Помоги проекту - поделись книгой:
Слуга скоро вернулся со встречным посланием. Форезе приглашал будущего родственника в гости — помянуть старого Алигьеро за стаканом доброго вина. Повод — достойнее не придумаешь. К тому же заодно можно было исполнить долг чести, навестив невесту и ее родителей. Наскоро перекусив мачехиной стряпней, он отправился знакомиться.
Форезе оказался толще самых карикатурных предположений. Его жирное тело так и норовило выползти из весьма обширного кафтана. Впрочем, чему удивляться? Ел он, можно сказать, без перерыва. Знакомясь с Данте, успел умять полтарелки засахаренных фруктов. При этом он носил прозвище Биччи, что значит «Башенка».
Покончив со сладостями, Биччи-Форезе предложил новому приятелю выпить заупокойную чашу не дома, а в одном замечательном погребке. Старому Алигьеро повезло. Его сын сильно озаботился упокоением отцовской души. Чаша следовала за чашей. Наконец Данте вспомнил о своей невесте.
— А разве вы еще не обручены? — удивился Форезе.
— Мне только восемнадцать, — возмутился Данте, — уж не хотите ли вы сказать, любезный друг, что уже пресытились нашей едва родившейся дружбой и хотите избавиться от меня, пихнув в объятия вечно ворчащей жены?
Форезе захохотал так, что складки жира пустились в пляс.
— О нет, почтеннейший! Противопоставляя нашу дружбу всему иному как драгоценнейшее сокровище, я желаю сохранить ее исключительно бережным и заботливым к ней отношением. Горячее чувство к вам все же не позволяет мне обойти молчанием следующий факт: обручение — не цепь, а скорее кость, которую можно кинуть кровожадному Гименею, дабы он оставил тебя в покое на некоторое время.
Данте поднял одну бровь:
— Да ну?! За это следует выпить еще одну, особую чашу.
…Ближе к вечеру, когда Данте ощутил полную гармонию с миром и возлюбил нежной братской любовью свою малознакомую невесту, приятели пошли наносить визит. Их встретил старый Манетто Донати. Познакомившись с будущим зятем заново, он настоятельно посоветовал тому оставить дурную компанию, то есть — Форезе. Толстяк скроил обиженное лицо, но спорить не стал. Позвали Джемму. Данте изо всех сил пытался запомнить ее лицо, а то, не дай бог, встретит на улице и не поздоровается. Тут и до вендетты недалеко.
Невеста была еще подростком, но обещала стать симпатичной. Жених вытащил кольцо, купленное для этой цели еще старым Алигьеро, вручил, сказав цветистую фразу. Джемма заученно улыбнулась, потом напустила на себя страшно надменный вид, и Данте потерял к ней интерес. Некоторое время он провел, беседуя с ее отцом, после чего Форезе потащил своего будущего родственника гулять по городу.
Выпитое вино придавало знакомым улицам неземной оттенок, оранжевые лучи заката, преломляясь в тихих водах Арно, усиливали нереальность пейзажа. Молодые люди шли, перебрасываясь стихами. Пытались ерничать, но красота, разлитая вокруг, подчиняла себе их мысли. Наконец, устав, они замолчали. Каждый думал о своем. Данте представлял себе, как он будет вести дела семьи, писать стихи, а через несколько лет женится на этой симпатичной… как ее там… Как раз она подрастет.
Три дамы шли навстречу.
— О, это же молодой Алигьери! — послышался чей-то смутно знакомый голос. — Ну, здравствуй!
Данте, еще пребывая в своих мыслях, машинально поклонился. И вдруг задрожал, словно пронзенный молнией. На него смотрели глаза, которые он так часто видел во сне и не хотел в этом признаваться. Глаза девочки из далекого майского праздника 1274 года. Она сильно изменилась за девять лет, но не узнать ее было невозможно.
Кровь загудела в голове, точно колокола собора Санта-Репарата. Он изо всех сил схватил себя за локти — чтобы не дать себе броситься к ней и заключить в объятия, но, видимо, тяжелое дыхание выдало его. Беатриче смутилась, растерянно оглянулась на сопровождавших ее дам. Положение спас Форезе, который начал нести веселую, ни к чему не обязывающую чепуху. Дамы заулыбались. Она тоже успокоилась, даже смеялась над шутками. На прощание одарила Алигьери благосклонной улыбкой.
Когда женщины скрылись в переулке, Данте разрыдался, как ребенок.
— Бедная, бедная Франческа! — повторял он, яростно размазывая слезы по щекам.
— Какая еще Франческа? — удивился Форезе. — Насколько мне известно, ее зовут Биче. Биче Портинари. А, нет, уже не Портинари. Она недавно вышла замуж, не помню за кого.
— Я и говорю. Ужасная история. Франческа, дочь синьора Римини, она влюбилась в младшего брата своего мужа. Это ад, даже хуже ада, когда любимый постоянно рядом
Исчерпав все слова, Алигьери бросился к замшелой стене и несколько раз ударился головой о камень. Форезе схватил его за плечи, сильно встряхнул:
— Ну-ка прекращай, дружище! Что-то вино пошло тебе не на пользу. Какие старики? Муж Биче Портинари в самом расцвете сил, насколько мне известно.
Данте, словно проснувшись, внимательно посмотрел на приятеля:
— А при чем тут Биче? Я вообще… ее почти не знаю и знать не собираюсь. Я имел в виду ужасную историю, которую слышал в Болонье. Только историю, ничего больше.
Форезе покачал головой, ничего не сказав в ответ.
Судя по всему, Форезе Донати, флорентийский поэт, принадлежащий к школе Рустико Филиппи, стал очень близким человеком для Данте. Хотя бы только поэтому трудно представить поэта совершенным изгоем в семье Донати, а его брак с Джеммой — полностью лишенным каких-либо чувств. Данте и Форезе часто встречались, проводя время в пивнушках, и к тому же постояно переписывались, обмениваясь стихами и каламбурами. Со временем шутки становились все более едкими и все менее пристойными. Возможно, это и послужило причиной взаимного охлаждения.
Однако в «Божественной комедии» Данте встречает своего рано умершего приятеля и собутыльника не в аду, а в чистилище. И очень сочувствует бывшему толстяку — за чревоугодие тот осужден на муки голода и выглядит изможденным. Общаются они при этом так же, как и на земле: ругают Флоренцию и ее распутных дам. Ругает в основном Форезе, а наш герой продолжает надеяться на встречу с Беатриче.
ВОСКРЕСНЫЕ ЗАБОТЫ
Мы снова на улицах Флоренции, в этот раз на виа-деи-Таволини, где находится знаменитая башня делла Беллы (Торре-деи-делла-Белла). Она, в отличие от дома нашего героя, не новодел, но тоже связана с известной личностью, правда, не такого грандиозного масштаба. В конце XIII века в ней жил Джанно делла Белла, аристократ, боровшийся за права бедных. Не только гвельфы и гибеллины воевали между собой во времена Данте, существовала также извечная классовая ненависть.
Флорентийское общество считало себя отчасти демократическим. Между тем пополаны сильно страдали от аристократов, не соблюдавших никаких законов. От их произвола простых людей не спасали даже должностные лица, поскольку нобили[30], поддерживаемые кланом своих родичей, всегда оказывались правы. Пополаны начали бороться силами своих профсоюзов, тогда это называлось цехами
Когда всем уже казалось, что для простых людей нет выхода, появился Джанно делла Белла. Он добился права для гонфалоньера от ремесленников. Отныне тот заседал вместе с приорами и имел под своим началом четыре тысячи человек. Этим дело не закончилось. В 1293 году делла Белла написал «Установления справедливости» («Ordinamenti di giustizia») — свод законов, согласно которым вся власть в городе переходила к пополанам, а нобили становились ущемленным сословием, их карали за преступления гораздо строже, причем ответственность несла вся семья. Какие возвышенные мотивации стояли за этой тягой к справедливости? Флорентийский историк Сципион Аммирато (1531–1601) считал, что делла Белла просто отомстил таким изощренным способом знатной семье Фрескобальди за личное оскорбление. Так или иначе, делла Белла довольно сильно повлиял на ситуацию во Флоренции, доведя в итоге дело почти до гражданской войны.
В одно из воскресений семейство банкира Моцци, по обыкновению, отправилось на мессу. Они не любили кафедрального собора и ходили в церковь Сан-Пьер-Скераджо, неподалеку от реки. Здесь их знали, никто из прихожан не занимал скамей, которые обычно выбирали Моцци. И тамошний маленький хор казался им благозвучнее большой капеллы в Санта-Репарата. Так как Моцци были весьма уважаемыми людьми, всегда находились желающие встретиться с ними или просто поприветствовать поклоном. Поэтому на службах в Сан-Пьер-Скераджо стало многолюдно.
Сегодня Моцци, как всегда, пришли заранее. Близ банкирских скамей восседал старый рыцарь Берто Фрескобальди. Моцци, увидев его издалека, срочно начал перебирать четки, сделав вид, что молится. Фрескобальди буквально преследовал банкира требованиями вложить деньги в войну с Сиеной, чтобы наконец вернуть флорентийскую кароччо. При этом собственных средств старый хитрец имел предостаточно, просто не хотел тратить их на общественные нужды, предпочитая громкие слова.
Однако сегодня Фрескобальди, издалека поклонившись Моцци, даже не сделал попытки завести беседу. Рядом с ним сидел небогатый аристократ Джанно делла Белла, старый Берто разговаривал с ним, явно пытаясь склонить к чему-то. Делла Белла отрицательно качал головой, а старик буквально навис над ним, яростно жестикулируя.
— Нет и еще раз нет, — ответил тот, повышая голос. В этот момент прозвонил колокольчик, возвещавший начало мессы, но Фрескобальди в приступе гнева его не услышал. Выхватив кинжал, он схватил Джанно за нос и завопил:
— Только посмей мне перечить, сейчас отрежу к дьяволу!
Завизжали дамы, загомонили синьоры. Священники, торжественно следовавшие к алтарю, замедлили шаг и недоуменно переглянулись.
«Какой глупец!» — подумал Моцци. Он знал, что делла Белла имеет колоссальное влияние в пополанских кругах и к тому же не умеет прощать обиды. Пройдет неделька-другая — этого Фрескобальди вместе с верными охранниками вытащат из какой-нибудь канавы мертвыми. И наказывать будет некого. Мало ли безвестного сброда ютится в лачужках за городскими стенами?
Дюжий монах, появившийся будто из-под земли, молча встал перед Берто.
— Зачем ты лезешь? — сказал ему старик. — Это мои земные дела, с Богом они никак не связаны.
Монах, не отвечая, продолжал смотреть на руку Фрескобальди, сжимающую нос несчастного Джанно. Наконец зарвавшийся аристократ выпустил своего собрата. Тот ненавидяще сверкнул глазами и отошел к дальним скамьям.
…После мессы во дворце Моцци снова собрались знатные персоны. За обедом спорили: к чему же пытался принудить Джанно старый Фрескобальди? Кто-то вспомнил: кажется, делла Белла построил дом на спорной земле, которой когда-то якобы владели Фрескобальди.
— Да не в стройке дело, — перебил хозяин, — они оба торгуют сукном, и Джанно оказался расторопнее. Когда изгнали гибеллинов, он первым наладил связь с неаполитанскими Анжу. Тогда это не казалось таким перспективным, и Берто упустил время. Теперь он требует поделиться покупателями, грозя отнять спорные земли.
— Гибеллины… — мрачно произнес Риччи, — после приезда этого папского легата от них спасу не стало. Коалиционное правительство им подавай!
— А они и рады, — вздохнул Кавальканти. — Вернулись, связи прежние ищут. Помяните мое слово, если так пойдет дальше — рассорят они нас с папой и закончится наше торговое благоденствие.
Корсо Донати ухмыльнулся:
— Недолго им уж осталось.
— Да… — Моцци вышел из задумчивого состояния, — ты прав. Я пригласил вас сегодня как раз поэтому. Наши местные гибеллины сами по себе не представляют опасности. Италия постепенно очищается от имперской заразы, но есть один очаг, все вы знаете, я говорю об Ареццо. Этот город упорно поддерживает императора, несмотря на многочисленные беседы наших друзей. К счастью, этот факт беспокоит не только нас. Папа и Карл Анжуйский готовы помочь флорентийской армии.
Риччи встрепенулся:
— Насколько? Как много наемников они оплачивают?
Моцци помолчал, внимательно оглядев собравшихся. Покрутил в пальцах изящный серебряный кубок.
— Наемники, да. Разумеется, они будут. Но видите ли, в чем дело, друзья мои. Я думаю, мы никогда не победим окончательно чужими силами. Нужно формировать армию, и в ней обязательно должны воевать и флорентийцы.
Риччи хмыкнул:
— Многие предпочтут откупиться, а не посылать своих сыновей.
— Вот и хорошо, — отозвался Корсо Донати, — купеческие сынки все равно воевать не умеют.
— Насколько я понимаю, — тонко улыбнулся Моцци, — ты предпочтешь воевать лично.
— Мог и не спрашивать, — гоготнул Корсо, — представь меня прячущимся под прилавком.
— Или под чьей-нибудь юбкой, — закончил хозяин дома и подытожил: — Друзья, кто не собирается махать мечом или посылать на войну сыновей — нужно поучаствовать средствами.
— Только не берите у Фолько Портинари, — попросил Риччи, — он и так много сделал для родного города. Его больницу Санта-Мария-Нуова знают даже в Англии, и его дочь немало помогала ему. К тому же он крепко нездоров нынче.
— Согласен с тобой. — Моцци вытащил огромную конторскую книгу и начал делать пометки.
Старый Манетто Донати положил на стол два золотых флорина.
— Вот. Несмотря на воинственный настрой моего родственника. За сим прошу позволения откланяться. Душно что-то нынче, еле дышу.
— С Богом, почтеннейший. — Хозяин дома кликнул слугу и приказал проводить гостя.
Мессир Манетто хотел поскорее вернуться домой, дабы лишний раз проследить за незамужней дочерью. В последнее время она отлынивала от домашних дел ради прогулок с подругой — некоей Лаисой из пополанской семьи. Этот факт раздражал старого Донати. Хотя девушку тоже можно было понять: ей исполнилось 19 лет, давно пора начать семейную жизнь, да вот жених не торопился идти под венец. Бедная Джемма умирала от скуки.
В этот воскресный вечер подруги вынесли во внутренний дворик большое блюдо с фруктами и уселись рядом с ним на траву.
— Нет, все же тебе не повезло с женихом. — Судя по всему, Лаиса поднимала эту тему не первый раз. — Мало того что небогат, так ты ему еще и неинтересна. Вспомни, три дня назад мы шли из церкви и встретили его с твоим Форезе. Так он тебя даже не узнал.
— Потому, что смотрел в другую сторону, — невозмутимо ответила Джемма.
Подруга пристально посмотрела на нее:
— Это называется: выдавать желаемое за действительное, дорогая. Ты же видела, как они нас поприветствовали.
— В таком случае, чем ты недовольна? — пожала плечами дочь Донати. — Поприветствовал — значит узнал. И вообще, позаботься лучше о себе. Вся Флоренция судачит о твоих тайных ночных свиданиях.
Лаиса, вспыхнув, быстро проговорила:
— Это жених мой, мы обручены, просто никто не знает.
— Вот и плохо, что знают о тебе не то, что нужно. — Решительным движением Джемма взяла с блюда последнюю виноградину и с аппетитом съела. — А он еще и не здешний. Сделает тебе ребенка и поминай, как звали!
— Ты… ты злая! — Лаиса схватила пустое блюдо, неубедительно замахнулась, но решила перевести дело в шутку. Ссориться не хотелось — тогда пришлось бы лишиться подарков, которые дочка мессира Донати нет-нет да и посыпала подруге. Сославшись на недотканный гобелен, Лаиса ушла.
Джемма осталась сидеть на траве, лениво наблюдая за воробьями. Неслышно подошла служанка:
— Кариссима, пойдем домой, не застудилась бы ты, земля сегодня сырая. Да и патер скоро вернется.
— Мне нужно с ним поговорить, — отозвалась девушка, проворно вставая.
Услышав приближающийся стук копыт, Джемма спряталась в простенке у входной двери. Она умела определять настроение отца по походке, это очень помогало не попадать под горячую руку.
Сегодня шаги звучали четко, но не топали. Это значило: старший Донати доволен жизнью, не утомлен и не разгневан. Подождав, пока он умоется с дороги и пройдет в комнату, дочь сбегала к себе за рукоделием. Она уже вторую неделю вышивала букет роз.
— Отец, могу я показать вам? — Девушка протянула ему рамку с вышитой картиной. Манетто долго смотрел. Ему очень понравилось. Правда, не красота роз, а количество стежков, которые пришлось сделать дочери. Трудолюбива и упорна, это хорошо.
— Ты достойна похвалы. — Он погладил ее по голове. — Иди к себе.
Джемма не уходила.
— Ну что там у тебя? Говори.
— Отец… Мне уже девятнадцать и я обручена. Когда вы считаете, будет свадьба?
Манетто внимательно посмотрел на дочь:
— Торопишься замуж?
— Не тороплюсь, просто хочется знать.
Старый Донати усмехнулся:
— Живи спокойно, пока Бог позволяет. Чует мое сердце, наплачемся мы с этим твоим женихом.
ГЕНИЙ ЛОГИКИ
Совместные развлечения и пьянки, а также чувство юмора и любовь к каламбурам несомненно объединяли Дуранте Алигьери и Форезе Донати, но гораздо более наш герой добивался дружбы другого человека, Гвидо Кавальканти (около 1259–1300), блистательного мыслителя, носящего титул первого поэта Флоренции. Не все было гладко в этой дружбе с самого начала. Гвидо состоял в браке с дочерью врага рода Алигьери, Фаринаты дельи Уберти (1212–1264). Наш герой многому научился у Гвидо, и сам впоследствии стал зваться первым поэтом. Дружба закончилась печально. Советом приоров, в который входил Данте, Кавальканти был изгнан в болотистую Сарцану, где заболел малярией. Ему сделали послабление, разрешив вернуться во Флоренцию, но поэт все равно умер, и этот факт, по-видимому, мучил Данте всю жизнь.
В «Божественной комедии» Гвидо упоминается в X песни, но в аду автор встречает не его самого, а лишь его отца, еретика-эпикурейца и гвельфа Кавальканте Кавальканти. Их диалог очень интересен. Кавальканте, видя Данте, ищет глазами своего сына и, не увидев того, вопрошает:
В ответ несчастный отец начинает кричать:
Считается, что в момент, когда Данте писал этот текст, Гвидо Кавальканти еще был жив и умер лишь несколько месяцев спустя. Мы опять-таки можем только догадываться и фантазировать, что думал наш герой, создавая эту сцену. Он же сам в своем творении медлит с ответом, будто что-то знает и не хочет говорить:
Но вернемся к началу дружбы Данте с Гвидо Кавальканти, на тот момент — первым поэтом Флоренции.
Поделиться книгой: