Нефритовые скалы

Ли Бо

Нефритовые скалы

Н.И. Конрад. Ли Бо

...Мы знаем, что бывали в истории случаи, когда новое представало перед людьми в образах старого. Так было в истории Италии при переходе к эпохе, получившей название Ренессанса. Как известно, это был очень важный по своему общеисторическому и историко-культурному значению переломный момент в жизни средневековой Италии, а за ней и в жизни ряда других народов тогда еще феодальной Европы. Особенностью этого момента было то, что переход к новому передовыми деятелями эпохи воспринимался как «ренессанс», «возрождение» старого. «Старым» в этом случае была европейская античность — время древней Греции и древнего Рима.

Разумеется, о действительном восстановлении порядков, характерных для античной эпохи, не могло быть и речи. Ведь это означало бы возвращение к рабовладельческому строю, уже давно в этой части мира историей отмененному. Речь шла о некоторых элементах культуры античного мира, в которых деятели итальянского Ренессанса справедливо или произвольно усматривали как бы прообраз того, что они хотели видеть у себя, в свое время. Важнейшим из этих элементов явился гуманизм. Таким словом было обозначено представление, что именно человек есть наивысшая ценность общественной жизни и бытия.

Близкую к этой картину мы наблюдаем в VIII в. в Китае. При этом, как и в Италии, приближение новой эпохи раньше всего почувствовал поэт. В Италии им был Данте, в Китае — Ли Бо. Ли Бо первый не только остро почувствовал необходимость нового, но и выразил свое представление о нем. И сделал это также путем обращения к своей античности. Такой античностью для него была эпоха древнего Чжоуского царства (XII-VIII вв. до н. э.).

Есть у Ли Бо цикл стихов, носящих название «Древнее». Первое стихотворение этого цикла открывает нам главную мысль поэта. Ли Бо говорит о поэзии — той, которая дана в Шицзине, причем не во всей этой древней, принадлежавшей времени Чжоуского царства «Книге песен», а в том ее разделе, который носит наименование «Да я» — «Великие оды». Для Ли Бо главное заключалось не в жанре или содержании этих «од»: и то, и другое было связано с совершенно иной жизнью — жизнью глубокой древности; дело было в общем тоне. В этом разделе он видел поэзию «великую» (да) и «высокую» (я), какой, по его мнению, истинная поэзия и должна быть. В первой же строке своего стихотворения поэт говорит: «великой и высокой поэзии уже давно нет». Она исчезла с наступлением Чуньцю-Чжаньго, эпохи войн, которые с начала VIII в. по конец III в. до н. э. вели между собою различные царства, составлявшие тогда Китай. Это было время, когда, по словам поэта, «драконы и тигры», т. е. правители, «пожирали друг друга». Далее поэт делает обзор последующей истории своей страны, говорит, что бывали полосы некоторого подъема, но за подъемом всегда следовал новый упадок.

И вот поэт доходит до своей эпохи и заявляет, что в его время происходит «возвращение к древности», т. е. к той идеальной поре, когда «государь правит в длинной, свешивающейся одежде, не прибегая к действию»; когда «чтут все чистое и истинное»; когда «таланты развиваются в покое и свете»; когда «внешний узор и внутреннее качество освещают друг друга»; когда «светил на земле столько же, сколько звезд на осеннем небе». Такова в изображении поэта картина общества, вернувшегося к порядкам лучезарной древности.

Поэт определяет и свою миссию в процессе возвращения к древности. Когда-то соответственно исторической традиции, Конфуций также стремился вернуться к старине. Вернуть людей к древности, по мнению Конфуция, должны были старинные сочинения, в которых древность и была запечатлена. Конфуций считал, что он призван передать людям своего времени то, что в этих сочинениях содержалось в подлинном виде. Поэтому он и взял на себя работу по «очищению» старого наследия от всего напластовавшегося на него и по «передаче» того, что являлось подлинным.

Так же понимал свою миссию и Ли Бо. «Мое стремление, — пишет он, — очистить и передать» так, чтобы то, что передается, «засияло светом и озарило тысячелетие вперед». Если вспомнить начальную строку этого стихотворения, где говорится о «великой» и «высокой» поэзии, становится ясным, что поэт считал именно себя призванным возродить истинную поэзию.

К чему должно было привести возрождение истинной поэзии? Ли Бо об этом говорит очень образно. Он хотел бы, как в свое время Конфуций, услышать, что «единорог пойман». И тогда, пишет поэт, он «положит свою кисть», т. е. сочтет свое дело сделанным.

Конфуцию приписывается составление «Чуньцю», сочинения, по содержанию представляющего собой летопись царства Лу, родного царства Конфуция. Последователи древнего мудреца видели в «Чуньцю» не книгу истории, а книгу суда, произведенного их учителем над правителями. Суд этот заключался в том, что мудрец назвал деяния каждого правителя настоящими именами. Тем самым потомкам был преподан точный критерий для определения того, что хорошо и что плохо.

Конфуций довел свою летопись до 481 г. до н. э. На этом он закончил свою работу. И отметил, что в этом году в стране появился и был пойман единорог.

Единорог — одно из сказочных существ китайской мифологии. Появление единорога понималось как знамение того, что на землю приходит благо. Однако в эпоху Конфуция картина была прямо обратная: всюду царила смута. И люди не поняли тогда, что в жизни страны произошло счастливое событие: появился мудрец, произведший суд над правителями и указавший людям путь к благу. Именно такой знак и хочет увидеть Ли Бо. Если бы он услышал, что в его время «пойман единорог», он спокойно «положил бы свою кисть».

Образ единорога говорит также и о том, в чем заключается благо, наступления которого так ждал Ли Бо. Единорог — животное, которое, когда идет, «не наступит ни на что живое»; когда питается, «не ест ничего живого». Единорога поэтому назвали носителем жэнь.

Жэнь — древнее слово, которым обозначали «человеческое начало», самое высокое и ценное в бытии. На этом начале, т. е. на понимании того, что человек и есть высшая ценность, должна быть построена вся общественная жизнь, вся культура. Нетрудно увидеть, что это китайское слово и по общему смыслу, и даже этимологически соответствует европейскому слову «гуманность», в том его значении, которое вкладывалось в него в эпоху Возрождения в Европе. В этом слове выразилось тогда стремление к возможному в общих рамках феодализма освобождению человеческой личности от тисков средневекового догматизма <...>.

Как-то раз Ли Бо во время своих странствий очутился в Хучжоу, оживленном торговом городе на берегу озера Тайху. На вопрос местного градоправителя, кто он такой, поэт ответил:

Я — цзюйши из Цинляня, изгнанный сянь. В кабаках хороню свое имя вот уже тридцать лет. А тебе, правитель Хучжоу, чего же и спрашивать? Я — будда Цзиньсу, его воплощение.

В китайском тексте этого четверостишия всего двадцать четыре знака, но в этих немногих знаках — и биография поэта, и его характеристика.

Словом цзюйши среди горожан средневекового Китая обозначали человека самостоятельного, имеющего свое хозяйство, главу семьи; в этом случае слово цзюйши означало «хозяин». Отец Ли Бо был богатым купцом, он оставил сыну большое состояние. Следовательно, Ли Бо мог назвать себя «хозяином». Это было как бы определение им своего общественного положения.

Однако слово цзюйши употреблялось и в других случаях. Так называли человека образованного, ученого, но из тех, кто не принадлежал к официальной касте, не находился на государственной службе. Среди буддистов термин цзюйши прилагался к почтенным лицам из мирян, т. е. к верующим, не принадлежащим к официальным кругам церкви. Ли Бо был, безусловно, очень образованным человеком, но чиновником он никогда не был. Правда, около трех лет он состоял при дворе, но попал туда только по настоянию друзей и именно как поэт. Его обязанность состояла в том, чтобы писать стихи по повелению императора. Однако придворным поэтом Ли Бо не стал. Во дворце он держался не только независимо, но даже вызывающе. Говорили, что у него в спине «кость гордости», которая мешает ему сгибаться. Дело кончилось тем, что Ли Бо был изгнан из дворца. Никогда не был Ли Бо и приверженцем какой-нибудь религии — ни в смысле церковной организации, ни в смысле свода догматов. Была ли у него «кость гордости» — неизвестно, но дух независимости составлял отличительную черту его личности. Назвав себя «цзюйши из Цинляня» (Цинлянь — город в провинции Сычуань — был его родиной), Ли Бо таким способом как бы сказал о себе, что он человек вольный. Он говорит о себе далее, что он «изгнанный сянь»: так называли его современники, особенно друзья. Сянь — образ, созданный даосизмом. Даосизм не только совокупность исконных народных верований, не только построенная на них религия средневекового Китая, конкурировавшая с пришедшим извне буддизмом, но и свод представлений о мире, о жизни, целое мироощущение. Даоский сянь в обычном представлении — это человек, удалившийся в «пустыню», в Китае — в глубь гор, стремившийся там познать тайну природы, в частности открыть секрет вечной молодости и бессмертия. Для одних людей это был отшельник, подвижник, небожитель, для других — чародей, кудесник, маг. Таким людям было свойственно чувство вольности, независимости от всякой власти в природе, в обществе, в себе самом — от власти желаний и страстей. Добавим, что из среды таких сяней выходили иногда вожаки народных бунтов. Ли Бо еще в юности стал изучать даоские ци шу — «книги о необычайном»; в 718 г., т. е. когда ему было 17 лет, он ушел в горы, стремясь войти в общение со скрывавшимися там отшельниками. В 721 г. Ли Бо во второй раз удалился в горы и прожил там около пяти лет. Таким образом, поэт имел право сказать о себе, что он сянь.

Но почему же он добавил «изгнанный»? Действительно, в жизни поэта было многое, что никак не вязалось с представлением о подвижнике-отшельнике. Например, в возрасте 19-20 лет он примкнул к «героям» (жэньсе), как называли тогда народных рыцарей, взявших на себя защиту слабых и обиженных и расправу с сильными и обидчиками. Профессией их было «совершать подвиги». Под этим могли разуметься и расправа с угнетателями и ограбление зловредных богачей. «Герои» могли тут же раздать неимущим все, что добывали, могли и устроить грандиозный пир. И даже готовы были всегда по любому поводу пустить в ход «искусство меча». В те времена это были защитники народа — горожан и крестьян. Им были свойственны стремление к независимости и свободе, неукротимый мужественный дух, безудержно широкая натура. Ли Бо, побывав в их среде, пожив их жизнью, позаимствовал их качества, впрочем, в зачатках заложенные в нем самом. Он работал мечом и швырял деньгами и ценностями, не отобранными у других, а своими: биографы утверждают, что он в эти годы растратил и роздал почти все свое состояние.

Но жизнь поэта была какая-то особая. В 719-720 гг. он, по свидетельству биографов, водил компанию с «героями», а в 721 г. ушел в горы, да еще почти на пять лет.

Что он там делал? Постигал тайны природы, толок в ступе всякие специи в надежде приготовить пилюли бессмертия, как полагалось классическому сяню?

Из некоторых его стихов мы узнаем, что нравилось ему в жизни других даоских отшельников. Так, об одном из них он писал:

Горные пики скребут самое небо. Забыв обо всем, он не считает годов, Расталкивая облака, ищет «Древний путь», Прислонившись к дереву, слушает журчанье струй.

Говорил он и о себе:

Меня спрашивают, что вы там живете — в голубых горах? Смеюсь и не отвечаю... Сердце мое спокойно. Цветок персика уносится струей и исчезает. Есть другой мир — не наш человеческий[1].

В первом стихотворении поэт употребил слово сяояо, переведенное «забыв обо всем». Это очень старое слово, которым в древности Чжуан-цзы, один из основоположников даосизма, обозначил путь истинного сяня. Сяояо значит «обладать великой духовной свободой», не давать жизни с ее повседневными заботами, делами, пристрастиями сковывать дух. Именно так — в смысле житейской повседневности — и надлежит понимать слова Ли Бо о «человеческом мире».

Указан в приведенных строках и другой признак сяня. Сянь умеет слушать и понимать журчание ручья, песню ветра, умеет общаться с природой, как с живым существом. Ли Бо действительно всегда искал общения с природой. Его жизнь заполнена странствиями по родной стране. Поэт побывал во многих действительно замечательных по красоте местах и рассказал о них в своих стихах. Но в этих стихах всюду присутствует и сам поэт со своими думами и чувствами. Это придает его стихам о природе исключительную лиричность. Таким образом, и с точки зрения отношения к природе Ли Бо — несомненный сянь.

Почему же все-таки «изгнанный»? Потому что настоящий сянь, «оседлав ветер», вольно летит по поднебесью, Ли Бо же «тридцать лет провел в кабаках». Так он сам сказал о себе. Это подтверждает и Ду Фу, его младший современник и приятель: «Ли Бо... в кабаках Чанъаня паяный спит», — читаем мы в одном стихотворении этого поэта. Из него мы узнаем, что Ли Бо говорил про себя: «Я — винный сянь». Основания для такого определения действительно были. Биографы рассказывают, что в 735 г. Ли Бо с приятелями некоторое время провел в горах Цзуйлайшанъ. Это была знаменитая компания «шестерых бездельников из бамбукового ущелья», проводивших время за вином у быстрой горной речки, в живописном ущелье, поросшем бамбуковыми деревьями. В 743 г. он стал одним из «восьми винных сяней» — членов другого веселого содружества.

Чего же искал Ли Бо в вине? Об этом он сам сказал в своих стихах:

Как хорош сегодняшний день — и ветер и солнце! И завтра, вероятно, будет не хуже. Весенний ветерок смеется над нами: «Люди, чего вы сидите уныло? Задуйте в цевницы! Пусть запляшет у вас птица-феникс с радужным опереньем. Зачерпните чашей! Пусть запрыгают у вас чудесные рыбешки. И за тысячу золотых покупайте себе хмель! Берите радость и не ищите ничего другого...»

Но есть у поэта и другая мотивировка обращения к вину. Она высказана в строках другого стихотворения, написанного, как обозначено в заголовке, «весенним днем после того, как очнулся от хмельного сна». Начальные строки этого стихотворения таковы:

Жизнь в этом мире — всего лишь большой сон. Зачем же нам делать ее трудной? Поэтому я и пью весь день.

Строки первого стихотворения говорят о жизнелюбии поэта, о его стремлении к радости. Мотивируется это чудесным днем, который будет и завтра. Во втором стихотворении — тот же призыв радоваться жизни, но с другой мотивировкой: зачем печалиться? Ведь жизнь есть сон.

Не следует видеть в словах «жизнь... всего лишь сон» представление об иллюзорности жизни. Слова эти следует понимать иначе. В книге Чжуан-цзы есть место, где рассказывается, как Чжуан-цзы раз заснул и увидел сон, будто бы он превратился в бабочку. Потом заснула бабочка и увидела сон, будто бы она превратилась в человека, Чжуан-цзы. И вот Чжуан-цзы не знает, кто же он на самом деле: человек ли, которому приснилось, что он стал бабочкой, или бабочка, которой приснилось, что она стала человеком? Это не представление о жизни как о сновидении, это мысль об одинаковой реальности того, что мы называем действительностью, и того, что мы считаем сновидением; в другом плане — это мысль об одинаковой реальности действительности и мечты.

Последнее, что сказал о себе Ли Бо в ответе градоправителю Хучжоу, что он «будда Цзиньсу». Цзиньсу — обозначение Вималакирти, одного из очень популярных персонажей буддизма. Вималакирти был очень богатым человеком, вел большие торговые дела, имел семью. В буддизме он является воплощением образа праведника-мирянина, прямо противоположного подвижнику, аскету. В этом образе утверждается мысль, что истинная праведность состоит не в отказе от мира, а в приятии мира, не в отрешении от мирских дел, а в самой активной мирской деятельности. В уста Вималакирти при этом вкладываются слова резкого осуждения не только аскетизма, но и приверженности к догматам. Он порицает тех последователей Будды, которые живут мертвой доктриной, находятся во власти схоластических формул. Таким образом, словами «я — Вималакирти, его воплощение» Ли Бо хотел подчеркнуть, что он человек жизни, человек действительности, свободный от всякого схоластического догматизма.

Это определение, данное себе самим поэтом, открывает путь к пониманию еще одной стороны его поэзии. У Ли Бо очень много стихов о жизни. В них он говорит о радостях и горестях людей, о своей родной стране, о событиях своего времени, о смуте, постигшей страну во время мятежа Ань Лу-шаня. Мятеж задел и его самого. Когда император Сюаньцзун бежал из столицы и затем отрекся, престол перешел к его старшему сыну, но на власть стал претендовать и другой сын — Юн-ван. Ли Бо показалось, что именно этот принц сражается за интересы народа, и он примкнул к его отрядам. Однако Юн-ван был разбит; Ли Бо попал в плен и как мятежник был приговорен к смерти. На его счастье военачальником правительственных войск был Го Цзы-и, которого поэт в свое время, когда он действовал заодно с «народными рыцарями», спас от смерти. Го Цзы-и, за это время из солдата ставший военачальником, смягчил участь поэта, заменив казнь изгнанием, а затем, после подавления мятежа, Ли Бо попал под общую амнистию.

Есть еще одна черта, которая проявляется в многогранном творчестве поэта. Эта черта — нежнейшая любовь к родине. Как говорил поэт, когда он поднимает взор вверх, он видит небо родины, когда опустит глаза вниз — видит землю ее, т. е. думает о ней непрестанно.

Таков был поэт — воплощение духа вольности, жизни, деятельности. Этот дух проявился и в его поэзии, преисполненной поистине магической силой внутреннего напряжения, высокой лиричностью. Вероятно, именно поэтому и назвали поэта сянем — магом.

Ли Бо в переводах А.И. Гитовича

Смотрю на водопад в горах Лушань[2]

За сизой дымкою вдали Горит закат, Гляжу на горные хребты, На водопад. Летит он с облачных высот Сквозь горный лес — И кажется: то Млечный Путь Упал с небес. 726 г.[3]

В горах Лушань смотрю на юго-восток, на пик Пяти Стариков[4]

Смотрю на пик Пяти Стариков, На Лушань, на юго-восток. Он поднимается в небеса, Как золотой цветок. С него я видел бы все кругом И всем любоваться мог... Вот тут бы жить и окончить мне Последнюю из дорог. 726 г.

Храм на вершине горы[5]

На горной вершине Ночую в покинутом храме. К мерцающим звездам Могу прикоснуться рукой. Боюсь разговаривать громко: Земными словами Я жителей неба Не смею тревожить покой

Летним днем в горах

Так жарко мне — Лень веером взмахнуть. Но дотяну до ночи Как-нибудь. Давно я сбросил Все свои одежды — Сосновый ветер Льется мне на грудь.

Навещаю отшельника на горе Дайтянь, но не застаю его[6]

Собаки лают, И шумит вода, И персики Дождем орошены. В лесу Оленей встретишь иногда, А колокол Не слышен с вышины. За сизой дымкой Высится бамбук, И водопад Повис среди вершин... Кто скажет мне, Куда ушел мой друг? У старых сосен Я стою один. 719 г.

О том, как Юань Дань-цю жил отшельником в горах[7]

В восточных горах Он выстроил дом Крошечный — Среди скал. С весны он лежал В лесу пустом И даже днем Не вставал. И ручейка Он слышал звон И песенки Ветерка. Ни дрязг и ни ссор Не ведал он — И жить бы ему Века. 734 г.

Слушаю, как монах Цзюнь из Шу[8] играет на лютне

С дивной лютней Меня навещает мой друг, Вот с вершины Эмэя[9] Спускается он. И услышал я первый Томительный звук — Словно дальних деревьев Таинственный стон.[10] И звенел, По камням пробегая, ручей, И покрытые инеем Колокола[11] Мне звучали В тумане осенних ночей. Я, старик, не заметил, Как ночь подошла. 753 г.

Весенним днем брожу у ручья Лофутань[12]

Один, в горах, Я напеваю песню, Здесь, наконец, Не встречу я людей. Все круче склоны, Скалы все отвесней, Бреду в ущелье, Где течет ручей. И облака Над кручами клубятся, Цветы сияют В дымке золотой. Я долго мог бы Ими любоваться Но скоро вечер, И пора домой. 745 г.

Зимним днем возвращаюсь к своему старому жилищу в горах

С глаз моих утомленных Еще не смахнул я слезы, Еще не смахнул я пыли С чиновничьего убора. Единственную тропинку Давно опутали лозы, В высоком и чистом небе Сияют снежные горы. Листья уже опали, Земля звенит под ногою, И облака застыли Так же, как вся природа. Густо бамбук разросся Порослью молодою, А старое дерево сгнило — Свалилось в речную воду. Откуда-то из деревни Собака бежит и лает, Мох покрывает стены, Пыльный, пепельно-рыжий. Из развалившейся кухни — Гляжу — фазан вылетает, И старая обезьяна Плачет на ветхой крыше. На оголенных ветках Молча расселись птицы, Легла звериная тропка Возле знакомой ели. Книги перебираю — Моль на них шевелится, Седая мышь выбегает Из-под моей постели. Надо правильно жить мне — Может быть, мудрым буду? Думаю о природе, Жизни и человеке. Если опять придется Мне уходить отсюда — Лучше уйду в могилу, Сгину в земле навеки.

Одиноко сижу в горах Цзинтиншань[13]

Плывут облака Отдыхать после знойного дня, Стремительных птиц Улетела последняя стая. Гляжу я на горы, И горы глядят на меня, И долго глядим мы, Друг другу не надоедая. 759 г.

Глядя на гору Айвы[14]

Едва проснусь — И вижу я уже: Гора Айвы. И так — весь день-деньской, Немудрено, Что «кисло» на душе: Гора Айвы Всегда передо мной. 754 г.

Рано утром выезжаю из замка Боди[15]

Я покинул Боди Что стоит средь цветных облаков, Проплывем по реке мы До вечера тысячу ли.[16] Не успел отзвучать еще Крик обезьян[17] с берегов — А уж челн миновал Сотни гор, что темнели вдали. 725 г.

Ночью, причалив у скалы Нючжу, вспоминаю древнее[18]

У скалы Нючжу я оставил челн, Ночь блистает во всей красе. И любуюсь я лунным сиянием волн, Только нет генерала Се. Ведь и я бы мог стихи прочитать, — Да меня не услышит он... И попусту ночь проходит опять, И листья роняет клен. 739 г.

Белая цапля

Вижу белую цаплю На тихой осенней реке; Словно иней, слетела И плавает там, вдалеке. Загрустила душа моя, Сердце — в глубокой тоске. Одиноко стою На песчаном пустом островке.

Стихи о Чистой реке[19]

Очищается сердце мое Здесь, на Чистой реке; Цвет воды ее дивной — Иной, чем у тысячи рек. Разрешите спросить Про Синьань,[20] что течет вдалеке: Так ли камешек каждый Там видит на дне человек? Отраженья людей, Словно в зеркале светлом, видны, Отражения птиц — Как на ширме рисунок цветной. И лишь крик обезьян,[21] Вечерами, среди тишины, Угнетает прохожих, Бредущих под ясной луной. 754 г.

Брожу у родника Цинлэнцзюань у Наньяна[22]

Мне жаль, что солнце В дымке золотой Уже склонилось Низко над водой. И свет его Течет за родником, И путник Снова вспоминает дом. Напрасно Песни распевал я тут — Умолкнув, слышу: Тополя поют. 740 г.

Струящиеся воды

В струящейся воде Осенняя луна. На южном озере[23] Покой и тишина. И лотос хочет мне Сказать о чем-то грустном, Чтоб грустью и моя Душа была полна.

Осенью поднимаюсь на северную башню Се Тяо в Сюаньчэне[24]

Как на картине, Громоздятся горы И в небо лучезарное Глядят. И два потока Окружают город, И два моста, Как радуги, висят. Платан застыл, От холода тоскуя, Листва горит Во всей своей красе. Те, кто взойдут На башню городскую, Се Тяо вспомнят Неизбежно все. 753 г.

Лиловая глициния

Цветы лиловой дымкой обвивают Ствол дерева, достигшего небес, Они особо хороши весною — И дерево украсило весь лес. Листва скрывает птиц поющих стаю, И ароматный легкий ветерок Красавицу внезапно остановит, Хотя б на миг — на самый краткий срок.

Сосна у южной веранды[25]

У южной веранды Растет молодая сосна, Крепки ее ветки И хвоя густая пышна. Вершина ее Под летящим звенит ветерком, Звенит непрерывно, Как музыка, ночью и днем. В тени, на корнях, Зеленеет, курчавится мох, И цвет ее игл — Словно темно-лиловый дымок. Расти ей, красавице, Годы расти и века, Покамест вершиной Она не пронзит облака.

Жду

За кувшином вина Я послал в деревенский кабак, Но слуга почему-то Пропал — задержался в пути. На холмах на закате Горит расцветающий мак, И уж самое время, Чтоб рюмку к губам поднести. Потихоньку б я пил, У восточного сидя окна, И вечерняя иволга Пела бы мне за окном. Ветерок прилетел бы, И с ним — захмелев от вина Утомленному путнику Было б нескучно вдвоем.

Среди чужих

Прекрасен крепкий аромат Ланьлинского вина.[26] Им чаша яшмовая вновь, Как янтарем, полна. И если гостя напоит Хозяин допьяна — Не разберу: своя ли здесь, Чужая ль сторона. 736 г.

Под луной одиноко пью

I

Среди цветов поставил я Кувшин в тиши ночной И одиноко пью вино, И друга нет со мной. Но в собутыльники луну Позвал я в добрый час, И тень свою я пригласил — И трое стало нас. Но разве, — спрашиваю я, — Умеет пить луна? И тень, хотя всегда за мной Последует она? А тень с луной не разделить, И я в тиши ночной Согласен с ними пировать, Хоть до весны самой. Я начинаю петь — и в такт Колышется луна, Пляшу — и пляшет тень моя, Бесшумна и длинна. Нам было весело, пока Хмелели мы втроем. А захмелели — разошлись, Кто как — своим путем. И снова в жизни одному Мне предстоит брести До встречи — той, что между звезд, У Млечного Пути.

II

О, если б небеса, мой друг, Не возлюбили бы вино — Скажи: Созвездье Винных Звезд[27] Могло ли быть вознесено? О, если б древняя земля Вино не стала бы любить — Скажи: Источник Винный[28] мог По ней волну свою струить? А раз и небо, и земля Так любят честное вино — То собутыльникам моим Стыдиться было бы грешно. Мне говорили, что вино Святые пили без конца, Что чарка крепкого вина Была отрадой мудреца. Но коль святые мудрецы Всегда стремились пить вино — Зачем стремиться в небеса? Мы здесь напьемся — все равно. Три кубка дайте мне сейчас — И я пойду в далекий путь. А дайте доу[29] выпить мне — Сольюсь с природой как-нибудь. И если ты, мой друг, найдешь Очарование в вине — Перед ханжами помолчи — Те не поймут: расскажешь мне.

Развлекаюсь

Я за чашей вина Не заметил совсем темноты, Опадая во сне, Мне осыпали платье цветы. Захмелевший, бреду По луне, отраженной в потоке. Птицы в гнезда летят, А людей не увидишь здесь ты...

Провожу ночь с другом

Забыли мы Про старые печали — Сто чарок Жажду утолят едва ли, Ночь благосклонна К дружеским беседам, А при такой луне И сон неведом, Пока нам не покажутся, Усталым, Земля — постелью, Небо — одеялом.

С отшельником пью в горах

Мы выпиваем вместе — Я и ты, Нас окружают Горные цветы. Вторая чарка, И восьмая чарка, И так мы пьем До самой темноты. И, захмелев, Уже хочу я спать; А ты — иди. Потом придешь опять: Под утро Лютню принесешь с собою, А с лютнею — Приятней выпивать.

С кубком в руке вопрошаю луну

С тех пор, как явилась в небе луна — Сколько прошло лет? Отставив кубок, спрошу ее — Может быть, даст ответ. Никогда не взберешься ты на луну, Что сияет во тьме ночной. А луна — куда бы ты ни пошел — Последует за тобой. Как летящее зеркало, заблестит У дворца Бессмертных она. И сразу тогда исчезает мгла — Туманная пелена. Ты увидишь, как восходит луна На закате, в вечерний час. А придет рассвет — не заметишь ты, Что уже ее свет погас. Белый заяц[30] на ней лекарство толчет, И сменяет зиму весна. И Чан Э[31] в одиночестве там живет — И вечно так жить должна. Мы не можем теперь увидеть, друзья, Луну древнейших времен. Но предкам нашим светила она, Выплыв на небосклон. Умирают в мире люди всегда — Бессмертных нет среди нас, — Но все они любовались луной, Как я любуюсь сейчас. Я хочу, чтобы в эти часы, когда Я слагаю стихи за вином, — Отражался сияющий свет луны В золоченом кубке моем.

За вином

Говорю я тебе: От вина отказаться нельзя, — Ветерок прилетел И смеется над, трезвым, тобой. Погляди, как деревья — Давнишние наши друзья, Раскрывая цветы, Наклонились над теплой травой. А в кустарнике иволга Песни лепечет свои, В золотые бокалы Глядит золотая луна. Тем, кто только вчера Малолетними были детьми, Тем сегодня, мой друг, Побелила виски седина. И терновник растет В знаменитых покоях дворца.[32] На Великой террасе[33] Олени резвятся весь день. Где цари и вельможи? — Лишь время не знает конца, И на пыльные стены Вечерняя падает тень. Все мы смертны. Ужели Тебя не прельщает вино? Вспомни, друг мой, о предках Их нету на свете давно.