Сагарис. Путь к трону

Раньше стада туров паслись в степи, и охотиться на них было легко, но теперь их количество стало значительно меньшим, и дикие быки начали прятаться по лесным зарослям. Охота на чуткого и сильного зверя в лесах стала делом избранных. Не всякая дева-воительница могла выследить небольшие стада туров. А выследив — убить.

Рассвирепевший тур мог наделать много бед. Его толстая кожа отбивала стрелы не хуже хорошего щита, а значит, нужно было приблизиться к нему на расстояние удара копьём. Но если в этот момент рука дрогнет, и наконечник копья не достанет до сердца зверя, тогда молись Язате о спасении. Убежать от неповоротливого с виду тура невозможно, а его рога, достигающие длины двух локтей[13], могли пришпилить к земле человека даже в металлическом панцире.

Как бы там ни было, но великолепная, хорошо вычиненная шкура дикого быка оказалась в распоряжении Сагарис. Она решила для особой прочности сделать панцирь из трёх слоёв кожи. Вырезав заготовки, юная воительница несколько дней вываривала кожу в масле, чтобы придать ей дополнительную твёрдость. После изготовления панциря нужно было ещё смазывать его и медвежьим жиром, чтобы он служил подольше. Такой доспех не уступал металлическому, но весил больше.

Однако это обстоятельство не пугало крепкую девушку. Тем более что она не собиралась воевать в пешем строю. А её любимец Атар мог нести на своей спине и более тяжёлый груз, нежели его хозяйка в полном боевом облачении.

Конечно, кожа в качестве панциря не могла служить более трёх лет. Она быстро запревала и приходила в негодность. Но это обстоятельство не очень волновало Сагарис. Она была уверена, что в одном из набегов на поселение греков-колонистов или на римские гарнизоны она обязательно добудет себе металлический доспех.

Помимо твёрдости, кожа имела важное защитное свойство — вязкость. Второй слой панциря Сагарис сделала сыромятным. Чередование в доспехе вываренной кожи и сыромятной давало очень хорошую защиту от стрел и колющих ударов. Конечно, при всех своих достоинствах кожаный панцирь плохо защищал от рубящих ударов боевым топором. Но Сагарис надеялась на своё превосходное владение оружие и увёртливость.

Кроме того, у неё был великолепный греческий щит-аспис. Этот свой первый воинский трофей она берегла, как зеницу ока. Выпуклый щит был цельнометаллическим, но не очень большим и не прикрывал весь торс всадницы. Тем не менее, благодаря своей форме он превосходно отражал стрелы, а удары топором или мечом приходились вскользь. Деревянная основа щита с внутренней стороны была обтянута кожей, а с внешней покрыта бронзой. На внутренней стороне, в центре, располагалась широкая бронзовая рукоятка, куда рука просовывалась до локтя, а кисть руки сжимала вторую рукоять, расположенную у края щита. Её изготовили из кожаного ремешка. По краю щита находились кольца, через которые был пропущен шнур. Во время движения Сагарис перебрасывала щит за спину, что было весьма удобно.

Конечно, щит был тяжёл, и чтобы удержать его, требовалась немалая сила. Но Сагарис выручали тренировки с луком, которые были обязательными для всех воительниц, начиная с детского возраста. Они подолгу стояли неподвижно, держа лук на вытянутой руке. Только так можно было добиться точного выстрела. К концу занятий лёгкий лук превращался в тяжёлый камень, и приходилось изрядно напрягаться, чтобы не опозориться перед наставницей. Но к шестнадцати годам мышцы девушки превратились в упругие канаты, и она могла сражаться сколь угодно долго, не чувствуя усталости.

Закончив работу, Сагарис натянула сырой панцирь на деревянную болванку, повторяющую контуры её фигуры, чтобы он хорошо высох и приобрёл нужную форму. Этот манекен сделал ей Ваху, мастер на все руки. Его имя — Добрый — подходило ему как нельзя лучше. Он всегда был приветлив с воительницами, особенно с юными, которые ещё несильно гордились своей исключительностью. Ваху был и кузнецом, и ювелиром, и столяром, и шорником, и вообще мастером на все руки, исполнявшим сложные ремесленные работы, столь необходимые в любом хозяйстве.

Когда Томирис гневалась, то шла в мастерскую Ваху, где его неизменная добродушная улыбка усмиряла её раздражительность и приносила успокоение. Особенно любила царица наблюдать, как Ваху трудится над очередным кузнечным изделием. Огонь горна её завораживал. Поговаривали, что Ваху был отцом Амы и что Томирис небезразлична к нему до сих пор, но об этом все помалкивали. Несмотря на резкое неприятие мужчин, некоторые воительницы тайно благоволили к ним. И опять-таки, это обстоятельство никогда не было источником пересудов и сплетен.

Сам Ваху был сложен, как греческое божество. Когда он, обнажённый до пояса, трудился над подковой, огонь горна освещал его мощную фигуру и великолепные мышцы, которые блестели от пота. Длинные кудрявые волосы, уже тронутые сединой, обрамлявшие освещённый алым пламенем строгий профиль Ваху, и впрямь делали его похожим на греческого бога. Неизвестно, чем больше любовалась Томирис, — танцующими огненными языками в горне или своим бывшим возлюбленным…

— Девочка, — говорил мастер Сагарис своим мягким, рокочущим басом, — скоро ты познаешь мужчину. И поверь мне, старику, это будет не самое худшее в твоей жизни. Скорее, наоборот. Для вас, воительниц, смыслом существования является вечная битва. В сражениях вы доказываете всем, и себе в первую очередь, что женщина стоит выше мужчины. В какой-то мере это так. Ведь она даёт жизнь человеку. Но с другой стороны, что такое женщина без мужчины? Дети от ветра не рождаются. Не будет мужчин, исчезнет род людской.

— Твои слова кощунственны! — гневалась Сагарис. — Мужчины — низшие существа!

— Это тебе сказала Тавас? — Ваху иронично улыбнулся. — Большей стервы трудно найти в нашем поселении. Ты никогда не задавалась вопросом, почему она бездетна?

— Нет! — отрезала Сагарис.

— А зря… — Ваху словно не замечал, что девушка гневается. — В юности Тавас убила своего первого мужчину, который хотел к ней прикоснуться. Уж не знаю, по какой причине. С той поры никто из нас не желает иметь с ней дело. Даже под страхом смертной казни. Томирис однажды хотела принудить одного из мужчин обратить внимание на Тавас. Но он готов был убить сам себя, только бы не оказаться в объятиях этой Гидры в человеческом обличье. Поэтому Тавас и бесится, сходит с ума от того, что её подруги-одногодки имеют детей, а она пуста, как детская погремушка из высушенного бараньего желудка, наполненного горохом…

Слова Ваху засели в душе Сагарис, как заноза в пятке. Тавас и впрямь была бешеной. А уж её ненависть к мужчинам превышала все разумные пределы. При виде воительницы молодые мужчины старались спрятаться где-нибудь или просто убежать с её пути. Она могла безо всякой причины огреть любого, даже самого уважаемого мужчину в преклонных годах, своей боевой нагайкой-трёххвосткой, которую никогда не выпускала из рук. А такой нагайкой можно было запросто покалечить человека. Тавас опасалась трогать только Ваху, потому как знала, что обидеть его — значит, попасть в немилость к Томирис.

Закончив хлопоты с панцирем, Сагарис после некоторого размышления принялась за львиную шкуру. Мысль использовать её в качестве боевого плаща пришла к ней несколько дней назад. Практически все воительницы носили меховые накидки, прикрывающие доспехи. Ведь в железных панцирях в зимнее время холодно, а летом жарко. К тому же густой мех и звериная шкура служили дополнительным защитным облачением. Стрелы теряли пробивную силу, впиваясь своими острыми жалами в сыромятную шкуру, упрочнённую травяными настоями, предохранявшими её от гниения.

Первым делом Сагарис пропитала шкуру изнутри барсучьим жиром — для мягкости. Она давно отскоблила мездру костяным ножом, поэтому пропитка удалась на славу. А затем занялась главным — начала мастерить из головы зверя шлем с таким расчётом, чтобы её лицо выглядывало из львиной пасти. Чтобы упрочить его, она сшила толстую матерчатую подкладку и теперь усиленно орудовала проколкой, пришивая её изнутри.

Неожиданно Бора заворчал, а затем вскочил и с угрожающим видом направился ко входу в пещеру. Сагарис насторожилась. К воительницам пёс относился снисходительно, хотя и был всегда настороже. Но теперь его оскаленная пасть и хищно заблестевшие глаза предупредили Сагарис, что наружи находится чужак. Кто бы это мог быть?

Схватить лук и наложить стрелу на тетиву было делом нескольких мгновений. Острое жало наконечника уставилось в сторону входа, и если там находится враг, то ему несдобровать.

Полог медленно отодвинулся, и в образовавшейся щели показалось лицо… Амы! Сагарис едва не выстрелила, да вовремя спохватилась и придержала руку. Ама! Что ему нужно? И как он решился войти в её жилище без приглашения?!

— Как посмел?!

Сагарис вскочила и схватила свой топор. Непонятная ярость ударила ей в голову, и она готова была немедленно изрубить наглеца на мелкие кусочки.

— Прости, госпожа…

Не обращая внимания на пса, который готов был в любой момент наброситься на незваного гостя, Ама упал на колени и с мольбой протянул к Сагарис свои сильные, мускулистые руки.

— Прости и выслушай…

Пылающий взгляд Амы, казалось, пробил грудную клетку девушки и вонзился в сердце. Она даже тихо охнула от дикого изумления. Могучий сын самой Томирис стоит перед нею на коленях! Ама, который вообще не признавал ничью власть над собой, — даже Тавас подходила к нему с опаской, потому что сын царицы мог сокрушить её своими железными руками и без оружия — вёл себя как самый последний раб!

Немного помедлив, Сагарис коротко ответила, тая сильное волнение:

— Говори.

— Скоро праздник богини Язаты…

— Знаю!

— И я должен…

— Это тоже мне известно!

— Но я не хочу!

— Почему?

— Потому что только ты в моём сердце! Можешь прямо сейчас меня убить, но другие девушки мне не нужны!

Сагарис опешила. Уж чего-чего, а этого она никак не ожидала. Конечно, юная воительница не раз замечала на себе взгляды Амы, которые волновали её до глубины души. Да и она несколько раз ответила ему не менее выразительным взглядом — помимо своей воли. Но мысль о том, что вскоре ему предстоит заключить в свои объятия Пасу, омрачала её чело и погружала в уныние. Ах, ну почему, почему она не родилась раньше своей подруги?!

— Ты предназначен другой… — глухо ответила Сагарис, пряча взгляд.

— Нет! Я испрашивал у Фарны свою судьбу. И она предсказала мне, что… В общем, неважно. Она говорила многое. Но в предсказании колдуньи была и ты! Именно ты, и никто другой! Фарна описала тебя во всех подробностях. Притом она не бросала гадальные кости, как обычно, а впала в настоящее безумие. У неё изо рта даже пена пошла! Я очень испугался… — признался Ама.

— Ну и что с того? Ты неволен решать, с кем тебе быть. Как решит Язата, так и будет. А уж Язата посильней Фарны с её предсказаниями.

— Никогда! Я лучше умру!

Взгляд Амы пылал, словно его поразило безумие. Однажды Сагарис довелось видеть обезумевшего мужчину, который бросался на всех, как бешеный пёс. Тавас убила его недрогнувшей рукой. Ама трясся, как в лихорадке, да так, что даже Бора отошёл от него, недовольно рыча. Похоже, сильное волнение юноши передалось и ему.

Сагарис не нашлась что ответить Аме. Топор выпал из её ослабевших рук, она уселась на своё ложе и опустила голову, стараясь не глядеть на юношу. О боги! Как в этот момент девушке захотелось, чтобы в Священной долине именно ей выпало счастье обнять Аму! Доселе неизведанное чувство сразило её наповал. Она уже мало соображала, что происходит.

Ама встал и нерешительно подошёл к ложу девушки. Бора зарычал, но у Сагарис всё-таки хватило сил резко сказать ему: «Фу!» Обиженный пёс убрался подальше и лёг у стены пещеры, не спуская настороженных глаз с ложа хозяйки. А там творилось то, чего ему никогда прежде видеть не доводилось…

Глава 4

ЛЕГАТ МЁЗИИ

Недавно построенная римлянами крепость Харакс на южном берегу Таврики поражала мощью своих стен. Высокий мыс сам по себе служил великолепным укреплением, а хорошо обученные наёмные солдаты, завербованные в молодости и обязавшиеся служить не менее двадцати лет, могли сокрушить любого противника, который дерзнул бы пойти на приступ твердыни.

Прежде на этом месте находилось укрепление местных обитателей — тавров. Заняв его, римляне оборудовали две оборонительные стены, защищавшие холм с суши. А со стороны моря большая крутизна делала его совершенно недоступным.

Первая стена, сооружённая таврами на северном склоне холма, представляла собой циклопическую кладку из колоссальных камней и глыб. Как тавры умудрились доставить их на мыс, было загадкой. Римлянам оставалось лишь закрыть бреши в стене. Кроме того, они сделали с внутренней и наружной стороны стены панцири, сложенные из довольно больших камней, пространство между которыми заполнял бут. Толщина таврской стены была не менее шести локтей, а высота — около девяти. В стене находились ворота шириною шесть локтей.

Выше по склону холма проходила вторая оборонительная стена — чисто римская. Она также имела два панциря, пространство между которыми было заполнено бутом и по ширине не уступала таврской.

Харакс был довольно тесно застроен. В крепости имелись нимфей — цистерна с водой, термы — бани с бассейнами, наполненными холодной и горячей водой, а также другие здания, в том числе казармы. Пол в банях подогревался — в помещении с бассейнами под кирпичным полом проходило отопление горячим воздухом. К термам сбоку примыкала палестра[14]. Кроме того, в Хараксе находились алтарь Юпитера Величайшего, официального римского божества, а также столбы с рельефными изображениями богов Диониса, Митры, Артемиды, Гекаты и Фракийского всадника, которым поклонялись обитатели крепости. За пределами стен Харакса находились капабы — поселения, обычное явление при римских постоянных военных лагерях, где жили торговцы, ремесленники и женщины лёгкого поведения. Что касается пространства между стенами, то оно в основном представляло пустырь, где обычно происходили тренировки солдат.

Утро в крепости выдалось суматошным. С инспекторской проверкой нагрянул легат[15] Нижней Мёзии Плавтий Сильван Элиан. Событие для Таврики и впрямь было незаурядным. Комендант гарнизона, центурион[16] Гай Фульвий Аттиан, был весь в поту, пребывая в большом недоумении, — что могло понадобиться самому легату Нижней Мёзии в его хозяйстве?

Рим постоянно вмешивался в дела Боспора, часто прибегая к военной силе. Кроме Харакса, римские гарнизоны находились также в Ольвии и Херсонесе. Они состояли из отрядов, выделенных пребывавшими в Мёзии легионами[17]: I Италийским, V Македонским и XI Клавдиевым, а также из солдат вспомогательных войск I когорты Бракаравгустанов, II Лукенсийской когорты, I Киликийской и других частей. Особые отряды наблюдали за дорогами, соединявшими занятые пункты.

Командиром вексилляций[18] в северной части Понта Эвксинского был военный трибун[19], находившийся в Херсонесе. Под его начальством находился триерарх[20] части Мёзийской эскадры, которая несла службу в водах Таврики.

Поначалу, следуя традиции, состоялся смотр войск гарнизона Харакса. Плавтий Сильван был брюзгой, и Гай Фульвий это знал, поэтому не без оснований опасался, что его подчинённые, разбалованные достаточно вольготной жизнью вдали от большого начальства, не окажутся на должной высоте.

Солдатам гарнизона часто приходилось принимать участие в строительных работах. Они сооружали различные здания, мосты, дороги. Поэтому воинская выучка была не на должной высоте, и Гай Фульвий с трепетом ждал момента, когда легат потребует, чтобы легионеры схлестнулись в учебных боях. Плавтия Сильвана трудно было обмануть. Он был ярым приверженцем древних традиций, особенно в части мечевого боя. Легионеры преимущественно применяли колющий удар, значительно более эффективный, чем рубящий. Он наносился много быстрее, поражал на более длинной дистанции, был менее заметен и поэтому не столь легко мог быть отбит неприятелем. Наконец, при рубящем ударе неизбежно открывалась рука и правый бок, что позволяло врагу ответить встречным ударом. Издревле римляне обучали новобранцев колющему удару и благодаря этому легко побеждали противника, который применял только рубку.

Но варварские племена Таврики, в частности, сарматы с их длинными тяжёлыми мечами, заставили поменять тактику боя. Достать конного аорса[21] или скифа на коне с помощью колющего удара не представлялось возможным, тем более что варвары дрались не плотным строем, а врассыпную, лавой. Поэтому основным оружием легионеров, сражавшихся в Таврике, стало копьё-дротик пилум. Оно было длинным, около пяти локтей, имело очень узкий железный наконечник, почти равный по длине массивному деревянному древку. Благодаря тяжёлому весу сила удара брошенного пилума была весьма значительна: он мог пробить щит и панцирь противника.

Пилум приносил немалую пользу даже в тех случаях, когда просто вонзался в щит. Под тяжестью древка тонкий железный наконечник обычно изгибался крючком, и неприятель не имел времени ни извлечь пилум, ни возможности его перерубить, так как своим мечом мог достать только длинный металлический наконечник. В таких случаях врагу приходилось бросать щит и вступать в рукопашный бой без прикрытия.

Плавтий Сильван был хмур и неразговорчив. Он стоял рядом с Гаем Фульвием и бесстрастно смотрел на солдат гарнизона, старательно сохранявших строй. Облачение легионеров состояло из железного шлема, кожаного или пластинчатого железного панциря и щита. Большей частью преобладало кожаное защитное снаряжение из-за жаркого климата Таврики. Сражаться в железном панцире под палящими лучами неистового солнца, которое ярко светило почти круглый год, и врагу не пожелаешь.

Щит имел полуцилиндрическую форму, делался из дерева и обтягивался воловьей кожей. По краям его обивали металлом, а середина наружной стороны была обшита небольшим железным листом, центр которого имел округлую выпуклость — умбон. За умбоном была расположена рукоятка, которую держали левой рукой. Защищаясь от неприятеля, легионер обычно стремился принять его удар на умбон щита.

Массивный, с очень широким, остроконечным клинком и большой рукояткой, меч носили в ножнах. У командиров они были на левом боку, у легионеров — на правом, чтобы ножны не бились о щит.

Отдельно стоял отряд баллистариев и пращников. О них Гай Фульвий беспокоился больше всего. Если легионеры центурии всё же кое-как соблюдали дисциплину, то бесшабашным камнемётчикам море было по колено. Местное вино хоть и было кислым, на вкус истинного римлянина, но его дешевизна и большое количество с успехом заменяли вкусовые качества. Баллистарии, обычно не занятые в разных работах и тренировках, редко когда были трезвыми, несмотря на разные кары, которыми грозил Гай Фульвий. В отличие от легионеров, они были незаменимы, поэтому приходилось терпеть их вольности.

На удивление, Плавтий Сильван ограничился только смотром. Буркнув что-то невразумительное, он решительно направился к домику коменданта гарнизона, где уже была приготовлена для него трапеза. Гай Фульвий расстарался на угощение. Ему было известно, что Плавтий Сильван не чурается чревоугодия, и очень надеялся, что легат сменит гнев на милость, хотя и не понимал, почему тот столь мрачен и неприступен.

К столу из закусок были приготовлены сардины, яйца и устрицы. За ними последовал напиток «мульс» — вино, подслащённое мёдом. Затем пошли основные блюда обеда — всего семь перемен. Из рыбы подали макрель в сладком соусе, солёного тунца, жареную на вертеле кефаль и копчёного угря. Мясные яства были из оленины, мяса молодого барашка, испечённого на угольях, и мяса молочных поросят. Особенно богато были представлены блюда из птицы: кур, гусей, журавлей, фазанов и даже экзотических для Таврики павлинов, которые подавались к столу только богатым патрициям.

После основной части обеда, по старой римской традиции, последовало короткое молчание, пока на алтарь приносилось пожертвование богам — пшеница, соль и «мульс». Затем был подан десерт или второй стол: подслащённые мёдом пироги, фрукты и доброе фалернское вино. Изрядно набивший брюхо, Плавтий Сильван значительно смягчился и даже начал шутить.

Гай Фульвий приободрился — а вдруг пронесёт; вдруг гроза пройдёт мимо? А в том, что Плавтий Сильван прибыл в эти варварские края не ради любознательности, центурион совершенно не сомневался. Похоже, причина для дальнего и небезопасного путешествия была очень веской.

Старый солдат угадал. Потягивая вино из большого серебряного кубка работы греческих мастеров, Плавтий Сильван внимательно рассматривал чеканные фигурки на его выпуклых боках. Ювелир изобразил несколько сценок сражения греческих гоплитов и амазонок.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросил он центуриона, щёлкнув ногтем пальца по фигурке амазонки, которая, даже будучи раненой, продолжала отчаянно сражаться.

Гай Фульвий посмотрел на него с недоумением, немного помялся, а затем нехотя ответил:

— Прекрасный кубок. Моя воинская добыча. Позволь преподнести тебе в дар.

— Благодарю, — не стал отказываться Плавтий Сильван.

При этом в его карих глазах мелькнула искра жадности.

Тиберий Плавтий Сильван Элиан родился не в патрицианской семье. Его родным отцом был консул Луций Эмилий Ламия, а приёмным — претор[22] Марк Плавтий Сильван. На первых порах карьера Плавтия Сильвана складывалась вполне благополучно. В 35 году он был монетным триумвиром[23], затем находился на посту квестора[24] императора Тиберия, несколько позже занимал должность легата V легиона Жаворонков, в 42 году стал городским претором, спустя два года участвовал в качестве легата в завоевании Британии, а в 45 году занял должность консула-суффекта[25].

В 48 году Плавтий Сильван был возведён в патрицианское сословие, после чего долгое время не занимал никаких должностей. Причиной тому были недоброжелатели, которые составили на него донос императору Клавдию. Что в нём было, так и осталось тайной, тем не менее карьерный рост Плавтия Сильвана прекратился. И только после того, как императором стал Нерон, его послали управлять провинцией Азией в качестве проконсула, а с 61 года назначили на пост легата пропретора Мёзии.

Чтобы оказать помощь Херсонесу в борьбе против скифов и сарматов, он совершил удачный поход против варваров силами VII Клавдиева и VIII Августова легионов, а после Великого пожара в Риме отправил мёзийское зерно в столицу для обеспечения голодающего населения. Тем не менее даже после всех своих воинских заслуг и такого большого благодеяния он так и не получил триумф, что сильно сказалось на его характере. Плавтий Сильван стал желчным, раздражительным и большей частью пребывал в мрачном настроении.

Гай Фульвий догадывался, что одной из причин скверного характера легата была элементарная жадность. Несмотря на все свои высокие посты, Плавтий Сильван был небогат. Почётное звание патриция не принесло ему больших доходов, и легат лез из кожи вон, лишь бы удовлетворить запросы своего обширного семейства, что при его должности не всегда удавалось. Поэтому центурион приготовил для Плавтия Сильвана богатый подарок, но кубок в нём не значился. А Гай Фульвий им очень дорожил.

— Я говорю не об этом прекрасном творении великого мастера эллинов, — продолжил легат, любовно огладив кубок, который неожиданно стал его собственностью. — Здесь изображены амазонки, которые, как это ни удивительно, до сих пор существуют и вполне вольготно себя чувствуют на территориях, подвластных Риму. Я получил несколько донесений, что они нападают на наших фуражиров, вырезая их. Из-за этого войска не получают должного снабжения. А голодный легионер — плохой солдат. Что ты об этом думаешь?

Гай Фульвий неопределённо пожал плечами, подумал, и осторожно ответил, предполагая в вопросе легата какой-то подвох:

— Нас они не тревожат… И со снабжением крепости у меня полный порядок.

— Мне это известно. Тогда вопрос: как ты этого добился?

— Очень просто. Наладил добрые отношения с племенами Дикой степи. Проще купить у них всё, что нам нужно, нежели отбирать силой. Деньги плачу им смешные, зато ни разу на моих фуражиров никто не нападал. А всё потому, что варвары их сами охраняют.

— Разумно… — Плавтий Сильван с интересом пригляделся к центуриону.

Старый солдат Гай Фульвий оказался умней и на голову выше военачальников-патрициев, которые посылали манипулы[26] для грабежа местного населения. Попытки захватить у варваров стада овец и быков постоянно оборачивались кровопролитными схватками, которые не всегда заканчивались победой римлян. Да и найти животных в Дикой степи представляло собой сложную задачу. Ведь у кочевников не было постоянного местопребывания.

— Тем не менее что-то предпринимать нужно, — продолжил легат. — Последний набег амазонок на наш военный лагерь обернулся большими потерями.

— Мне это известно…

— В донесении трибуна указано, что девы-воительницы используют тактику скифов. Амазонки не входят в соприкосновение, они обстреливают из дальнобойных луков наши манипулы, и достать их невозможно. Пока наши солдаты отражают набег передовых сил амазонок, другой их отряд грабит незащищённый лагерь.

— Нельзя выводить манипулы за пределы ограды!

— Скажи сие трибуну, этому тупице! — грубо ответил Плавтий Сильван. — В Таврике он недавно и плохо ориентируется в местной обстановке. Да и военного опыта у него маловато. Ему не пришлось сражаться ни со скифами, ни с сарматами.

— Но ведь в его отряде, насколько мне известно, были опытные центурионы. Они-то почему не подсказали трибуну, как нужно действовать?

— А потому, что он из рода Корнелиев! — сердито сказал легат. — Их упрямству может позавидовать даже осёл.

Гай Фульвий промолчал. Плавтий Сильван происходил из плебейского рода, и отношение к древнему патрицианскому сословию испытывал двойственное. В Риме патриции первоначально составляли всё коренное население, входившее в родовую общину. Но после выделения из общины знатных патриархальных семей к патрициям стали относиться лишь представители родовой земельной аристократии. Принадлежность к родовой аристократии можно было получить по праву рождения, а также путём усыновления или награждения. Это право терялось по смерти или из-за ограничения в правах. Увы, Плавтий Сильван не мог похвалиться знатностью своего происхождения, поэтому, несмотря на то что сам был патрицием, к родовой аристократии он относился с предубеждением.

Тем временем Гай Фульвий всё никак не мог понять, к чему клонит легат. В том, что у того была какая-то тайная миссия, он уже не сомневался. А иначе зачем тащиться за тридевять земель из хорошо укреплённого Виминациума[27], столицы Мёзии, подвергая себя большой опасности? Похоже, в замыслах легата отведено место и ему, старому вояке, коль уж Плавтий Сильван первым делом посетил Харакс.

— Итак, к делу! — решительно заявил легат. — Сенат решил покончить с очередной опасностью, которая угрожает нашему присутствию на берегах Понта Эвксинского. Конечно, наши легионы по-прежнему сражаются с остатками варварских орд, но они разрознены и их нападения на посты и поселения не наносят нам существенного урона. В отличие от племени амазонок. Их царица Томирис обладает качествами великого полководца, что для нас просто неприемлемо.

— Легко сказать — покончить… — проворчал центурион. — Если наши манипулы истопчут своими калигами[28] всю Дикую степь, то и тогда надежда на благополучный исход этой авантюры весьма призрачна. Конные амазонки чувствуют себя на равнине, как корабль в открытом море. У них тысячи путей, а у наших пеших легионов только один.

— Об этом и речь. Во-первых, Сенат поручил мне собрать войско для карательной экспедиции против амазонок. Во-вторых, меня обязали найти достойного военачальника, который хорошо знает местные обычаи и который немало повоевал с варварами. И лучшей кандидатуры, чем ты, любезный Гай, не найти. И в-третьих, вскоре в Харакс прибудет фракийская конная спира[29] (позаботься о её размещении), а фракийцы весьма поднаторели в сражениях с конными стрелками варваров. Не думаю, что амазонки смогут драться с ними на равных. К тому же Биарта, трибун фракийской спиры, хитёр, как сам Улисс[30].

Гай Фульвий обречённо вздохнул — всё, мирная жизнь закончилась. Шёл двадцать пятый год его службы, он надеялся выйти в почётную отставку, получить полагающийся ему земельный надел, построить виллу, благо средств у него хватало, и остаток дней своих провести в окружении любящей жены и кучи детишек в благодушии и довольствии. Но, похоже, чаяния старого солдата могут остаться несбыточной мечтой. Поручение легата Мёзии вряд ли принесёт ему славу победителя амазонок и фалеры[31] за боевые заслуги.

Но приказ есть приказ, и оспаривать его центурион даже не подумал. Он налил себе полный кубок крепкого критского вина, которое предпочитал больше сладкого фалернского, и выпил одним духом. Плавтий Сильван лишь мягко улыбнулся, глядя на Гая Фульвия. Он хорошо разбирался в людях, и понял, какие чувства обуревают в данный момент старого служаку.