Экспромт
Подымаю меч И рублю ручей[34] — Но течет он Еще быстрей. Подымаю кубок, И пью до дна — А тоска Все так же сильна. Проводы друга
Там, где синие горы За северной стали стеной, Воды белой реки Огибают наш город с востока. На речном берегу Предстоит нам расстаться с тобой, Одинокий твой парус Умчится далеко-далеко. Словно легкое облачко, Ветер тебя понесет. Для меня ты — как солнце, Ужели же время заката? Я рукою машу тебе — Вот уже лодка плывет. Конь мой жалобно ржет — Помнит: ездил на нем ты когда-то. Прощаюсь с другом у беседки Омовения Ног
У той дороги, Что ведет в Гушу,[35] С тобою, друг, В беседке я сижу. Колодец С незапамятных времен Здесь каменной оградой Обнесен. Здесь женщины, С базара возвратясь, Смывают с ног своих И пыль и грязь. Отсюда — Коль на остров[36] поглядишь Увидишь: Белый там растет камыш... ...Я голову Поспешно отверну, Чтоб ты не видел Слов моих волну. 726 г. Провожаю друга, отправляющегося путешествовать в ущелья[37]
Любуемся мы, Как цветы озаряет рассвет. И все же грустим: Наступает разлука опять. Здесь вместе с тобою Немало мы прожили лет. Но в разные стороны Нам суждено уезжать. Скитаясь в ущельях, Услышишь ты крик обезьян,[38] Я стану в горах Любоваться весенней луной. Так выпьем по чарке — Ты молод, мой друг, и не пьян: Не зря я сравнил тебя С вечнозеленой сосной.[39] Провожаю гостя, возвращающегося в У[40]
Тихий дождик окончился. Выпито наше вино. Без тебя мне осталось Сидеть одному у воды На речном перекате, С вечнозеленой сосной. И под парусом лодка твоя По реке полетела. Много будет тебе на пути Испытаний дано, А вернешься домой — И слоняться там станешь без дела. Здесь, на острове нашем, Уже расцветают цветы, И плакучие ивы Листву над рекою склонили. Провожаю Юань Мин-фу, назначенного начальником в Чанцзян[41]
Ивы зелены[42] — Мы расстаемся весной, За вином расстаемся, За чаркой хмельной. И по древней дороге Ты с лютней пойдешь Через сотни ущелий, Бросающих в дрожь. Здесь деревья Под теплым цветут ветерком, А туда ты пойдешь Под осенним дождем. Но в Чанцзяне Наступит зато благодать И собаки там будут Не лаять, а спать.[43] Беседка Лаолао[44]
Здесь душу ранит Самое названье И тем, кто провожает, И гостям. Но ветер, Зная горечь расставанья, Все не дает Зазеленеть ветвям.[45] 749 г. Посвящаю Мэн Хао-жаню[46]
Я учителя Мэн Почитаю навек. Будет жить его слава Во веки веков. С юных лет Он карьеру презрел и отверг — Среди сосен он спит И среди облаков.[47] Он бывает Божественно пьян под луной, Не желая служить — Заблудился в цветах. Он — гора. Мы склоняемся перед горой. Перед ликом его — Мы лишь пепел и прах. 739 г. Шутя, преподношу моему другу Ду Фу[48]
На вершине горы, Где зеленые высятся ели, В знойный солнечный полдень Случайно я встретил Ду Фу. Разрешите спросить: Почему вы, мой друг, похудели — Неужели так трудно Слагать за строфою строфу? Провожаю Ду Фу на востоке округа Лу у горы Шимэнь[49]
Мы перед разлукой Хмельны уже несколько дней, Не раз поднимались По склонам до горных вершин. Когда же мы встретимся Снова, по воле своей, И снова откупорим Наш золоченый кувшин? Осенние волны Печальная гонит река,[50] Гора бирюзовою Кажется издалека.[51] Нам в разные стороны Велено ехать судьбой — Последние кубки Сейчас осушаем с тобой. 746 г. Посылаю Ду Фу из Шацю[52]
В конце концов для чего Я прибыл, мой друг, сюда? В безделье слоняюсь здесь, И некому мне помочь. Без друга и без семьи Скучаю, как никогда, А сосны скрипят, скрипят По-зимнему, день и ночь. Луское пью вино,[53] Но пей его хоть весь день — Не опьяняет оно: Слабое, милый друг. И сердце полно тоской, И, словно река Вэнь,[54] Безудержно, день и ночь Стремится к тебе — на юг. 746 г. Шутя, посвящаю Чжэн Яню, начальнику уезда Лиян
Тао[55] — начальник уезда — Изо дня в день был пьян, Так что не замечал он — Осень или весна. Разбитую свою лютню Слушал, как сквозь туман, Сквозь головную косынку Вино он цедил спьяна. Лежал под окном у дома Беспечный поэт седой, Себя называл человеком Древнейших времен земли. ...Когда я к тебе приеду — Осенью или весной, — Надеюсь, что мы напьемся В славном уезде Ли. 754 г. Жене[56]
Весь долгий год Я пьяный, как обычно. Так — день за днем. И все признать должны, — Что мы по сути дела Не отличны От Чжоу Цзэ[57] И от его жены. 727 г. Воспеваю гранатовое дерево, растущее под восточным окном моей соседки[58]
У соседки моей Под восточным окном Разгорелись гранаты В луче золотом. Пусть коралл отразится В зеленой воде — Но ему не сравниться с гранатом Нигде. Столь душистых ветвей Не отыщешь вовек — К ним прелестные птицы Летят на ночлег. Как хотел бы я стать Хоть одной из ветвей, Чтоб касаться одежды Соседки моей. Пусть я знаю, Что нет мне надежды теперь, — Но я все же гляжу На закрытую дверь. 737 г. Импровизация о хмельной красотке князя У-вана[59]
Ветерок шелестит, Над ночными ветвями струясь. На террасе Гусу Веселится подвыпивший князь. А красотка Си Ши Танцевать попыталась, хмельная, Но уже засмеялась, На ложе из яшмы склонясь. 748 г. Оплакиваю славного сюаньчэнского винодела, старика Цзи[60]
Ты, старый друг, Ушел в загробный мир, Где, верно, Гонишь ты вино опять. Там — нет Ли Бо, И кто устроит пир? Кому вино Ты станешь продавать? 761 г. Торговый гость
Торговый гость На джонке вдаль умчится, Шумит под ветром Быстрая вода. Его сравню я С перелетной птицей: Вот он исчез — Не видно и следа. Девушка из Сычуани
Быстрее реки этой[61] Люди еще не нашли: По ней не плывут, А летят, как стрела, корабли. К десятой луне Проплывет он три тысячи ли[62] — И скоро ль вернется К просторам родимой земли? 725 г. Думы тихой ночью
У самой моей постели Легла от луны дорожка. А может быть, это иней? Я сам хорошо не знаю. Я голову поднимаю — Гляжу на луну в окошко, Я голову опускаю — И родину вспоминаю. Весенней ночью в Лояне слышу флейту[63]
Слышу: яшмовой флейты музыка, Окруженная темнотой. Пролетая, как ветры вешние, Наполняет Лоян ночной. Слышу «Сломанных ив»[64] мелодию, Грустью полную и тоской... Как я чувствую в этой песенке Нашу родину — сад родной! В Сюаньчэне любуюсь цветами[65]
Как часто я слушал Кукушек лесных кукованье, Теперь — в Сюаньчэне — Гляжу на «кукушкин цветок».[66] А вскрикнет кукушка — И рвется душа от страданья, Я трижды вздыхаю И молча гляжу на восток. 755 г. Вспоминаю горы Востока[67]
В горах Востока Не был я давно, Там розовых цветов Полным-полно. Луна вдали Плывет над облаками, А в чье она Опустится окно?[68] 744 г. Песни «Осеннего берега»[69]
I Не с осенью ли схож «Осенний берег»? Он повергает странника В печаль, — И кто ее поймет, И кто измерит, Когда с горы Он долго смотрит вдаль? Он смотрит В направлении Чанъаня,[70] Внизу течет И пенится вода. Он спрашивает В горе и страданье: «Ты вспомнишь обо мне Хоть иногда? Возьми же слез моих волну С собой И унеси их к другу — В край родной». II Здесь всю ночь Тоскуют обезьяны — Станет белой Желтая гора.[71] И река шумит Во мгле туманной, Сердце мне Тревожа до утра. Я хочу — И не могу уехать, Долго ль мне еще Томиться тут? Посмеяться бы Хоть горьким смехом Но лишь слезы Из очей бегут. III Я здесь совсем еще Недолго прожил, Но в зеркало Однажды посмотрел — И вижу: Волосы мои похожи На белый снег Или на белый мел. IV Здесь обезьянки В заводи речной, Похожие На белые снежинки, Играют С отраженною луной И корчат ей Гримасы и ужимки. V Гостем я проживаю — А мысли мои как в тумане. Через силу гляжу на цветы — А болеет душа. Хоть и горы, и реки Здесь выглядят словно в Яньсяне,[72] Но подуют ветра — И как будто я снова в Чанша.[73] VI Зажгло и землю и небо Горнов жаркое пламя,[74] Красные искры смешались С темно-лиловым дымом. Поет меднолицый парень И песня летит над нами, И ветер ее разносит По далям необозримым. 754 г. С «Осеннего берега» посылаю жене
Нету отдыха мне Никогда и нигде — Путь все дальше ведет От родимого края. Перебрался я в лодку, Живу на воде, И расстроился снова, Письмо посылая. Не дано нам с тобою Скитаться вдвоем, Ты на севере, Я — на томительном юге. С той поры, Как семью я покинул и дом, Что я знаю — три года — О милой супруге? Побледнело лицо, На висках седина — Как вернуть бы Твою молодую улыбку? Гость однажды приехал, Хмельной от вина, И в руках он держал «Пятицветную рыбку».[75] Прочитал я Парчовые знаки твои, И казалось, Что иероглифы рыдают. Сотни рек, сотни гор Преградили пути, Но желанья и мысли У нас совпадают. Подношу Сыма Пэю[76]
Цвет перьев зимородка[77] Цвет наряда Красавицы, Что в зале танцевала. Кого по красоте Поставлю рядом? Одну луну — И не смущусь нимало. За грацию, За красоту такую Ее все дамы Дружно поносили — И государь Изгнал ее, тоскуя, Он, клевете поверивший В бессилье. И вот красавица Живет в унынье, Совсем изнемогая От печали. К соседям Не заглядывает ныне, Сидит за прялкой Целыми ночами. Но пусть она Работает напрасно И не следит, как прежде, За собою — И все-таки Она еще прекрасна: Таких немного встретишь Под луною. Вот так и я, мой государь, В печали — Боюсь: Надежды сбудутся едва ли. При виде снега в местности Хуайхай
Посвящается Фу Ай[78]
Здесь северный снег Пролетает средь облачной мглы И, следуя ветру, Несется за берег морской. Деревья у моря, Как ранней весною, белы,[79] Прибрежный песок Белоснежной покрыт пеленой. С рекою Яньси[80] Вдохновенье связало меня, Где Лянского князя Пиры,[81] что пригрезились мне? Инчжунская песня[82] Плыла там, по струнам звеня. Я песню окончил — И снова грущу в тишине. 747 г. На закате солнца вспоминаю Шаньчжун[83]
Дождь кончился, И в дымке голубой Открылось небо Дивной чистоты. Восточный ветер Обнялся с весной И раскрывает Юные цветы. Но опадут цветы — Уйдет весна. И человек Начнет вздыхать опять. Хотел бы я Все испытать сполна И философский камень[84] Отыскать. Без названия
И ясному солнцу, И светлой луне В мире Покоя нет. И люди Не могут жить в тишине, А жить им — Немного лет. Гора Пэнлай[85] Среди вод морских Высится, Говорят. Там, в рощах Нефритовых и золотых Плоды, Как огонь, горят. Съешь один — И не будешь седым, А молодым Навек. Хотел бы уйти я В небесный дым, Измученный Человек. Стихи о краткости жизни
День промелькнет — Он короток, конечно, Но и столетье Улетит в простор. Когда простерлось небо В бесконечность? Десятки тысяч кальп[86] Прошло с тех пор. И локоны у феи Поседели[87] — То иней времени Оставил след. Владыка Взор остановил на деве — И хохот слышен Миллионы лет.[88] Остановить бы Шестерых драконов[89] И привязать их К дереву Фусан,[90] Потом, Небесный Ковш[91] Вином наполнив, Поить — чтоб каждый Намертво был пьян.[92] Хочу ли Знатным и богатым быть? Нет! Время я хочу остановить. Увидев цветок, называемый «белоголовым стариком»[93]
У деревенских Глиняных домов Бреду уныло По земле суровой, И на лугу, Средь полевых цветов, Гляжу — растет «Старик белоголовый». Как в зеркало, Смотрю я на цветок: Так на него Виски мои похожи. Тоска. Ужели Этот карлик мог Мои печали старые Умножить? Ссылаемый в Елан, пишу о подсолнечнике[94]
Я стыжусь: ведь подсолнечник Так защищает себя[95] — А вот я не умею, И снова скитаться мне надо. Если все же когда-нибудь Буду помилован я, То, вернувшись, займусь Лишь цветами любимого сада. Поднявшись на Фениксовую террасу у Цзиньпина[96]
Когда-то бывали фениксы здесь, Теперь — терраса пуста, И только река,[97] как прежде, течет, Стремительна и чиста. И возле дворца,[98] что был знаменит, Тропинка видна едва. И там, где гремели всю ночь пиры,[99] — Курганы, цветы, трава. И речной поток у подножья гор Проносится, полный сил, Здесь остров Белой Цапли[100] его Надвое разделил. Я знаю, что солнце могут закрыть Плывущие облака:[101] Давно уж Чанъаня не вижу я — И гложет меня тоска. 761 г Су У[102]
Десять лет он у варваров Прожил в жестоком плену, Но сумел сохранить Доверительный знак государев. Белый гусь столько раз Пролетал, возвещая весну, Но письма не принес — А скрывался, крылами ударив. Пас овец он — Су У — В чужедальнем и диком краю, Там, в горах и степях, Тосковал он о родине милой. Ел он снег, проклиная И голод, и долю свою, Пил он воду из ям, Если летняя жажда томила. А когда, получивший свободу, Он тронулся в путь, Обернулся на север — И вспомнил снега и морозы, Вспомнил нищенский пир, Где склонился он другу на грудь, И заплакали оба — И в кровь превращалися слезы. По ту сторону границы[103]
I Пятый месяц, а снег На Тяньшане бел, Нет цветов Среди белизны. Зря о «сломанных ивах»[104] Солдат запел — Далеко еще До весны. Утром бьет барабан — Значит в бой пора, Ночью спим, На седла склонясь. Но не зря наш меч Висит у бедра: Будет мертв Лоуланьский князь.[105] II Император войска Посылает на север пустыни, Чтоб враги не грозили Поить в наших реках коней. Сколько битв предстоит нам, И сколько их было доныне, — Но любовь наша к родине Крепче всего и сильней. Нету пресной воды — Только снег у холодного моря. На могильных курганах Ночуем, сметая песок. О, когда ж, наконец, Разобьем мы врага на просторе, Чтобы каждый из воинов Лег бы — и выспаться мог! III Мчатся кони, Быстрые, как ветер, Мы несемся Сотни храбрецов, С родиной прощаясь, В лунном свете, Чтоб сразить «Небесных гордецов».[106] Но когда Мы кончим бой погоней И последний враг Падет, сражен, — Красоваться будет В Павильоне[107] Хо Великолепный.[108] Только он! IV Приграничные варвары С гор в наступленье пошли — И выводят солдат Из печальных китайских домов Командиры роздали «Тигровые знаки»[109] свои — Значит вновь воевать нам Средь желтых и мерзлых песков. Словно лук, изогнулась Плывущая в небе луна, Белый иней блестит На поверхности наших мечей. К пограничной заставе Нескоро вернусь я, жена, — Не вздыхай понапрасну И слез понапрасну не лей. V Сигнальные огни[110] Пронзили даль, И небо Над дворцами засияло. С мечом в руке Поднялся государь — Крылатого Он вспомнил генерала.[111] И тучи Опустились с вышины. И барабан Гремит у горной кручи. И я, солдат, Пойду в огонь войны, Чтобы рассеять Грозовые тучи. Тоска о муже
Уехал мой муж далеко, далеко На белом своем коне, И тучи песка обвевают его В холодной чужой стране. Как вынесу тяжкие времена?.. Мысли мои о нем, Они все печальнее, все грустней И горестней с каждым днем. Летят осенние светлячки У моего окна, И терем от инея заблестел, И тихо плывет луна. Последние листья роняет утун[112] — Совсем обнажился сад. И ветви под резким ветром в ночи Качаются и трещат. А я, одинокая, только о нем Думаю ночи и дни. И слезы льются из глаз моих — Напрасно льются они. Луна над горной заставой[113]
Над горами Тяньшань Золотая восходит луна, И плывет в облаках Беспредельных, как море, она. Резкий ветер, пронесшийся Сотни и тысячи ли,[114] Дует здесь, на заставе, От родины нашей вдали. Здесь, над Ханьской дорогою,[115] Горы нависли в упор, Гунны здесь проходили К озерной воде Кукунор. И по этой дороге Бойцы уходили в поход, Но домой не вернулись, Как ныне никто не придет. Те, кто временно здесь, Да и весь гарнизон городской — Все горюют о родине, Глядя на север с тоской. Эту ночь я опять Проведу в кабачке за вином, Чтоб забыться на время — Не думать о доме родном. 741 г. Бой южнее Великой стены[116]
Мы не забыли Прошлогодний бой, Бой, отгремевший За Саньган-рекой.[117] А ныне снова В бой ушли полки, Чтоб драться В русле высохшей реки.[118] Уже бойцов Омыл морской простор,[119] Пасутся кони Средь Небесных гор,[120] Бойцы шагали Десять тысяч ли,[121] И все же — полумертвые — Дошли. Для гуннов бой — Как пахарю пахать: Белеют кости На полях опять. Давно ушли Эпохи циньской дни,[122] А все горят Сигнальные огни. Всю ночь Сигнальные огни горят, И за отрядом В бой идет отряд. Но, как и раньше, Кончен ратный труд, И кони, Сбросив мертвецов, бегут. И коршуны Пируют день и ночь — Нет никого, Чтобы прогнать их прочь. Степные травы Пыльные лежат. А полководец — Кто он, без солдат? Лишь в крайности Оружье надо брать, — Так мудрецы Нам говорят опять. 747 г. Путешествие при северном ветре[123]
За воротами Холода[124] Властвует грозный дракон; Свечи — вместо зубов, Пасть откроет — и светится он. Ни луны и ни солнца Туда не доходят лучи, Только северный ветер Свистит, свирепея в ночи. Только снежная вьюга Бушует недели подряд, И громадные хлопья На древнюю башню летят. Я тоскую о муже, Воюющем в диком краю, — Не смеюсь я, как прежде, И песен теперь не пою. Мне осталось стоять у калитки И думать одной: Жив ли мой господин Далеко — за Великой стеной. Взял он меч, чтоб дракона Сразить — и рассеять туман. Мне оставил на память Обтянутый кожей колчан. Две стрелы с опереньем Оставил он мне заодно, Но они паутиной и пылью Покрылись давно. Для чего эти стрелы, Колчан, что висит на стене, Если ты, господин, Никогда не вернешься ко мне? Не могу я смотреть На подарок, врученный тобой. Я сожгла твой подарок, И пеплом он стал и золой. Можно Желтую реку Смирить, укрепив берега, Но труднее брести Сквозь туманы, пургу и снега. 752 г. Думы о муже, ушедшем воевать далеко на границу
Когда, господин мой, Прощались мы в прошлом году — То помнишь, как бабочки В южном порхали саду... А ныне гляжу, Вспоминая тебя, господин, На горы, на снег Подпирающих небо вершин. А до Юйгуани,[125] Наверно, три тысячи ли — И как бы мне сделать, Чтоб письма отсюда дошли? Ветка ивы[126]
