Возрождение

Ухватываюсь за воспоминание, но оно быстро исчезает. Хаос спортзала заменяет какофония поезда. Я снова потею, губы сухие. Что случилось потом? Что я сделала?

Каким человеком была?

— Соф? — Кайл смотрит на меня в то время, как поезд замедляется, а я качаю головой.

Не знаю, куда направляюсь, но точно не сюда. Мы еще недостаточно далеко.

Не уверена, что достаточно далеко вообще существует.

Между этой и следующей станцией умоляю воспоминания вернуться, но ничего не происходит. Мой желудок сокращается в такт поезду. Что бы я ни делала в КиРТе, это было к лучшему. Я цепляюсь за эту часть памяти, эту остаточную эмоцию. Очевидно, что найти Х было очень важно. Задание было важным. Наверное, я должна была ему помочь.

Но я не была обычной студенткой колледжа. София была — и есть — не обычный человек. Думаю, я не должна быть удивлена такому повороту событий, учитывая, что произошло на Южной станции, но все же волнуюсь. Хотя и не решаюсь этого показать. Я должна держать себя в руках.

— Парк Стрит, — из−за акцента кондуктора звучит как «Пахк Стрит». Мне интересно, является ли частью рабочих требований, чтобы кондукторы поездов походили на стереотипных жителей Бостона.

— Здесь, — говорю Кайлу. — Это хорошее место.

Он не спрашивает почему, но вопрос будто висит в воздухе. Я отвечаю ему взглядом: слишком многолюдно. Мне нужно открытое пространство.

Не могу сказать, понимает ли он, но это неважно. Не могу объяснить почему, но знаю, что Станция Парк Стрит — это остановка Общества Бостона, хотя минуту назад вообще ничего не знала о географии этого города. Все, что меня беспокоит, так это то, что ОНИ могут быть недалеко.

Толпа покачивается, шаркая, словно зомби, чтобы сойти с поезда на землю. Они слишком медлительные. Мне не нравится находиться в таком замкнутом пространстве. Вдобавок, на станции отвратительно жарко и трудно дышать.

Кайл берет меня за руку. Я позволяю ему прокладывать путь, таким образом, я могу осмотреться по сторонам на случай, если кто−то следит за нами. Они найдут нас снова. Я уверена в этом. Пока не пойму, как меня нашли в прошлый, мы уязвимы.

Когда выходим со станции на край Общества, я щурюсь от декабрьского утреннего солнца.

Декабрь. Откуда мне известна дата? Отодвигаю вопрос в сторону. Понемногу память возвращается. Мне нужно время, хотя и становится страшно, что его-то как раз и нет.

Слабый солнечный свет отражается от окон соседних зданий, практически ослепляя. Кайл и я тащимся прочь от входа в поезд и продавцов с их киосками. Слева находится Общество — земля, покрытая мертвой травой с тающими остатками какой−то старой метели. Многие дорожки чисты, хотя и немноголюдны.

— Куда теперь? — наконец спрашивает Кайл.

Показываю на случайную дорожку:

— Куда−угодно. Давай прогуляемся.

— Как насчет «давай поговорим». Кто были эти парни там? Как ты сделала это?

Я держу его руку, поэтому тяну вперед за собой, не желая объяснять, пока другие находятся на расстоянии прослушки. Кажется, Кайл понимает, а если нет, то терпелив и выжидает время.

Как бы хотелось знать, что это было. Все еще не уверена, могу ли доверять ему, но мне нужны ответы от него настолько же сильно, насколько парень хочет их от меня.

Как только мы отходим на некоторое расстояние от многолюдных дорожек, я говорю:

— Не знаю, кем были те парни, но они явно нехорошие ребята. Это все, что я помню. Они разыскивают кого−то в КиРТе, или я разыскивала кого−то в КиРТе, а они разыскивали меня.

Кайл останавливается, но не отпускает мою руку, и я пошатываюсь.

— Эти парни пришли за тобой.

— Знаю.

— Но ты думаешь, что они пришли еще за кем−то?

Зажмуриваюсь изо всех сил, пытаясь спровоцировать еще одно воспоминание, но ничего не происходит. Это неправильно. Я чувствую, словно там, в глубине моего сознания, есть дверь, которую можно открыть. За ней можно найти все, в чем нуждаешься и когда нуждаешься. Но сейчас за дверью темнота. Воспоминания, которые иногда удается достать оттуда, смешанные и бессмысленные. Я спотыкаюсь о факты, когда−то надежно спрятанные в памяти.

— Я сказала, что не знаю. Просто чувствую — я в опасности.

И еще кто−то тоже в опасности. Кайл? Не поэтому ли он со мной, или это абсолютно не связано?

Опасность. Прочти.

Ухватываюсь за несвязанные слова в голове. Прочитать что? Что−то в рюкзаке? Я обыскивала его недавно и не видела ни листка, ни чего−либо еще.

Лицо Кайла выражает боль. Без сомнений, я пугаю его. А почему нет? Я пугаю саму себя. Это, возможно, хорошая причина не говорить ему больше, чем уже знаю. Как очевидно и то, что ему не нужно знать, что я делала в КиРТе.

Хотя если бы он знал, то мог бы рассказать мне то, что я не помню.

Он снова начинает идти, но теперь оглядывается по сторонам, как и я.

— Тот порез… ты, должно быть, ударилась головой. Думаю, тебе нужна помощь.

Держись подальше от докторов.

Эта мысль вызывает паранойю, мускулы сжимаются от плеч и до ног. Почему я ненавижу врачей?

Мотаю головой Кайлу в ответ.

— Не стоит. Воспоминания возвращаются. Что я говорила тебе? Ну, имею в виду, прежде, чем все это произошло.

Солнце заходит за облако, и температура понижается на несколько градусов без его света. Под ногами хрустит песок, которым покрыта дорожка.

Кайл застегивает куртку повыше, как только поднимается ветер.

— Прошлой ночью ты сказала, что хочешь выбраться из кампуса на некоторое время. Если честно, ты выглядела чем−то обеспокоенной, но так, словно хотела скрыть это.

— И я ничего больше не сказала?

У него вырвался смешок:

— Нет, но я к этому привык. Ты, наверное, единственный человек, который может посоревноваться со мной в скрытности. Поэтому, когда ты настояла, что нужно прогуляться сегодня, я подумал, почему нет. Ты действительно ничего из этого не помнишь? — он останавливается напротив так близко, что наши тела соприкасаются. Его дыхание холодит мою кожу, а нижняя губа выпирает каким−то невероятно очаровательным образом.

Я поражена желанием поцеловать его. Узнать, действительно ли его губы такие же мягкие, как выглядят. Делала ли я когда−нибудь это? Не могу вспомнить. Как грустно.

Я пожевываю губу, чтобы удержать ее от совершения чего−нибудь глупого.

— Что−то произошло в туалете. Я потеряла сознание. Все, что было перед этим… — исчезло, но не хочу признаваться в этом, — неправильно… туманно.

— Звучит не очень хорошо, — Кайл морщится. — Недосказанности — их и у меня навалом.

Улыбаюсь, но внезапно ловлю взглядом несколько движущихся темных фигур. Улыбка тут же исчезает.

Я поворачиваюсь влево, поскольку сердце пронзает шипами, но эти фигуры — всего лишь случайные люди, топающие в противоположном от нас направлении. Мне это не нравится. Нужно быть более бдительной. Кайл отвлекает меня, хотя учитывая то, что я помню, это вполне нормально.

Он тоже проверяет глазами толпу или проверяет меня, наблюдающую за толпой.

— Узнаешь их?

— Нет, но давай пойдем дальше. Я здесь замерзаю.

— Ага, твои щеки полностью розовые, — он прижимает холодную руку к моему лицу. — Ниже в саду есть кофейня. Возможно, мы можем взять выпить немного кофе и успеем позавтракать?

— Звучит хорошо.

Еще минуту мы идем в тишине. Я вернулась к осмотру территории, оборачиваясь вокруг через каждые несколько шагов и проверяя наши спины, но ничего не вызывает сигнала тревоги в голове. Повсюду деловые люди в длинных черных пальто, дети в ярких толстых куртках с соответствующими шапками. Уверена, что выгляжу смешно для тех, кто смотрит на меня, но Кайл молчит.

В конце концов, моя потребность в информации берет верх:

— Южная станция была тем местом, куда мы планировали идти, или мы шли куда−то в другое место?

— Как уже говорил, я не знаю, что ты планировала. Мы вышли из поезда, а ты сказала, что вернешься, затем побежала в уборную. Остальное ты знаешь. Ну, или нет, но это все привело к этому моменту.

Сильный порыв ветра впивается в уши. Я видела шапку и варежки в рюкзаке, но не чувствую, что должна остановиться, чтобы достать их.

Моя шапка. Рюкзак. Тихонько повторяю несколько раз, в надежде, что смогу внушить это себе.

Я София. Только не могу с уверенностью сказать, кто такая София.

Мы дошли до конца Общества и ждем сигнала, чтобы перейти улицу по направлению к Бостонскому Саду. Машины проносятся мимо, и я борюсь с желанием встать позади Кайла, позволяя ему загородить меня от глаз. Кто угодно может быть в этих машинах. Кто угодно, вроде тех парней с Южной станции. Меня бросает в дрожь, и я натягиваю воротник куртки до подбородка.

Кайл направляется к кофейне на углу, и мы срезаем направление. Там многолюдно, но, возможно, это поможет слиться с толпой.

Прежде чем появился шанс войти, он отодвигает меня в сторону.

— Что ты сделала тогда, на Южной станции, как ты уложила этих парней, это было… — оставшаяся часть комментария повисла между нами, хрупкая и холодная как воздух.

— Я не знаю, как сделала это. Это было что−то вроде инстинкта.

— Тогда ты, должно быть, хорошо натренирована. — он отодвигается в сторону, позволяя женщине, выгуливающей пушистую собаку, пройти. — Мой папа специалист по боевым искусствам. Весь смысл тренировок в том, чтобы все это стало инстинктивным.

Его глаза исследуют меня в поисках ответов, которых у меня нет.

— Серьезно, не знаю. Полагаю, я никогда не упоминала ничего, насчет этого?

— Нет. Никогда, — а в голосе слышна обида.

Интересно, что еще я не рассказывала и почему.

— Мне жаль.

Он берет меня за руку.

— Не беспокойся об этом. Уверен, у тебя были причины. Просто хотелось бы знать больше. Тогда бы я мог бы помочь.

Его слова и нервный тон не соответствуют друг другу. Существует так много причин, по которым он может быть расстроен. И ко всему прочему, я не помню его достаточно хорошо, чтобы догадаться.

— Внутрь? — я направляюсь к двери.

Нам повезло занять пару сидений, расположенных вместе у окна сразу, как только кто−то другой встает, чтобы уйти. Я предпочла бы не сидеть рядом с окном, выставляя лицо на обозрение, но либо это, либо ничего. И ничего в пролете. Мне нужно согреться.

Кайл снимает куртку, показывая на обозрение черную футболку и терморубашку с длинными рукавами поверх нее. Это футболка с надписью «Sweet Cartwheeling Jesus». Та, которая была в тот день на башне колокольни.

— Пойду возьму напитки, — говорит он. — Почему бы тебе не остаться здесь и не посторожить места?

Я так внимательно разглядываю его рубашку с нарастающей яростью из−за того, что не могу вспомнить больше, так что просто киваю в ответ. Спина его рубашки гласит «Gutterfly» с последующей связкой дат. Это футболка в стиле музыкальной группы.

Прислоняюсь спиной как можно ближе к стене, стараясь держаться подальше от окна и протираю глаза. «Gutterfly». Название не кажется незнакомым. Как лица тех парней на Южной станции; знаю, что знакома с этим больше, чем сама признаю.

Цепляясь за этот кусок информации, роюсь в темных, грязных местах в своей голове. Там что−то есть. По какой−то причине чувствую, что, чем больше кусочков смогу расставить по местам, тем легче будет разгрузить и восстановить остальные.

К тому времени, как Кайл возвращается с кофе и маффинами, я не продвинулась дальше, но появилось кое−что.

— Я люблю их, так ведь?

— Любишь что?

— Прости. Имею в виду, мне нравятся «Gutterfly». Верно?

Кайл окидывает взглядом рубашку.

— Да, многим они сейчас нравятся. Последний альбом сделал их раздражающе популярными. Ты вспомнила что−то?

— Не уверена. У них есть песня, которая звучит примерно так? — и напеваю какую−то мелодию, которая пришла в голову минуту назад.

Лицо Кайла оживляется в то время, как он снимает крышку со своего стаканчика кофе и отмахивается от пара.

— Да, это их песня. Ты помнишь какую−нибудь песню, которая была на танцах прошлым вечером?

Потягивая свой кофе, гримасничаю и добавляю больше сахара.

— Лучше спроси, помню ли я танцы прошлым вечером. И нет, не помню.

Выражение надежды спадает с лица Кайла. Теперь я чувствую себя виноватой. Мы были на танцах вместе? Нам было весело? Я хочу знать. Хочу верить, что так и было.

Пробегаюсь пальцами по краю чашки.

— Возможно, если бы ты рассказал мне больше, это могло бы помочь. Расскажи о танцах и наших занятиях.