Помоги проекту - поделись книгой:
…И Беатриче тоже нет. Она все равно что умерла, лучше бы она умерла…
Он испуганно оглянулся, сам зная, что сие совершенно напрасно — голос прозвучал внутри. Строки чеканные, как ограда дуомо Санта-Репарата, подхватили его и понесли, словно давешнюю птицу. Откуда же эти стихи? Может, их читал учитель на уроке латинской грамматики? Но Данте не помнил таких строк. Да и ведь это не латынь вовсе, а народный язык.
Неужели это его сочинение? Ни разу еще он не ощущал такого восторга, даже когда наблюдал за своей моделью мироздания, спрятавшись под лимонным деревцем. Теперь его не могли устрашить ни отец, ни Джемма, ни прочие невзгоды. Он умеет создавать строки, управляющие жизнью, как напишет — так и случится.
Надо было придумать продолжение, но на ум не приходило никакой рифмы, кроме «умри». Он упрямо шевелил губами, перебирая варианты так яростно, будто смерть и вправду угрожала ему. Он не замечал, что разговаривает сам с собой. Переулок становился все уже, казалось, серые каменные стены сейчас сомкнутся, как волны, и поглотят его.
Дуранте жадно искал продолжения, но магический ветер, подхвативший его душу, сник так же внезапно, как появился. Остались лишь сладко ноющая боль в груди и странное чувство благодарности… только вот к кому?
Пиная носком башмака мелкие камушки, мальчик медленно шел к дому, не замечая двух маленьких девочек, внимательно наблюдающих за ним из окна.
— Смотри, Джемма, это ведь твой жених идет, — сказала одна из них. — Какой смешной, сам с собой разговаривает.
— Ну и пусть, — отозвалась ее подружка, — какое тебе дело?
— А тебе разве не интересно, какой у тебя жених? Вдруг он сумасшедший?
— Какой ни есть — зато мой, — ответила Джемма, — а тебя вот вообще не просватали.
И она решительно закрыла ставни.
Личная жизнь Данте отражена в мультипликационном фильме да и во многих других популярных источниках весьма однобоко. Беатриче, платоническая возлюбленная, как, вероятно, было в действительности, она же — нежно-жертвенная любовница (по версии создателей «Ада Данте»), и абстрактные блудницы (опять же по аниме-версии). Между тем у Данте была нормальная, вполне благополучная семья: жена и трое детей, которые, кстати, оказались верными поклонниками отцовского творчества. Супруга Джемма Донати, подарившая поэту детей и на несколько лет его пережившая, не удостоилась ни одного, даже самого незначительного упоминания о себе в его творчестве. По какой причине? Неужели женщина, с которой он так долго прожил, была ему полностью безразлична? В книге немецкого историка Франца Вегеле (1823–1897) «Данте Алигьери: Его жизнь, сочинения и политическая теория» (1879) этот вопрос освещается весьма подробно. Немецкий исследователь пишет о рыцарском культе Прекрасной Дамы, привнесенном в итальянские города трубадурами из Прованса. Этот культ не имел отношения к браку и даже к любви в нашем понимании. «Трубадур, — пишет Вегеле, — мог воспевать какую угодно женщину, только не собственную жену; для него было безразлично, была ли замужем или нет та дама, служению которой он себя посвящал, и нравилось ли ей или не нравилось это поклонение».
То есть Данте мог вполне сносно относиться к Джемме и даже любить ее, просто говорить о чувствах к своей жене считалось для поэта дурным тоном.
Кстати, замужество Беатриче тоже никоим образом не повлияло на любовное чувство Данте. Воистину «высокие отношения». Нам, живущим в совершенно иных реалиях, крайне сложно понять совершенно особую атмосферу XII–XIII веков, когда по дорогам бродили трубадуры, воспевающие Прекрасную Даму, то есть Богородицу. Каждый мужчина того времени имел возможность очистить душу небесной улыбкой своей личной Прекрасной Дамы, о плотских отношениях с которой даже и не помышлял. Болезненность Беатриче в таком контексте могла стать для Данте дополнительным плюсом. Когда умирает ее отец, первая мысль, которая посещает поэта: скоро умрет и она. Итальянский литературовед Скарточини[23] объясняет этот факт весьма любопытно: именно из-за крайней болезненности она и стала для поэта неземным существом, ведь только такую девушку и можно любить лишь платонически. Как написал Михаил Дубинский (М. Полтавский) в книге «Женщина в жизни великих и знаменитых людей» (1900): «Там, где болезнь и смерть, не может быть и мысли о низменных чувствах; там, где могильный мрак, нет места для брачного ложа…»[24]
Беатриче действительно умерла очень рано, ей было всего 23 года. Никто ее не убивал и не насиловал, как это показано в аниме, где авторы явно представили образ «vierge souillee», девушки с развращенной плотью, но с непорочной душой, пришедшей из XIX века, а вовсе не от Прекрасной Дамы XIII.
Возможно, возлюбленная Данте даже успела насладиться семейным счастьем. Во всяком случае, нет никаких сведений о том, что ее брак с господином Симоне деи Барди оказался неудачным.
ПРАЗДНИК СВЯТОЙ РЕПАРАТЫ
Как уже говорилось в прологе, Данте ощущал себя скорее политиком, нежели поэтом. Эта часть его жизни в сюжете аниме не отражена. А вот читая «Божественную комедию», можно догадаться об активной политической позиции ее автора по многим репликам и диалогам с обитателями преисподней, когда-то занимавшими в политике видные позиции.
Поэтому мы не оставим без внимания общественную жизнь Флоренции конца XIII века и представим читателю несколько зарисовок, основанных на исторических документах.
Когда читаешь эти источники, сразу вспоминаются популярные фильмы про итальянскую мафию. Та же клановость, те же «доны», живущие по своим кодексам чести и не желающие подчиняться никаким правительствам. При этом внутри сообщества, при всем самодурстве дона, обязательно прослеживалась некая демократия и многие вопросы действительно решались голосованием.
Собственно говоря, ничего странного в этом нет. Даже само слово «мафия» родилось в Италии как раз во времена Данте. Как ни странно — это аббревиатура, но не какого-то заведения или корпорации, а военного лозунга: «Morte alia Francia! Italia anela!» («Смерть Франции! Вздохни, Италия!»). Под этим девизом в 1282-м, в год семнадцатилетия нашего героя, сицилийцы подняли восстание против французских оккупантов. Есть и другие версии. Согласно одной из них термин «мафия» имеет арабские корни и происходит от слов
Не будем углубляться дальше: история итальянской мафии интересует нас лишь как штрих, характеризующий менталитет народа, к которому принадлежал наш герой. Подобные сведения иногда что-то проясняют в мотивации тех или иных поступков человека. В данном случае — активность Данте, его тягу к политической жизни, которая не только способствовала его полному краху и привела к изгнанию, но и стала косвенной причиной его смерти, когда, будучи больным, Данте поехал в Венецию на важные дипломатические переговоры.
В чем же проявляется пресловутый итальянский менталитет, породивший Данте, мафию, а также львиную долю шедевров мирового искусства?
Прежде всего, в стремлении к сепаратизму и желании самоорганизоваться. Города-государства, города-коммуны со своими законами и валютой — Болонья, Венеция, Флоренция, Милан… В виде целостной страны Италия, как она существует сейчас, сформировалась лишь к концу XIX века, позже всех крупных европейских национальных держав.
Но в то же самое время именно в Италии находился Рим — одна из точек земного универсума. Вечный город сплотил вокруг себя сначала языческую империю, а потом — христианскую. И центростремительный универсум тоже неоднозначен. С одной стороны, Святой престол, папа, духовная власть; с другой — император Священной Римской империи. Это противоречие и породило конфликт гвельфов и гибеллинов, сломавший жизнь нашему герою и множеству его современников. Борьба представителей этих течений более двух веков определяла внутреннюю политику городов Центральной и Северной Италии, и сами участники порой с трудом разбирались в происходящем.
Казалось бы: что тут сложного? Всего две партии. Гибеллины поддерживают императора, гвельфы — папу. Но на реальной политической арене противоборствующих сил оказывалось гораздо больше, чем две. Тот же Данте, будучи гвельфом, пострадал вовсе не от гибеллинов, а от враждебного крыла своей же партии. К моменту его изгнания гибеллинов во Флоренции практически не было, зато гвельфы разделились на черных и белых. Черные, как им и полагалось, поддерживали папу, а белые, к которым имел несчастье принадлежать Данте, ратовали за независимость Флоренции ото всех и были не прочь объединиться с гибеллинами. Черные гвельфы тогда победили вовсе не из-за прогрессивности взглядов, а из-за стечения обстоятельств, где не последнюю роль сыграл внезапно вернувшийся из изгнания лидер черных, харизматичный Корсо Донати.
Но в 1270-х годах — время юности Данте — политическая карьера Корсо еще только начиналась…
…Дворец Моцци не имел столь высокой башни, как дворец Тосиньи, что на площади Меркато-Веккьо, но туда приглашались высочайшие гости. В нем гостили особы королевской крови и даже понтифик — Григорий X, посетивший город пять лет назад, в 1273 году. С виду замок ничем не отличался от других флорентийских дворцов — серый, сложенный из крупных каменных плит. Надежно зарешеченные окна-бойницы мрачно взирали на городскую суету.
Внутренние покои дворца не производили гнетущего впечатления, особенно второй, «благородный» этаж, где располагалась приемная зала. Ее стены, некогда голые, теперь покрывали фрески. Геометрические фигуры на них чередовались с идиллическими сценами из сельской жизни. Одну из стен украшали тяжелые ковры-каполетти. Здесь совсем не чувствовалось сырости, обычной в огромных каменных жилищах в осеннее время. Может быть, из-за новомодного камина, в котором весело потрескивали дрова, но скорее благодаря большому скоплению гостей, пришедших на праздник святой Репараты, покровительницы Флоренции.
Народу и вправду собралось много. Помимо семьи Моцци за столом сидели еще человек сорок — богатые и знатные флорентийцы. Были представители семей Строцци, Фрескобальди, Риччи, Каппони, Черки, Кавальканти. Был там и отец Беатриче, Фолько Портинари.
Гости как раз только дослушали длиннейшую канцону в сопровождении лютни о жизни святой Репараты и принялись беседовать. Разговор быстро перешел от праздника к разным городским делам. Начали обсуждать недавний бунт больных в госпитале Сан-Якопо-ди-Сан-Эусебио.
— Они потеряли всякий стыд! — возмущался синьор Риччи, член Совета ста, один из управляющих делами города. — Их лечат да еще и кормят получше, чем наемных работников. Знаете, у них каждый день мясо и вино!
— Но содержат их действительно хуже скота, — возразил Фолько Портинари, — в помещениях вообще не убирают, а людей кладут на узкие кровати по двое.
Риччи покачал головой:
— Это только тех, кто не слишком болен, чтобы не привлекать бездомных. Тяжелобольным полагается отдельное место.
— Я согласен, флорентийские больницы не напоминают райские сады. Но почему эти драчуны требуют что-то от нас? — вступил в разговор синьор Черки, также входящий в Совет ста. — Забота о здоровье граждан не входит в обязанности совета. У нас этим занимаются монахи и сами горожане. Вот пусть и занимаются.
— А разве мы не горожане? — заметил Фолько Портинари. — К тому же правительство города обязано следить за порядком. А в госпитале Сан-Якопо порядок нарушали задолго до бунта. Ведь общий больничный устав гласит: «Принимать больных, как самого Христа».
Хозяин дома с улыбкой прервал его:
— Любезный Фолько, не укоряй нас, грешных, своим возвышенным примером. Мы знаем, что ты собираешься подарить Флоренции новую больницу. Не все способны на такое, но, поверь, у нас тоже душа болит за родной город.
С другой стороны послышался тяжелый вздох старого рыцаря Берто Фрескобальди:
— Да уж! Мне жизнь не мила с того самого дня, как этот пособник дьявола Фарината дельи Уберти предал нас, объединившись с сиенцами. Вы помните этот ужас? Воды Арбии окрасились кровью флорентийского воинства… Как он мог поступить так с родным городом?
— Почему бы нет, — отозвался хозяин замка, — его же изгнали.
— Я понимаю. Но позволить сиенцам захватить нашу карроччj[25]?!
— Они хранят ее как бесценный трофей, — вставил синьор Черки.
Он хотел сказать еще что-то, но Фрескобальди с гневом перебил:
— А ты-то откуда знаешь? От своих гибеллинских друзей?
Черки возмутился:
— А что в этом преступного? Между прочим, во Флоренцию уже едет папский легат Латино деи Франджипани. Папа поручил ему подписать соглашение между гвельфами и гибеллинами.
— Но-но, ты еще молод спорить, — Фрескобальди важно поднял палец, — скорее луна упадет в Арно, чем гвельфы помирятся с гибеллинами. Послушай меня: Совет ста еще никого не защитил от изгнания. Лучше заводить друзей более разборчиво.
Брат Черки, сидящий за другим столом, где расположилась молодежь, крикнул:
— Нечего обвинять нашу семью! Мы, в отличие от других, не вздыхаем, а собираем людей, способных дать достойный ответ сиенцам.
Прозвучало это не очень-то любезно. Хозяин с тревогой взглянул на старого Фрескобальди. К счастью, тот сделал вид, что не слышит. Зато один из молодых Донати, зовущийся Корсо, издевательски хохотнул:
— Собираете людей? Вы, Черки? С каких это пор деревенщина возомнила себя вождями народа?
Черки (его звали Вьери) побледнел, начал нервно двигать по столу свой кубок. Корсо насмешливо наблюдал. Наконец молодой человек собрался с духом и сказал, глядя в глаза обидчику:
— Может, мы не так аристократичны, как вы, зато наша семья не охотилась за торговыми караванами по большим дорогам!
Корсо вспыхнул:
— Что?! Ты назвал Донати разбойниками? Придется за это ответить. Выйдем-ка во двор, продолжим беседу.
И он, нарочито громко звякнув мечом, висящим на поясе, встал из-за стола и двинулся к выходу. Вьери деи Черки бросился за ним.
Хозяин подошел к старому Манетто Донати, отцу Джеммы, который увлеченно беседовал на другом конце зала, не заметив ссоры своего племянника с молодым Чер-ки. Тихо сказал ему:
— Корсо пошел помахать мечом во дворе моего замка. Думаю, за него не стоит тревожиться — он не позволит Вьери убить себя. Мне тоже не с руки лезть в чужие дела. Ты уж сам реши: нужна ли твоему роду вендетта с Черки?
Манетто реагировал быстро. Минуты не прошло, как он стоял на лужайке внутреннего дворика перед драчунами. Оба тяжело дышали, но крови ни на ком не было видно.
Старый Донати схватил племянника за плечо:
— Корсо, уймись.
— Эта деревенщина обозвала Донати разбойниками.
— Ну да, а ты обозвал Черки деревенщиной, — продолжил Манетто, крепко прижав к себе локоть Корсо. — У всех своя история, но Черки — уважаемые люди, а ты еще молокосос и не должен выступать от имени рода. Сейчас ты извинишься перед Вьери и вернешься за стол.
— Я? Перед ним? И не подумаю!
— Хорошо. Тогда мне придется поговорить с твоим отцом. Разве ты забыл, что он просватал тебя за Антонию деи Черки? Поверь, я найду слова, после которых ты останешься без наследства.
Лицо Корсо перекосилось. Он подошел к Вьери и прошипел слова извинения. Тот молчал.
— Прости уж его Христа ради, — с фальшивой кротостью попросил Манетто, — а то я и с твоим отцом поговорю. Он меня, кстати, уважает.
— Прощаю, — деревянно произнес Вьери, глядя себе под ноги.
— Вот и прекрасно, — одобрил это решение старый Донати и, приобняв обоих молодых людей, повел их обратно в пиршественный зал.
Там уже вовсю обсуждали предполагаемый приезд папского легата Латино деи Франджипани. Большинство присутствующих считали сие событие полной бессмыслицей.
— Да за этим столом уже сидел папа Григорий! — громко возмущался Берто Фрескобальди. — Если уж самому понтифику не удалось помирить нас с гибеллинами, что уж говорить про какого-то легата!
— В этом деле многое зависит от нас, — тонко улыбнувшись, заметил хозяин дома.
Манетто Донати потрепал юнцов по головам и пошел на свое место — поближе к остальным градоправителям.
Корсо, оглянувшись по сторонам, ткнул Вьери в бок и незаметно плюнул на пол. Тот, не поворачиваясь, сделал то же самое. Корсо, посопев немного, успокоился и занялся угощением. Вьери же неподвижно просидел весь вечер.
БОЛОНСКИЕ БАШНИ
Еще одна важная часть жизни Данте совершенно не вписалась в жанр боевика и даже не была упомянута. Это годы его студенчества в Болонском университете.
Все наше современное высшее образование родом из европейского Средневековья. Как раз тогда сложились университетские традиции и принципы преподавания, многие из которых актуальны и сейчас.
Первой и главной из наук, лежащих в основе системы европейского образования, оказалась вовсе не математика и не Закон Божий, а юриспруденция. На то имелись веские причины. Двоевластие (папа — император), ярко проявившееся уже со времен начала правления династии Каролингов (VIII век), провоцировало постоянные конфликты между Святым престолом и империей.
Для их мирного урегулирования требовались хорошие юристы. Поэтому и папы, и императоры активно поддерживали изучение римского права.
Почему университеты появились именно в Италии? Да потому что на месте бывшего центра Римской империи было проще восстановить систему. Это опять-таки вопрос менталитета, но также и прочных зданий, хороших дорог и прочей инфраструктуры.
Первый университет Европы появился в Болонье, точная дата его открытия не известна. История уходит корнями в XI век, когда жил и преподавал глоссатор[26] Ирнерий (около 1050 — после 1125), и еще дальше в глубь веков, ко времени правления Юстиниана Великого, византийского императора, создавшего
От прочих высших учебных заведений Европы болонская школа отличалась властью студентов
Двери университета были открыты и для женщин, причем их даже допускали к преподаванию. Дочь юриста Аккурсия, Дота д’Аккорсо, удостоилась степени доктора права еще в XIII веке, сохранились в летописях имена и других известных юристок.
Постепенно вузы начали появляться и в других странах Европы. В середине XII века в Париже открылась Сорбонна, а когда вскоре оттуда по политическим причинам отчислили всех англичан — появился Оксфорд.
К моменту рождения Данте в Европе насчитывалось уже около полутора десятка университетов. Возник вечный конкурент Оксфорда — Кембридж, во Франции к тренду подключились Тулуза и Монпелье, а на Пиренейском полуострове открылись сразу три крупных университета — в Лиссабоне, Саламанке и Мадриде.
Все они имели немного разные специализации, Болонский же университет традиционно специализировался в правоведении. Наш герой планировал стать юристом, поэтому, конечно же, он оказался в Болонье.
— Все же не люблю я гулять под ней. Такое ощущение, что она вот-вот обрушится на тебя. А ее ведь еще хотят поднять вверх.
— Тебе ли, флорентийцу, бояться башен? У вас их как грязи.
— Есть, да только стоят они обычно недолго. Только кто-нибудь построит башню повыше, смотришь — его в чем-нибудь уже обвинили и строение сровняли с землей. А камни утащили, чтобы выстроить свою башню.
— Да уж… хорошо, что я не из Флоренции. Но Пистойя недалеко от нее, боюсь, мы еще увидим, как она станет флорентийской окраиной. Вы уже давно накладываете на нас свои длинные руки. И у вас выйдет, я не сомневаюсь. Говорят же: есть пять стихий — огонь, вода, воздух, земля и… флорентийцы.
Так разговаривали двое студентов-правоведов, стоя под сенью знаменитых болонских башен — Азинелли и Гаризенды — ранним весенним утром 1282 года. Одного, совсем юного, звали Чино да Пистойя[27], другой, постарше, был наследник дома Алигьери, Дуранте. Молодые люди готовили себя к серьезной жизни юристов. Правда, это не мешало им пописывать стихи на полях завещаний. Подобное развлечение грехом не считалось. Наоборот, исписанные поля служили своего рода защитой от происков хитрых родственников, которые так и рвались вписать в документ какой-нибудь незаметный, но крайне выгодный для себя пункт.
Чино да Пистойя разделял гибеллинские взгляды. Это было очень закономерно для человека, увлеченно изучающего римское право, ведь идеалом гибеллинов являлась империя. Данте тоже чувствовал величие идеи о гигантской общине, организованной по единым имперским законам, принципам и нормам. Как и все болонские студенты-правоведы, он почитал Ирнерия, жившего в конце XI века. Этот гений юриспруденции создал новый метод изучения римского права и разработал форму глосс — ясных и логичных примечаний, которые объясняли смысл законов.
Гвельфская картина мира, складывающаяся из множества мелких общин, в каждой из которых жизнь обустраивается по-своему, нравилась Данте значительно меньше, но он называл себя гвельфом, не решаясь нарушить семейной традиции. К счастью, в университете конфликт между политическими партиями переживался не столь остро, как во Флоренции. Студенты жили более интересными вещами.
Поделиться книгой: