Saint-Jean Baptiste). Во Франции около двух тысяч приходов считают Сен-Жана своим покровителем; многие часовни, носящие имя святого, были центрами паломничества и местных праздников, которые сопровождались ярмаркой и ярмарочными увеселениями. Но обряды, относящиеся к культу этого святого, ничем не отличаются от обрядов, совершаемых в честь других святых-покровителей, хотя церковь и пыталась объяснять «культом святого предтечи» многие магические по своему смыслу обряды{91}.
Во многих областях страны после праздника Сен-Жана начинается пора сенокоса, а во второй половине июля и жатвы. Обрядовые действия магико-религиозного и социального содержания теперь связываются непосредственно с процессом труда.
В современной Франции, где большая часть сельскохозяйственных работ производится машинами, где в страдную пору на уборку урожая широко привлекаются иммигранты, обрядовые действия не имеют места. Почти повсюду в стране они уже не совершались после войны 1914–1918 гг. Описания обрядов, сопровождавших уборку урожая, относятся к прошлому веку. А. Ван Геннеп, составивший энциклопедическую сводку материалов о жатвенных обрядах, уже не был их свидетелем, записи его были сделаны по отрывочным воспоминаниям крестьян.
Крестьяне редко справлялись с уборкой урожая силами своей семьи. Как правило, в страдную пору прибегали к помощи наемных работников, приходивших либо из соседних деревень, либо издалека. В эту пору жители горных областей, где урожай созревает позднее, спускались на равнины, шли на заработки и виноградари. О найме жнецов заботились заблаговременно, нередко с весны, в пасхальные дни.
Обычно, нанимая работников, хозяин устраивал либо в день найма, либо в воскресенье, предшествующее жатве, обильное угощение. Эта трапеза, одним из главных блюд которой был окорок (к этому дню обычно закалывали свинью), во многих местах, в частности в Шампани, называлась «manger le jambon» («есть окорок»). Она имела значение скрепления договора, заключенного устно. Отсюда родились выражения «я справил пасху», «я ел окорок» («J’ai fait Pâque», «J'ai pris le jambon»), означавшие, что человек уже нанялся на жатвенные работы. Общественное мнение строго осуждало лиц, нарушающих этот договор{92}.
Начало жатвы и особенно ее завершение сопровождались обрядами, в которых можно усмотреть и радость по поводу окончания напряженного труда, и благодарность за хороший урожай, и стремление магическими средствами обеспечить будущий урожай.
Обряды, связанные с началом жатвы, аналогичны обрядам, совершаемым по ее окончании, но во Франции они не были столь обязательны и столь разнообразны, как обряды с последним снопом.
Первые срезанные колосья, так же как последние, считались наделенными особыми свойствами, способными влиять на будущий урожай. Из первых срезанных колосьев делали букет, украшали его цветами и торжественно преподносили хозяйке или хозяину дома. Букет прикрепляли к потолку в доме или амбаре, иногда под навесом камина и хранили до следующей жатвы. Очевидно, стремление сохранить первые колосья исходило из представлений о том, что в них заключена плодородящая сила зерна{93}.
Обряды, сопровождающие завершение жатвы, более разнообразны, но они рано утратили бо´льшую часть своих архаических черт. Описания жатвенных обрядов, относящиеся к первой половине XIX в., не всегда позволяют уловить первоначальный смысл их. В этот период трудно выделить комплекс обрядов, связанных с каким-то определенным представлением, чаще всего это было смешение различных представлений. Но доминировала при этом идея о том, что дух растительности, дух хлеба, обладающий живительной, плодородящей силой, воплощается в последнем снопе и его благотворное влияние распространяется на тех, кто причастен к срезанию последних колосьев, к вывозу последнего снопа с поля. Дух растительности, по народным представлениям, мог воплощаться и в каком-либо животном либо птице, чаще петухе.
Наиболее полное описание этого обряда, совершавшегося в Лотарингии, относится к первой половине XIX в. Когда жнецы приближались к последнему несжатому участку поля, первый работник приносил большую ивовую ветвь, называемую
Жнец, срезавший последние колосья, объявлялся «королем букета». Он получал право связать сноп (la maitresse gerbe), которым завершалась жатва, выбрать себе «королеву», и эта пара удостаивалась чести идти впереди последнего воза со снопами. Хозяйка и хозяин фермы подавали прибывшим на ферму «королю» и «королеве» по кружке вина, которым затем угощались все жнецы.
Затем убивали петуха жатвы, отрезая ему голову косой. Жареный петух был одним из блюд обильной трапезы, называемой «tue-chien» («убей собаку»), трапеза завершалась песнями и танцами.
Встречаются сведения о том, что честь срезать последний сноп предоставлялась хозяйке или хозяину дома (Нормандия, Ниверне).
Девушка, которая помогала связывать последний сноп, могла надеяться найти мужа в ближайшем году и жить счастливо. В отдельных местностях девушку или юношу, срезающих последний сноп, называют «счастливое дитя».
Среди элементов обряда, наиболее часто соблюдавшихся в различных областях страны, следует отметить обычай прикреплять последний сноп над воротами амбара, украшать его ветвями, цветами, разноцветными лентами (почему нередко и называли его «букет»), делать последний сноп бо´льшего, чем обычно, размера. Иногда в последний сноп завязывали и жнеца, принесшего этот сноп. Жнец плясал со снопом под пение всех присутствующих. Иногда старались в последний сноп завязать одну из девушек на выданье{94}.
В области Лимузен еще в 1914 г. делали последний сноп в виде куклы, которую носили по деревне. Затем сноп обмолачивали отдельно от других, зерна от него собирали, ими кормили кур 1 января, чтобы лучше неслись. Иногда один из снопов наряжали в платье, ставили его на последний воз.
В одной из областей Шампани пучок последних колосьев связывали на месте, затем хозяин и жнецы прыгали через этот несрезанный сноп и лишь затем срезали.
В Нормандии последний сноп, называемый «королева», ставили в центре двора и вокруг него водили хоровод.
Отзвуком древних представлений о воплощении духа хлеба в образе животных являются названия последнего снопа именем животного или птицы. Французы чаще всего обращались к образам зайца, лисицы, волка, перепелки, а также к образам домашних животных: собаки, кошки, петуха. Для обозначения окончания жатвы, срезания последних колосьев наиболее часто употреблялись выражения: «убить жатвенного зайца», «убить волка», «убить собаку», «убить перепелку», «поймать зайца», «поймать кошку» и т. д. Так, в Шампани, когда жнецы приближались к последним колосьям, говорили: «собака отступает в хлеб»; когда же падал последний пучок, говорили, что «ей отрезали лапу»{95}.
В области Бресс устраивалось своеобразное соревнование: последние, еще не срезанные колосья скручивали так, что они напоминали лисицу с длинным хвостом. Жнецы, отойдя на несколько шагов, бросали серп, стараясь срезать колосья. Тот, кому это удавалось, считался победителем, говорили, что он «срезал хвост лисицы».
Поделиться книгой: