Чудесная лодка [авторский сборник]

Однажды я подошёл к оленихе с оленёнком, но они почуяли меня и убежали в красные осенние травы.

Я узнал это по следам. Вот-вот они были: следы в болоте на моих глазах наполнялись водой.

Слышал, как трубят олени по ночам. Где-нибудь далеко протрубит олень, а по реке доносит эхом, и кажется, совсем рядом.

Наконец в горах я набрёл на оленью тропу. Олени протоптали её к одинокому кедру. Земля у кедра была солёная, и олени приходили ночью лизать соль.

Я спрятался за камнем и стал ждать. Ночью светила луна и был мороз. Я задремал.

Проснулся я от тихого звона.

Как будто звенели стеклянные колокольчики.

По тропе мимо меня шёл олень.

Я так и не рассмотрел оленя, только слышал, как с каждым шагом звенела земля у него под копытами.

За ночь от мороза выросли тонкие ледяные стебельки. Они росли прямо из земли. Олень разбивал их копытами, и они звенели, как стеклянные колокольчики.

Когда взошло солнце, ледяные стебельки растаяли.

Бабочка на снегу

огда я вышел из избушки, я зарядил ружьё мелкой дробью. Думал, рябчика встречу — подстрелю на обед. Тихо иду, стараюсь, чтоб снег под валенками не скрипел. Вокруг ёлки спят, мохнатым инеем покрыты, как бородой.

Вышел я на полянку, смотрю — впереди под ёлкой что-то чёрненькое.

Поближе подошёл, а это коричневая бабочка сидит на снегу. Я глазам своим не поверил: вокруг сугробы намело, мороз трещит, и вдруг — бабочка!

Повесил я ружьё на плечо, снял шапку и стал ещё ближе подходить — хотел её накрыть шапкой. И тут снег у меня под ногами взорвался — порх-порх! — и три рябчика вылетели.

Пока я снимал ружьё, они скрылись в ёлках. Остались от рябчиков только ямки на снегу.

Походил я по лесу, поискал, да разве теперь их найдёшь! Притаились теперь на ёлках, сидят и надо мной смеются.

Как это я рябчиный хохолок за бабочку принял? Это же рябчик высунул голову из-под снега, чтобы за мной подглядывать.

В другой раз не буду зимой бабочек ловить.

Бобровая хатка

ришёл ко мне знакомый охотник.

— Пойдём, — говорит, — я тебе хатку покажу. В ней бобриная семья жила, а сейчас хатка пустая.

Мне про бобров и раньше рассказывали. Захотел я эту хатку разглядеть получше.

Взял охотник своё ружьё и пошёл. Я за ним.

Долго шли по болоту, потом сквозь кусты продирались.

Наконец пришли мы к речке.

На берегу стоит хатка, как стог сена, только из сучьев, высокая — выше человеческого роста.

— Хочешь, — спрашивает охотник, — залезть в хатку?

— А как же, — говорю, — в неё влезешь, если вход под водой?

Стали мы сверху её разваливать — она не поддаётся: вся обмазана глиной.

Еле-еле сделали дыру. Залез я в хатку, сижу согнувшись, потолок низкий, отовсюду торчат сучки и темно. Руками что-то нащупал, оказывается — древесные стружки. Бобры из стружек устроили себе подстилку. Я, видно, в спальню попал.

Полез ниже — там лежат веточки.

Бобры с них кору обглодали, и веточки все белые. Это у них такая столовая, а сбоку, пониже, ещё этаж, и вниз идёт нора. В норе вода плещется. На этом этаже пол земляной и гладкий. Здесь у бобров сени. Влезет бобр в хатку, вода с него в три ручья стекает. Бобр в сенях всю шерсть насухо выжмет, причешет лапкой, тогда только идёт в столовую.

Тут охотник позвал меня.

Вылез я наружу, отряхнулся от земли.

— Ну, — говорю, — и хата! Сам бы остался жить, только печки не хватает!

Бобрёнок

есной снег быстро растаял, вода поднялась и затопила бобровую хатку.

Бобры перетащили бобрят на сухие листья, но вода подобралась ещё выше и пришлось бобрятам расплываться в разные стороны.

Самый маленький бобрёнок выбился из сил и стал тонуть. Я заметил его и вытащил из воды. Думал, водяная крыса, а потом вижу — хвост лопаточкой, и догадался, что это бобрёнок.

Дома он долго чистился и сушился, потом нашёл веник за печкой, уселся на задние лапки, передними взял прутик от веника и стал его грызть.

После еды бобрёнок собрал все палочки и листики, подгрёб их под себя и уснул.

Послушал я, как бобрёнок во сне сопит.

«Вот, — думаю, — какой спокойный зверёк — можно его одного оставить, ничего не случится!»

Запер бобрёнка в избе и пошёл в лес.

Всю ночь я бродил по лесу с ружьём, а утром вернулся домой, открыл дверь и…

Что же это такое? Как будто я в столярную мастерскую попал!

По всему полу белые стружки валяются, а у стола ножка тонкая-тонкая: бобрёнок её со всех сторон подгрыз. А сам спрятался за печку.

За ночь вода спала. Посадил я бобрёнка в мешок и поскорее отнёс к реке.

С тех пор как встречу в лесу поваленное бобрами дерево, так сразу вспоминаю бобрёнка, который подгрыз мой стол.

Бобровый сторож

имой, когда воду сковало морозом, нашёл я на лесной речке бобровую хатку. Снегом её всю замело. Стоит она, как большой сугроб. На самой верхушке снег подтаял и из отдушники жилым тянет. Вокруг много волчьих следов.

Видно, приходили волки и принюхивались, да так ни с чем и ушли. А хатку поцарапали когтями, хотели поймать бобров. Да разве до бобров доберёшься: хатка обмазана грязью, а грязь на морозе окаменела.

Весной бродил я с ружьём и решил посмотреть бобров. Когда добрался до хатки, солнце уже низко было. Около хатки речка перегорожена разными палками и сучьями — настоящая плотина. И воды набралось целое озеро.

Подошёл я тихонько поближе, чтобы увидеть бобров, когда они выплывут на вечернюю зорьку, да не тут-то было — выскочила из хвороста маленькая птичка-крапивник, задрала кверху свой хвостик и ну стрекотать: «тик-тик-тик-тик!»

Я с другой стороны подошёл — крапивник и туда перескочил, опять стрекочет, тревожит бобров.

Поближе подойдёшь — он юркнёт в сучья и внутри где-то кричит, надрывается.

Услыхали его крик бобры и под водой уплыли.

Так я бобров и не увидел.

И всё из-за крапивника. Он себе гнездо на бобровой хате свил и живёт вместе с бобрами как сторож: как заметит врага, так начинает кричать, пугать бобров.

Беспокойный хвостик

ашёл я лесной шатёр — старые ели сучья сплели, а внизу мягкая подстилка из жёлтых иголок. Темно в нём и душно, пахнет смолой.

Белка здесь когда-то обедала. Оставила она после себя целый ворох ощипанных шишек.

Стал я ворошить шишки. Смотрю, лежит комочек рыжей шерсти. Наверное, белку съела куница и только кончик беличьего хвоста валяется.

Серебристый паучок обвил его паутиной, устроил себе из беличьей шерсти закуток. Паучка я потрогал пальцем. Он испугался, быстро-быстро вскарабкался наверх и закачался на паутинке.

Поднял я беличий хвостик и засунул в пустую гильзу. Он весь туда уместился.

Дома, когда разбирал патроны, хвостик вынул и положил себе на стол.

Беспокойный этот хвостик оказался: как посмотрю на него, тянет меня опять бродить, искать лесные шатры!

МЕНДУМЕ

Мендуме

родил я по Тувинской области. И однажды взобрался на высокую гору и посмотрел вокруг…

Верхушки деревьев волнуются. Тёплый ветерок подул и вместе с криками птиц принёс издалека запах лесного пожара. С другой стороны холодный ветерок налетел.

Посмотрел туда — озеро таёжное на солнце блестит. Всмотрелся получше и заметил столбик белого дыма. Значит, кто-то там живёт.

Спустился я с горы и стал пробираться к озеру.

Когда добрался — на берегу стоит совсем не избушка, и не домик, и не шалашик, а чум из красной коры лиственницы. На солнце весь чум блестит от смоляных капелек.

В чуме горит костёр и сидит старик, курит трубку.

Поздоровался я с ним и сел у костра. Старик мне свою трубку дал покурить.

Кисет у него сделан из целой соболиной шкурки. Глаза и рот у соболя зашиты чёрными нитками, чтоб табак не высыпался.

Старика этого зовут Мендуме. Он тувинец.

Я спросил у Мендуме, почему кисет у него из соболя.

— В тайге от дождя весь вымокнешь, а табак всегда сухой.

Потом Мендуме рассказал мне, что всю жизнь он в тайге прожил, а озеро по-тувински называется Мюнь. По-русски значит озеро Щи.

Я не стал его расспрашивать. Оставил ружьё в чуме и пошёл по берегу озера.

Травы водяные переплелись так, что рыбам плавать не дают, щуки всё время выпрыгивают из воды.

Водяные курочки-лысухи по озеру бегают. Лапки у них не проваливаются, трава держит.

Смотрю, в одном месте лист кувшинки чуть-чуть приподнялся. Из-под листа лысушонок выскочил и побежал по воде. Лапки у него ещё маленькие, в траве запутались. Я в воду залез, хотел его освободить, а он как закричит. От его крика всё озеро сразу проснулось.

Из камышей взлетели утки.

На середину озера выплыла чомга с чомгоятами.

Это птица такая, с оранжевым воротником и рожками на голове. Чомгоята у неё на спине сидят, прижались друг к другу. Маленькие ещё, плавать, наверное, не умеют.

Увидала меня чомга, схватила чомгоят под крылья и нырнула на дно, только дорожка из пузырьков по воде запрыгала.

Я стал ждать, когда она вынырнет.

Долго ждал, а чомги всё нет.

Я испугался.

Вернулся поскорее в чум и стал рассказывать Мендуме, как чомга утопилась вместе с чомгоятами.

Мендуме засмеялся:

— Она давно в камышах вынырнула и уплыла на другой конец озера!

Я тогда успокоился и стал вспоминать, сколько на озере птиц, рыб и трав водяных видел. И понял, почему озеро это называется Щи.

В нём, как в щах, всё перемешано. Только не морковка, картошка и капуста, а птицы, рыбы, травы!