Сагарис. Путь к трону

Какое-то время Сагарис стояла, отрешённо глядя на рабов, проявляющих огромное рвение к работе (хозяин приехал!), а затем вдруг приняла решение и быстрым шагом отправилась к заветному уголку в дальнем конце сада. Бренн в это время был занят другими делами, поэтому встреча с ним исключалась. Но ей хотелось побыть наедине со своими мыслями, тем более что она уже отчиталась перед Гаем Рабирием о текущих делах в латифундии и до конца дня вряд ли ему понадобится. К тому же хозяин собирался переночевать на вилле, а значит, его посиделки с Валерием будут длиться до позднего вечера.

Занятия с Галлом дали ей очень многое. Теперь она владела мечом вполне сносно, и они сражались почти на равных. Конечно, будь у них в руках не деревяшки, а настоящее оружие, неизвестно, чем обернулись бы её смелые выпады. Одно дело — знать, что в худшем случае ты просто получишь болезненный удар по рёбрам, а совсем иное — ощутить в своём теле острую сталь. Сагарис была слишком опытным воином, чтобы не понимать этой разницы.

Мысли о Бренне в последнее время не покидали её. Когда они тренировались, Галл буквально пожирал девушку глазами. Однако вольностей себе он не позволял. Сагарис была с ним по-прежнему строга и умело держала дистанцию. И только по ночам, когда она укладывалась на своё ложе, в её тело вступала странная истома и просыпалось неистовое желание. Ей до душевной боли хотелось позвать Галла, чтобы очутиться в его объятиях, но холодный рассудок превозмогал этот порыв, и Сагарис, до скрежета стиснув зубы, мысленно повторяла: «Нельзя! Нельзя опуститься до уровня Клиты! Терпи!»

И она терпела...

Очутившись возле оливкового дерева, Сагарис достала топор из тайника и с остервенением принялась рубить и так изрядно взлохмаченные соломенные маты, которые окутывали древесный ствол. В этот момент девушка в очередной раз прокручивала в памяти свой последний бой с фракийцами, и ею начинало овладевать неистовство. Как она могла так глупо оказаться в петле аркана?! Ведь девы-воительницы мастерски владели арканами, мало того, их с детства учили освобождаться от этого бесхитростного, но весьма грозного оружия степных наездников. А она попалась, словно глупая птичка в силки...

Неожиданно Сагарис резко остановила свои упражнения. Она услышала какой-то подозрительный шум, доносившийся со стороны дороги, которая вела в соседнюю латифундию. Многочисленные людские голоса сначала звучали тихо, но затем раздались крики и, как ей почудилось, звуки сражения. Сагарис прислушалась.

И впрямь, неподалёку от виллы Гая Рабирия шёл настоящий бой. Теперь уже она ясно различала звон оружия и стоны раненых. Гай Рабирий всегда приезжал на свою виллу в сопровождении небольшого отряда телохранителей, и, похоже, они вели с кем-то бой. Но с кем?

Прихватив топор, Сагарис помчалась к вилле. То, что она увидела, поразило её до глубины души. У ворот латифундии, которые защищали телохранители хозяина, собралась огромная толпа рабов. И все они были чужаками.

Присмотревшись, девушка узнала одного из нападавших. Это был детина огромного роста, с лицом, сплошь покрытым шрамами. Сагарис знала, что он работает на соседней латифундии и находится в дружеских отношениях с Бренном. Похоже, рабы восстали!

Телохранители Гая Рабирия сражались отчаянно, однако слишком большим был численный перевес. К тому же рабы захватили оружие, и многие из них владели им неплохо. Вскоре кучка телохранителей растаяла, и восставшие с дикими воплями ринулись на территорию виллы. Таившаяся в зарослях Сагарис размышляла недолго. Валерий! Рабы убьют его! Что касается Гая Рабирия, то он был ей безразличен, хотя она и испытывала к нему некую привязанность, ведь хозяин всегда относился к ней по-доброму. Но Валерий — это совсем другое дело. Только благодаря Валерию она не влачила жизнь бесправной рабыни, с которой хозяин мог сделать всё, что ему заблагорассудится.

Приняв решение, Сагарис побежала к гроту, где пировали Валерий и Гай Рабирий. Грот находился в некотором отдалении от виллы, поэтому они не слышали шума сражения. Завидев Сагарис, Валерий от удивления икнул. Он уже изрядно нагрузился вином, тем не менее сразу сообразил, что случилось нечто серьёзное. Что касается Гая Рабирия, то он немного струхнул, увидев разгорячённое бегом лицо амазонки. К тому же она держала в руках топор.

— Уходите! — вскричала Сагарис. — Немедленно уходите!

— Чт-то... что случилось?! — заплетающимся языком спросил Гай Рабирий.

Виллу захватили восставшие рабы из соседней латифундии!

Гай Рабирий помертвел. Ему уже доводилось бывать в подобной передряге, поэтому он прекрасно понимал, чем грозит ему и Валерию встреча с разъярёнными рабами.

— К-куда уходить? — Гай Рабирий попытался встать, однако ноги его не держали, и он рухнул на свой дифр[77].

— Помоги ему! — приказала Сагарис Валерию, и тот безропотно повиновался. — Идите за мной!

Она нырнула в заросли орешника, а Валерий, пребывая в большом сомнении, — кто знает, что на уме у амазонки? — потащил за собой Гая Рабирия, который с трудом переставлял непослушные ноги. Вскоре они оказались возле летнего выгона, где обычно паслись рабочие лошади, большей частью старые клячи, которых держали только из жалости.

Поймав двух одров, Сагарис быстро смастерила недоуздки, помогла Гаю Рабирию забраться на одного из них (Валерий, уже полностью освободившийся от винных паров и приобретший необходимую живость, буквально взлетел на второго) и хлестнула клячу лозиной. Конь с укоризной глянул на неё (за что?! — вопрошали его большие выпуклые глаза) — и потрусил вниз, в долину. Острый, как топор, хребет одра больно впивался в ягодицы патриция, но что такое временные неудобства по сравнению со спасением от неминуемой смерти?

— Благодарю! — проникновенно сказал Валерий, заглядывая в глаза Сагарис. — От всей души благодарю! Я твой должник!

С этими словами он стегнул коня веткой, и одр потрусил вслед за Гаем Рабирием, кляча которого оказалась неожиданно резвой.

Подождав, пока Валерий и хозяин скроются с глаз, немного успокоенная, Сагарис начала усиленно размышлять. Ей-то что делать? Может, последовать за Валерием?

Она с сомнение посмотрела на оставшуюся лошадь и лишь тяжело вздохнула. Изрядно уморённая работой старая коняга и так едва держалась на ногах, поэтому любой груз для неё будет неподъёмным. Но и возвращаться на виллу у Сагарис не было никакого желания. Она хорошо знала, чем заканчиваются восстания рабов в Риме. К тому же для побега, мысль о котором никогда не покидала девушку, восставшие рабы только помехой. За ними обязательно будет погоня.

Её размышления прервал шум за спиной. Она резко обернулась и увидела толпу мужчин разбойной наружности. Судя по обветшалой одежде и разнообразному вооружению, которое большей частью представляло собой различные инструменты, сельскохозяйственные орудия и кухонную утварь, кузнечные молотки, топоры, серпы, заступы, мотыги, длинные кухонные ножи, острые вертела и прочая, это были восставшие рабы. Лишь несколько человек держали в руках римские мечи-гладиусы и копья. Видимо, это оружие они отняли у телохранителей Гая Рабирия, потому что кожаные ножны мечей были украшены золотыми накладками.

Богатый патриций считал, что нужно подчёркивать свой высокий статус, поэтому одежда, защитное снаряжение и оружие его телохранителей блистали красивой и дорогой отделкой. Собственно, как и лектика[78]. Престарелый богач предпочитал путешествовать не верхом на лошади, а в носилках с мягкими подушками. Носилки, сделанные из ценных пород дерева и блиставшие искусной резьбой и позолотой, тащили восемь крепких рабов.

«Каково ему теперь трястись на костлявой спине одра?» — с нервной улыбкой вдруг подумала Сагарис. А сама в это время неторопливым движением взялась поудобней за рукоять топора. Дурное предчувствие охватило девушку, и она напряглась. Злобные взгляды рабов не предвещали ей ничего хорошего.

— Эта расфуфыренная сука — наш новый вилик! — проскрипел чей-то до боли знакомый голос.

Из толпы в передний ряд пробился горбун, которого Сагарис не без основания считала проклятием латифундии. Звали горбуна Гавий. Он родился в неволе, его отцом был раб-самнит, а мать — шлюха неизвестного роду-племени. Гай Рабирий почему-то утвердился во мнении, что горбун приносит ему удачу в торговых делах. Во время посещения виллы он всегда призывал к себе Гавия и гладил уродца по горбу. Как утверждал патриций, после этого «ритуала» его предприятия, даже самые рисковые, всегда были чрезвычайно успешными.

Гавий обладал злокозненным характером и постоянно заводил ссоры с рабами. Мало того, пользуясь своим положением живого талисмана, он ещё и дерзил Сагарис. Однажды она не выдержала и самолично отстегала его плетью. Конечно же, Гавий пожаловался хозяину латифундии, но Гай Рабирий лишь пожурил Сагарис и строго наказал не трогать горбуна. Девушка не сомневалась, что злопамятный Гавий затаил на неё злобу и ждёт лишь удобного момента, чтобы свести счёты, поэтому всегда была с ним настороже.

Горбун назвал девушку «расфуфыренной» не зря. Сагарис была одета довольно прилично, в чистую, хорошо пошитую одежду из добротного материала, благо на вилле работали ткачихи и швеи, производившие одежду, которая продавалась в соседних городках.

Сагарис даже не заметила, как в руках горбуна появился дротик. Он метнул его молниеносно. Будь на месте Сагарис обычная женщина, дротик вонзился бы ей в грудь, но деве-воительнице с её потрясающей реакцией удалось уклониться. Горбун завыл, как бешеный пёс, и снова заорал:

— Смерть ей! Изрубите эту стерву на куски!

— Кто это здесь раскомандовался? — раздался грубый, басовитый голос, и вперёд вышел предводитель восставших, приятель Бренна.

Его звали Атти — Медведь, вспомнила Сагарис. Какого он роду-племени, девушка не ведала. Но сила у Атти и впрямь была медвежья.

При появлении предводителя восставших рабов горбун утратил свой пыл и спрятался в толпе. Атти присмотрелся к Сагарис и сказал:

— Я знаю тебя. Ты главная надсмотрщица над рабами латифундии. И заслуживаешь смерти, как все верные хозяйские псы. Говорят, что ты была добра к рабам, поэтому я окажу тебе честь — убью своей рукой.

С этими словами Атти угрожающе двинулся к Сагарис, загребая землю мощными кривоватыми ногами. В руках у него был гладиус, но по тому, как он держал меч, девушка поняла, что Атти не очень ловок в обращении с этим грозным оружием римских легионеров. Похоже, вожак восставших рабов давно не держал меч в руках. Сагарис не испугалась Атти. Она боялась другого — что убьёт его. Тогда рабы набросятся на неё скопом и точно не оставят в живых. Их было слишком много. Но выбирать не приходилось, и Сагарис несколько раз с вызовом взмахнула топором, готовясь продать свою жизнь как можно дороже. Атти лишь едко ухмыльнулся, заметив её приготовления к схватке. Перед ним стоял не опытный воин, а всего лишь хрупкая с виду девушка, которая, конечно же, не сможет выдержать его напор. Лицо предводителя восставших рабов вдруг налилось кровью, оттенив белые полоски шрамов, Атти взревел, и впрямь как медведь, и набросился на Сагарис. Он хотел сразу подавить её своей мощью.

Сагарис приняла первый удар на окованную металлическими полосами рукоять топора и едва не выронила своё оружие. У неё даже рука онемела, настолько мощно атаковал её Атти. Мигом отскочив на безопасное расстояние, Сагарис решила поменять тактику. Теперь она начала избегать контакта с противником, и гладиус Атти в основном разил пустоту. В конечном итоге предводитель восставших рабов совсем озверел и потерял осмотрительность. Именно этого Сагарис и добивалась.

В какой-то момент она вдруг подцепила меч Атти топором, резко крутанулась, и гладиус, сверкнув в воздухе рыбиной, выброшенной на берег, улетел в кусты. А затем немыслимо изящным и быстрым движением Сагарис оказалась позади громилы, сделала резкую подсечку, после которой Атти невольно упал на колени, и в следующий миг остро отточенное лезвие топора оказалось у его горла.

— Остановись! — раздался зычный крик, и к сражающимся подбежал Галл. — Оставь его! — сказал он приказным тоном.

— А я и не думала убивать... — Сагарис криво улыбнулась и отпустила Атти.

Верзила поднялся на ноги, с диким удивлением посмотрел на девушку и вдруг расхохотался.

— Это же надо так! — воскликнул он с восхищением. — Кому сказать, что меня победила эта пигалица, ведь не поверят же.

— Тем не менее это так, — сухо молвил Бренн. — Ко всему прочему Сагарис ещё и мастер боя на мечах. А ты поблагодари своих богов, что она не отправила тебя в Аид.

— Но что нам делать с ней?

— Она такая же рабыня, как все мы, — сказал Галл. — И это правда, что она была добра к нам и справедлива. Поэтому предложим ей выбор — или пусть идёт с нами, станет нашим боевым товарищем, или...

Дальше можно было не объяснять. Сагарис колебалась недолго. Отсалютовав Атти и стоявшему рядом с ним Бренну топором, она резко выкрикнула:

— Язата!

Рабы не знали имени богини амазонок, но поняли, что девушка присоединяется к восставшим. Раздались приветственные крики, которые заглушили горестный стон, похожий на вопль. Это сквозь зубы стенал горбун. От ненависти к Сагарис он едва не откусил себе нижнюю губу, чтобы не разразиться проклятиями.

Глава 4

БОЙ НА МОСТУ

Альпы поражают воображение своей суровой красотой. Могучие дубовые, буковые и каштановые леса поднимаются по склонам гор до самых альпийских лугов, которые на исходе летней поры напоминают пёстрый ковёр. Травы на лугах исключительно пышные, густые, и очень много цветущих растений: альпийские рододендроны с ярко-красными цветками, цикламены, клевер, альпийская астра, орхидея. Здесь растут стелющиеся низкорослые кустарники, среди которых особо выделяется вечнозелёный можжевельник, а также горная сосна с прижатыми к земле кривыми ветвями. А ещё выше начинается царство вечных снегов и льдов, которое украшает загадочный колдовской цветок — серебристый эдельвейс.

В Альпах гораздо больше диких животных, чем в соседних густонаселённых провинциях Рима. На горных хребтах нашли убежище многие звери, вытесненные человеком из равнинных и низкогорных районов. В горах можно встретить медведя, серну, благородного оленя, альпийского козла, сурков, зайцев, диких кроликов, белок. Кроме того, в Альпах водятся кабаны, волки, лисы, куницы, рыси, горностаи... Раздолье для охотников, только добраться до вожделенной добычи совсем непросто.

Много в Альпах и пернатых обитателей. Это беркут и ястреб-тетеревятник, глухарь и альпийская галка, каменная куропатка, филин, скальная ласточка и дрозд, пустельга, хохлатая синица и ещё много других. Почти все улетают зимовать с тёплые края, только некоторые живут в этих местах круглый год. Птицы, которые живут в Альпах постоянно, давно приспособились к местной природе. Вьюнок гнездится в скальных расщелинах, а пищу — семена и растения — ищет на горных склонах. Альпийская галка вьёт гнёзда прямо на скалах, выше лесной границы. Кедровки запасаются на зиму семенами и орехами, пряча их в землю. У кедровок очень хорошая память, и большинство своих тайников они находит даже под толстым слоем снега.

Немало в Альпах и рептилий. Чаще всего здесь можно встретить пятнистую саламандру, ужа, желтобрюхую жерлянку, альпийского тритона и гадюку. Как раз в это раннее утро огромная гадюка выползла на плоский камень над высоким скальным обрывом, чтобы погреться в первых солнечных лучах. Рептилия, судя по её толстому брюху, знатно поохотилась в ночное время и пожелала отдохнуть.

Неожиданно высокая трава, которая росла у камня, зашевелилась, и к краю обрыва подполз человек, одетый в звериные шкуры. Его голову прикрывала шапка, утыканная веточками можжевельника. Потревоженная гадюка мигом свила кольца, готовясь к броску, и злобно зашипела. Человек мгновенно застыл, даже затаил дыхание. Какое-то время рептилия выжидала, ощупывая воздух своим раздвоенным языком, а затем нехотя сползла с камня и скрылась в кустарнике.

— Уф-ф! — с облегчением выдохнул человек и спрятал острый, как бритва, клинок в ножны.

Он не боялся ползучих гадов, так как в сумке у пояса у него хранилось противоядие. Тем не менее укус гадюки мог стать большим препятствием на пути к осуществлению его замыслов. Человек (это был Бренн) осторожно поднял голову и посмотрел вниз.

Внизу находилось глубокое ущелье, по дну которого бежал бурный поток. Через ущелье был перекинут узкий мост, который охраняли римские легионеры. Достать их стрелами сверху, с обрыва, было невозможно, так как они укрывались под прочным навесом. Но и пробиться через мост представлялось задачей весьма многотрудной. Его защищали три контуберния[79], и то, что легионеры большей частью были новобранцы, ни в коей мере не упрощало задачу — римляне хорошо готовили своих воинов. Однако самой главной помехой в задуманном Бренном предприятии являлась большая куча хвороста, сверху которой стояли две большие бочки с маслом. При малейшей опасности легионеры обязаны были зажечь сигнальный костёр, и чёрный дым горящего масла, поднявшись к небу, известит ближайший военный лагерь, что охране моста требуется помощь. Конной але[80] нужно совсем немного времени, чтобы прискакать к ущелью, и тогда добравшихся до Альп восставших рабов вырежут, как цыплят.

Конечно, можно были перебраться на другую сторону Альп, в Трансальпийскую Галлию, через высокогорный перевал, которым пользовались контрабандисты. Но женщины и дети не смогут карабкаться по скалам над глубокими пропастями, которые временами казались вратами Аида.

Поначалу восставшие продвигались к намеченной цели довольно успешно и быстро. По пути к ним присоединились рабы ещё восьми больших латифундий. Командиром избрали Атти, а его помощником — Галла. Атти был опытным воином, немало повоевавшим против римлян и германцев. Он принадлежал к кельтскому племени битуригов, отличавшихся воинственностью и независимым нравом.

Атти категорически не хотел брать женщин-рабынь, тем более — с детьми, но они сами, собравшись в гурт, упрямо шли за восставшими рабами-мужчинами, сбивая босые ноги в кровь на каменистой дороге. Жажда свободы превозмогла все разумные доводы Атти, и он в конечном итоге смирился с присутствием женщин в лагере восставших. Тем более что они, в отличие от мужчин, не могли добыть для себя пропитание. Некоторые даже падали в голодные обмороки, чего не смогло вынести даже твердокаменное сердце предводителя восставших рабов.

Бренн хорошо знал путь, по которому они шли. Он был главным провожатым. Эти дороги Галл несколько лет топтал солдатскими калигами, пока его не изгнали из армии за тяжкий проступок, грозивший ему смертью. Потом он много раз благодарил богов за то, что его командир оказался очень жадным. Вместо казни, положенной строптивому легионеру, центурион продал Бренна работорговцу. Галл был видным мужчиной и стоил дорого.

Постепенно восставшие рабы неплохо вооружились, по пути нападая на небольшие воинские гарнизоны. Но затем своенравная Фортуна изменила им. Богатые латифундисты на свои деньги снарядили погоню за ними, и им пришлось идти к вожделенным Альпам потайными тропами, что, конечно же, сказалось на скорости передвижения. Казалось, горы были рядом, но это было обманом зрения, и добираться до них пришлось несколько недель.

Наконец восставшие рабы, изрядно измученные дорогой, добрались до моста, в который упирался единственный удобный путь в Трансальпийскую Галлию. По другую сторону Альп было спасение, но как туда добраться?

Бренн злобно оскалился, потянул к себе свёрнутую в бухту верёвку и одним концом прикрепил её к тяжёлому камню. То же самое сделали и другие рабы, собравшиеся на скальном выступе, который нависал над мостом. Чтобы забраться на него, пришлось здорово попотеть, но теперь крыша укрытия охраны и казармы находились как раз под тем местом, где расположился Галл.

Оставалось только ждать...

Легионеры играли в кости, которые из-за своей простоты были наиболее популярны в армейской среде. Кость представляла собой выточенный из кости какого-то крупного животного шестигранный кубик, на каждой грани которого были проделаны углубления — от одного до шести. Игроки бросали по три кости, и побеждал тот, количество очков у которого было наивысшим. После этого очки на всех кубиках игроков складывались, и проигравшие должны были выплатить заранее обусловленные суммы победителю.

Азартные игры в кости были широко популярны среди всех слоёв населения Рима — настолько, что император запретил играть в них на деньги. Те, кто был пойман за игрой в кости, должен был заплатить штраф, в четыре раза превышавший ставки в игре. Только во время Сатурналий, праздника, который отмечался в течение нескольких дней в декабре, этот запрет снимался. Но легионерам было наплевать на императорские эдикты. Рутина армейской службы хоть как-то скрашивалась азартными играми.

Бренн сосчитал бодрствующих легионеров — и повеселел. Их было немного — всего один контуберний. Остальные солдаты отдыхали в казарме. Со всё возрастающим волнением он перевёл взгляд на дорогу — и облегчённо вздохнул.

По дороге шла сгорбленная старуха. Она тащила на спине вязанку хвороста. Женщина едва переставляла ноги под чересчур тяжёлым для неё грузом. Казалось, ещё немного — и она просто упадёт посреди дороги. Но старуха упрямо тащила свою объёмную ношу, напоминая жука-скарабея, который справлялся с шариком навоза, в три-четыре раза превышавшим его размеры.

Наконец она привлекла внимание и стражи. Один из легионеров, стороживший вход на мост, очнулся от полусонного состояния (он дремал, опершись о пилум) и лениво спросил:

— Куда идёшь, старая?

Старуха что-то прошамкала в ответ и продолжала неспешно двигаться в сторону навеса.

— Стой! — возвысил голос страж. — Я спросил — куда ты идёшь?

— Туда... — неопределённо ответила старуха, кивком головы указав на противоположную сторону ущелья.

— Зачем? — тупо брякнул легионер.

Вопрос был, по меньшей мере, глупым. Охранники моста хорошо знали, что жители близлежащего селения частенько заготавливают дрова в дальнем лесочке, где было много сухостоя. Те, кто позажиточней, имели в хозяйстве ослов или мулов, везли брёвна и пеньки, пользуясь телегами и двуколками, а беднота тащила хворост на горбу.

— Надо... — коротко ответила старуха, упрямо продолжая свой путь.

Наверное, до легионера дошло, что он сглупил своим вопросом, но, как нередко случается с людьми ограниченными и недалёкими, эта промашка только разозлила солдата.

— Ну-ка, остановись! Стой, кому говорю, старая ведьма!

Солдат окинул взглядом вязанку хвороста, выискивая, к чему бы придраться, и неожиданно заметил топор на длинной рукояти, который лишь отдалённо напоминал хозяйский инструмент. Он был прикрыт тонкими веточками, но во время движения хворостинки расползлись и топор оказался на виду.

Прикинув на глаз вес топора, легионер сильно удивился — судя по состоянию старухи, которая едва переставляла ноги, для неё такое орудие должно было быть неподъёмным. Как же она им управлялась в лесу? Мало того, этот крестьянский инструмент сильно напоминал сагарис — боевой персидский топор, только был более тяжёлым, с широким лезвием. Он даже имел заострённый обух!

— А это откуда? — спросил легионер и протянул руку, чтобы взять топор.

— Оттуда! — молодым и звонким голосом ответила старуха.

Резким движением сбросив вязанку с плеч на землю, она схватила топор, и в следующее мгновение голова легионера покатилась по деревянному настилу моста. Его товарищ, стоявший неподалёку, опешил. Это был совсем молодой солдат, ни разу не побывавший ни в одном сражении. Сначала он схватился за пилум, но потом понял, что старуха стоит чересчур близко от него, поэтому копьё уже бесполезно, и потянулся за гладиусом. Но было поздно. Старуха ударила почти без замаха, заострённым обухом в правый висок, и череп легионера треснул, как перезрелый арбуз. А затем она обрушилась на игроков, которые при виде её действий впали во временный ступор, забыв об оружии. Спустя считаные мгновения на мосту забушевал вихрь. Старуха носилась, как фурия, раздавая удары своим топором направо и налево, и вскоре из солдат дежурного контуберния на ногах осталось всего трое.

Это были опытные бойцы, ветераны, которых на мякине не проведёшь. Легионеры начали атаковать старуху по всем правилам боевого искусства. Но их реакция оказалась несколько запоздалой. С обрыва над мостом полетели верёвки, и по ним на крышу навеса начали спускаться восставшие рабы во главе с Бренном. Пользуясь неожиданностью, они быстро справились с тремя ветеранами, однако из казармы стали выбегать отдыхавшие там стражи и, повинуясь командам декана, мигом построились в шеренгу, укрывшись за щитами и ощетинившись копьями.

Тут бы плохо обученным рабам и пришёл конец: против римской «стены» не могли устоять даже германцы, великолепные воины. Но неожиданно вступило в бой подразделение стрелков из лука под командованием Атти. Они ждали своего часа, таясь над обрывом. Благодаря действиям «старухи», которая выманила легионеров на открытое пространство, теперь солдаты представляли собой отличную цель. Град стрел посыпался сверху, и пока солдаты не построили крышу из щитов — «черепаху», половина из них получила ранения разной степени тяжести.

Декан, панцирь которого был увешан фалерами[81], быстро оценил ситуацию. А она складывалась для его подчинённых весьма скверно.

— Зажечь сигнальный костёр! Немедленно! — приказал он двум легионерам, и они побежали исполнять приказание.

Но Атти тоже был опытным солдатом. Для такого случая он поставил четверых самых лучших стрелков как раз над тем местом, где высилась гора хвороста с бочками наверху. И когда легионеры, прикрываясь щитами, добрались до сигнального поста и попытались зажечь пучки сухой травы, обмотанные паутиной (для этого им пришлось поневоле раскрыться), стрелки Атти выпустили по несколько стрел. За считанные мгновения солдаты превратились в дикобразов — практически все стрелы попали в незащищённые места на их телах.

Декан завыл от бешенства, как волк. Он обязан исполнить свой долг — подать сигнал, который должны увидеть сторожевые посты воинского лагеря. Непременно зажечь сигнальный костёр! Чего бы ему это ни стоило!

В отличие от своих подчинённых, неопытных солдат, многие из которых не успели надеть защитное снаряжение, декан был ветераном, поэтому, едва раздался сигнал тревоги, он первым делом облачился в свой надёжный пластинчатый доспех, а облегчённую пехотную кольчугу с двойным кольчужным покрытием на плечах он практически никогда не снимал. Кроме того, у декана щит был бронзовый, а меч более длинный, нежели те, которыми орудовали солдаты, — испанский гладиус. И только у декана на голове был очень надёжный имперский шлем[82].

Оставив солдат, он метнулся к куче хвороста — и резко остановился. Дорогу ему преградила давешняя «старуха». Только теперь её вид сильно изменился.

Она сбросила фригийский колпак, с прикреплёнными к нему седыми патлами, и освободилась от длинного, до пят, тёмного плаща, оставшись в плотно облегающих ноги варварских шароварах и тунике, поверх которой была надета двойная кольчуга, которая держала удар мечом не хуже панциря. В руках «старуха» держала боевой топор на длинной рукояти.

— Поди прочь, стерва! — взревел декан.

Ему казалось, что достаточно грозного окрика, чтобы «старуха» убралась с его пути. Впрочем, присмотревшись, он несколько поколебался в своём мнении насчёт её возраста. Перед ним стояла молодая черноволосая женщина в гриме, который от пота начал ползти. Морщины постепенно стирались, а на тёмной старческой коже стали появляться светлые пятна.

Но на что она рассчитывает? Декан не сомневался, что смахнёт её с моста, как надоедливую муху. Его тяжёлое защитное снаряжение не оставляло женщине ни единого шанса.

«Старуха» (конечно же, это была Сагарис) лишь презрительно ухмыльнулась. Её не пугал ни его грозный вид, ни длинный испанский меч. Она должна была остановить его, не допустить, чтобы римлянин подал сигнал опасности, и этим всё было сказано.

Захватить врасплох охрану моста было её замыслом. Бренн горячо протестовал — это было чистым безумием! Сагарис шла на верную смерть! — но Атти, которые не испытывал к амазонке тех чувств, которые таил в своей душе Галл, после некоторого раздумья дал согласие.