Сагарис. Путь к трону

Глава 2

ГРОМОВЫЕ ГОРЫ

Зима выдалась морозной, затяжной. Даже в вечнозелёных горных долинах пастбища покрылись снегом, и животным приходилось трудно. Если рогатый скот и скифские лошади могли добывать себе корм тебенёвкой, разгребая снег, то более прихотливых породистых скакунов приходилось кормить сеном, запасы которого были невелики. Сено в основном предназначалось для овец и коз, а лошади получали его только во время буранов и гололедицы.

В начале весны пастбищами служили возвышенные места, где быстро пробивалась новая трава. Когда спадала вешняя вода, скот сначала перегоняли на выпас в долины, а затем в Дикую степь. Во время весенней тебенёвки строго соблюдался определённый порядок: впереди шли волы, которые срывали более высокие травы, скусывая их верхушки, за ними лошади, срывающие травы ближе к корню, и, наконец, овцы и козы, которые выбивали своими острыми копытцами всё пастбище.

Зимняя тебенёвка была почти сплошным голоданием. Большую часть времени животные находились под открытым небом, и только на ночь их загоняли в просторную пещеру. Что касается скифских лошадок, то стойла для них не требовались. Их мохнатую шкуру не мог одолеть никакой мороз. Они преспокойно отдыхали, зарывшись в сугроб. Остальных лошадей воительницы держали в тех же пещерах, в которых жили сами. Горный массив, где находилось поселение, был словно весь изрыт норами (если смотреть издали), и казался пристанищем колонии сурков. Если в Дикой степи воительницы держались вместе, кучно, то в Громовых горах (так называлось место, где находилось поселение) каждая из них старалась найти себе отдельную пещеру и обустраивала её с истинным женским прилежанием и выдумкой.

Особенно красивым и просторным было тронное помещение царицы Томирис. Его стены украшали заморские ковры, пол устилали звериные шкуры, а деревянный резной трон с позолотой укрывала великолепная львиная шкура. Сразу за ним блистала золотой и серебряной вышивкой занавесь из дорогой восточной парчи, которая скрывала спальню Томирис. Она была обставлена в соответствии с греческой модой — различные шкафчики, пуфики, диванчики и просторное ложе, прикрытое одеялом из барсучьих шкур.

В пещерах уже к осени становилось немного сыровато, а зимой и вовсе холодно. Открытый очаг, обложенный диким камнем, давал слишком мало тепла, чтобы хорошо обогреться. Да и с дровами было худо. Мужчины, исполнявшие роль слуг, днями искали в горах топливо, что в зимний период представляло собой большую проблему. Они ютились в плохо приспособленных для жилья пещерках, которые спасали от ветров, но только не от холода. Поэтому мужчины кутались в плохо выделанные овечьи шкуры, издающие неприятный запах, и в своём варварском одеянии издали напоминали горных духов, блуждающих среди скал.

У Сагарис тоже была своя пещера. Раньше она жила вместе с Пасу, но когда у неё появился Атар, она подыскала себе отдельное жилище, благо глубоких нор в горном хребте хватало на всех.

Поначалу пещера ей не приглянулась. Она была совсем крохотной и неприспособленной для жилья, тем более — для содержания коня. Но затем Сагарис заметила, что в её дальнем конце зияет дыра, которая при ближайшем рассмотрении оказалась входом в другую пещеру, более просторную. И самое главное — в ней находилось углубление в виде чаши, заполненное кристально чистой водой, которое выдолбили в каменном полу веками падающие сверху капли.

Теперь Сагарис имела свой личный источник, поэтому не нужно было каждый день по нескольку раз спускаться по обледеневшим камням к ручью, который находился далеко внизу, чтобы принести в кожаном ведре воду для Атара. Она позвала мужчин, и они расширили дыру с таким расчётом, чтобы в пещеру можно было завести коня, а также соорудили для Атара стойло и кормушку и убрали камни, усеявшие пол. Сагарис застелила дно пещеры речным рогозом, и его пряный запах приятно щекотал ноздри, навевая в долгие зимние вечера мысли о тёплом благодатном лете.

При свете факела пещера казалась ей сказочным дворцом. Её свод подпирали белые известняковые столбы, усеянные сверкающими кристалликами минералов, образованных натёками. Природа сотворила столбы давным-давно, но теперь пещера была сухой, и вода пробивалась через свод только в одном месте — там, где находилась «чаша».

Мать-жрица осталась довольна, что её дочь нашла себе столь приятное во всех отношениях жилище. Как-никак, а Сагарис уже исполнилось семнадцать лет, и спустя год с небольшим придёт её время зачать и затем родить наследницу. А в такой пещере дитя будет чувствовать себя превосходно.

Деторождение у воительниц всегда было тайной за семью печатями. Не сам процесс появления ребёнка на свет, — здесь всё было понятно; для таких вещей существовали жрицы-знахарки — а зачатие. Подготовка к нему начиналась за полгода до весеннего праздника, посвящённого богине Язате. Старшие жрицы собирали восемнадцатилетних девушек в отдельную пещеру и долго объясняли им, как выбрать себе достойного мужчину, как вести себя с ним, как его ласкать и ублажать. Но самым главным было то, что на целых десять дней избранный юной воительницей мужчина становился её повелителем, для которого девушка должна исполнять все его прихоти и пожелания. Это было наиболее трудным моментом. Весь год женщины помыкали мужчинами, как хотели, и только в дни чествования богини Язаты им приходилось смирять свою гордыню и изображать из себя покорных овечек. Это очень больно било по самолюбию, и не все выдерживали такое трудное испытание.

Удивительно, но Сагарис с нетерпением ждала, когда ей будет позволено общение с мужчинами. Днём из-за множества разных дел ей было не до размышлений, но по ночам её одолевало странное чувство, одновременно приятное и раздражающее. Несмотря на то что мужчины были изгоями в племени воительниц, она начала присматриваться к ним, чего раньше с нею не случалось. И в конечном итоге призналась самой себе, что некоторые из них, несмотря на диковатый вид и варварские одежды, весьма приятны. Особенно ей приглянулся один юноша, который выделялся среди остальных своей статью и красотой.

Его звали Ама — Могучий, и он был сыном Томирис. Аму прочили поставить главным над мужчинами, но пока ими командовал старый Арна — Свирепый. У него торчал изо рта жёлтый клык, которым он гордился, так как был не похож на остальных. Несмотря на преклонные годы, Арна был кряжист, как дуб, и обладал большой силой. Он один имел право спорить с Томирис и не соглашаться с её мнением, и царица иногда уступала ему, хотя могла запросто вспороть Арне живот. Но она была весьма благоразумна — Арна пользовался непререкаемым авторитетом среди мужской части племени.

Воительницы с нетерпением ожидали рождения младенцев. Частые стычки с племенами Громовых гор и разбойничьими шайками в Дикой степи не обходились без потерь, поэтому каждая родившаяся девочка была, что называется, на вес золота. Малышки всегда были окружены заботой, им доставались лучшие куски еды, их баловали до пяти лет, всячески ублажали. Но когда приходила пора обучения разным воинским премудростям, девочкам становилось совсем не сладко. Их гоняли с утра до вечера, ограничивая в еде и одежде, чтобы они были выносливыми и могли выдержать любые лишения в будущем, в том числе холод и жару.

Что касается мальчиков, то их сразу же отдавали на попечение Арны. У мужчин существовали специальные няньки, которые вскармливали малышей козьим и кобыльим молоком, и заботились о них не хуже, чем самая лучшая мать. Тем не менее часть мальчиков забирала в свои небесные чертоги Язата, но воительницы-матери, чувствовавшие себя виноватыми в том, что не смогли родить девочку, относились к таким трагедиям внешне безразлично. По крайней мере, на людях.

Жилище Сагарис было обставлено скудно. Да и откуда взяться дорогим вещам, которыми владели взрослые девы-воительницы, если она ни разу не ходила в набег на богатые селения, расположенные на берегах Меотиды?

Отряд молодых девушек в основном приобретал боевой опыт, отыскивая в Дикой степи стоянки разбойничьих шаек, от которых никому не было покоя — ни местным племенам, ни купеческим обозам. Нередко разбойники налетали на пастухов и угоняли скот воительниц. Но уйти от возмездия за воровство удавалось немногим. Девы-воительницы были беспощадны с разбойниками, вырезали всех, ведь животные давали им всё необходимое для жизни — мясо, молоко, сыр-иппаку, шерсть, шкуры, из которых шились зимние одежды…

Сагарис нежилась на ложе, покрытом львиной шкурой. Согласно обычаю она преподнесла свой охотничий трофей Томирис, но царица, поражённая бесстрашием девочки и её удачливостью, милостиво разрешила взять его себе. Сагарис явно пользовалась покровительством Язаты, и львиная шкура была предназначена ей, и только ей. А Томирис опасалась гневить богиню.

Рядом с ложем лежал её охотничий пёс. Он был огромен. Таких псов имели только самые заслуженные воительницы. Стоили они очень дорого, так как их привозили из-за моря греческие купцы. Греки покупали их на Востоке щенками в стране Ашшуру[6]. Когда-то царь этой страны завоевал огромные пространства, и в его войске едва не главной ударной силой были боевые псы. Теперь от Ашшуру остались только несколько городов и селений, но слава её великолепных псов пережила века. Они пользовались большим спросом не только у жителей Эллады, но и в других государствах. Два взрослых пса могли расправиться даже со львом.

Пёс достался Сагарис совершенно случайно. На Большом Торге, бурлившем в конце лета на восточном берегу Меотиды во время ежегодного Перемирия, когда на месяц запрещались любые распри и войны, собирались практически все племена, населявшие морское побережье и Дикую степь. Там можно было встретить и пиратов-ахейцев, наводивших ужас на караваны заморских купцов, и полудиких гениохов, закутанных в звериные шкуры, о свирепости которых слагались легенды, и горцев из племени колхов, которые лазали по скалам, как белки по деревьям, и мирных меотов-земледельцев, и воинственных скифов, изрядно потрёпанных закованными в броню отрядами сарматов…

На Большом Торге из заморских купцов в основном присутствовали римляне и греки. Северное Причерноморье не входило в состав Римской империи, но находилось в зависимости от Рима. Греческие города Ольвия, Херсонес и Боспорское царство получали от римлян военную и финансовую поддержку для борьбы со степными племенами. Через города Тиру, стоявшую в устье Данастриса[7], Ольвию, расположенную в устье Гипаниса[8], Танаис в устье Гиргиса[9] и другие торговые фактории греков шла оживлённая торговля с народами, населявшими Дикую степь.

Основным товаром был хлеб, который, как и встарь, шёл в Грецию и Малую Азию, где ощущалась его нехватка. Этим хлебом снабжались и приграничные римские гарнизоны. Кроме хлеба, через эти торговые фактории греки ввозили рабов и предметы роскоши — золото и меха, а вывозили хлеб, скот, кожи и соль. Что касается керамики, стеклянной посуды, изделий из металла, тканей, а также вина и оливкового масла, то всем этим добром торговали римские купцы.

Но всю эти идиллию разрушили сарматские племена. Их родные места находились в устье рек Гиргиса и Ра[10]. Сарматы, как и скифы, были конными воинами, но, в отличие от лёгкой кавалерии скифов, сарматская конница была в основном тяжеловооружённой. Сарматы носили панцири из металлических пластинок и металлические шлемы, главным их оружием было длинное тяжёлое копьё, которое при атаке держали обеими руками, и длинный прямой меч, приспособленный для нанесения рубящего удара с коня.

Скифская знать в основном была уничтожена, простые земледельцы стали платить дань сарматам. Греческие города в Причерноморье также подверглись нападению сарматов. Ольвия была полностью разрушена. Прекратилась поставка хлеба из Причерноморья в Грецию и Малую Азию, Римская империя стала испытывать нехватку продовольствия. Был разрушен и другой важный торговый город Причерноморья — Тира[11]. Племенное объединение даков образовало под предводительством царя Децебала государство Дакию и стало угрожать Римской империи.

Римские войска с трудом сдерживали прорывающиеся на территорию империи племена сарматов. Против них римляне предприняли несколько походов, но нанести дакам решающего поражения не смогли. Даки действовали привычными для них методами. Они согласились заключить мир. Но при условии регулярной выплаты им дани Римской империей. Римляне рассматривали дань, как откуп от кочевников, но им пришлось смирить свою гордыню, чтобы восстановить прерванную торговлю Рима со степной Скифией…

Греческий купец распродал свой живой товар очень быстро. Щенки боевых псов разбирались, как горячие хлебцы у лоточников. В корзине остался только один щенок, совсем квёлый. Он почти не подавал признаков жизни. Грек долго с сомнением присматривался к нему, а затем решительно сказал Сагарис, которая наблюдала за процессом торговли:

— Что смотришь, красавица? Жалко щенка?

— Да, — коротко ответила девушка.

Под её суровым взглядом грек смутился и отступил назад. Он был немало наслышан о грозных воительницах Дикой степи и сразу понял, кто перед ним. Греки называли их амазонками, а скифы — эорпата, мужеубийцами. Сагарис была в полном боевом облачении и выглядела как богиня войны. Её чёрные глаза дико сверкнули, а хищный прищур не сулил купцу ничего хорошего.

Конечно, во время большого Перемирия грек находился в полной безопасности. Любой нарушитель веками установленного порядка был бы немедленно казнён стражами, охранявшими покой торговцев и покупателей. Но легендарные воительницы считались настолько непредсказуемыми и своевольными, что с ними нужно было держать ухо востро.

— Тогда возьми его себе, — неожиданно расщедрился грек. — Если выходишь щенка, будет тебе верный друг.

Так у Сагарис появился пёс, о котором можно было только мечтать. Она возилась с ним так, будто пёс был её родным ребёнком. Какое-то время щенок пребывал между жизнью и смертью, но затем благодаря советам матери-жрицы и её чудодейственному зелью быстро пошёл на поправку. А спустя полтора года превратился в грозу всех псов поселения. И на охоте ему не было равных. Казалось, что пёс понимает не только человеческую речь, но даже умеет читать мысли своей хозяйки. Сагарис назвала его Бора (Жёлтый) из-за удивительного золотистого окраса.

Когда Бора мчался за очередной добычей (в степи воительницы в основном охотились на оленей и тарпанов), его шерсть, словно золото, сверкала на солнце. Он обладал потрясающей скоростью, неуёмной свирепостью и безумной храбростью. Однажды Бора сражался с волчьей стаей и вышел из схватки победителем.

Чтобы хоть как-то обезопасить его от клыков серых хищников, Сагарис соорудила ему широкий ошейник, окованный острыми шипами. Любимым волчьим приёмом была хватка за горло, и ошейник становился непреодолимой преградой даже для матерого волка. А среди них встречались особи ростом с жеребёнка…

Неожиданно Бора встал и издал низкое, утробное рычанье. Сагарис насторожилась — к пещере кто-то приближался. Человек был ещё далеко, но пёс имел превосходный слух. Жилище Сагарис находилось несколько на отшибе, далековато от других пещер, и девушка никогда не теряла бдительности. Она потянула к себе свой любимый топор, который, как когда-то в детстве, лежал рядом, на постели, и застыла в напряжённом ожидании.

Но вот Бора успокоился и снова лёг, не выпуская из поля зрения вход в пещеру, закрытый пологом из шкур тарпана. Вскоре в жилище Сагарис боязливо заглянула Пасу.

— Придержи своего зверя! — попросила она, с опаской глядя на пса.

— Не бойся, — засмеялась Сагарис. — Он девственниц не трогает.

Пасу была старше её на полгода, и весной ей предстоял поход в долину, где находилось святилище Язаты. Там из-под земли били горячие ключи, и трава всегда была зелёной, мягкой и сочной, даже зимой. Именно в этой прекрасной долине воительниц ждало испытание — близость с мужчинами.

Подружка боязливыми мелкими шажками приблизилась к ложу Сагарис и пёс презрительно отвернул в сторону свою лобастую голову. Он почему-то недолюбливал Пасу. Возможно, потому, что от неё пахло кошками. У Пасу была любимица — крупная серая кошка, пушистая шубка которой испещрили чёрные полосы и пятна. Девушка в кошке души не чаяла. Поэтому и не завела себе пса, полагаясь на Сагарис, с которой они всегда охотились вместе.

— Ну как я тебе? — спросила не без гордости Пасу и эффектным движением сбросила с себя шапку-колпак и меховой кафтан.

Обычно воительницы носили длинную одежду, не стесняющую движения, стянутую поясом и скреплённую на груди и плечах фибулами, а также широкие шаровары. Ворот, рукава и подол одежды обшивались мелкими бусами, а платье именитых воительниц, которые много раз ходили в набеги, было украшено ещё и вышивкой золотом.

Наряд Пасу резко отличался от общепринятого канона. Она была одета в короткую белоснежную тунику, вышитую чёрными и красными нитками. Поверх туники Пасу накинула длинный кафтан из тонкой тёмно-красной шерсти с меховой опушкой у горла и понизу. Её стройные ноги плотно обтягивали полосатые шаровары, а на ногах были мягкие сапожки из кожи горного козла с острыми носами, которые были расшиты разноцветными бусами. Свои тёмно-русые волосы Пасу заплела в несколько косиц, а голову прикрыла круглой бархатной шапочкой бордового цвета с высоким околышем, украшенным золотым шитьём.

Но не одежда поразила Сагарис, а украшения. На шее Пасу блистало всеми цветами радуги ожерелье из драгоценных каменьев, её пальцы были унизаны перстнями, на запястьях красовались браслеты, а мочки ушей оттягивали золотые серьги работы греческих мастеров.

— Откуда?! — только и спросила ошеломлённая Сагарис.

Она знала, что мать Пасу, хоть и была известной воительницей, но жила небогато. А тут такое…

— Это мне подарила Фарна! — Пасу сразу поняла, что так удивило её подругу.

Фарна приходилась родной бабушкой Пасу. Она была колдуньей. Несмотря на своё имя — Небесная Благодать, старуха наводила ужас даже на жриц. Иногда она впадала в транс, и тогда вместе с пеной из её щербатого рта вырывались пророчества, которые почти всегда были страшными и часто сбывались.

Она не пожелала поселиться вместе с племенем, а жила в некотором отдалении, в пещере Привидений. Воздух в ней был сладковатыми, и если долго там находиться, то появлялись призрачные фигуры предков, которые не всегда были добры. Когда в пещере умерли мучительной смертью две чересчур любознательные девицы, Томирис наложила строгий запрет на посещение этого места. Но Фарна пренебрегла наказом царицы и поселилась в пещере. Как она там выживала, никто не знал. А от этого воительницы ещё больше стали опасаться старой колдуньи. Тем не менее тайно её посещали — чтобы Фарна погадала, предрекла будущее. Ведь нет в мире ничего более привлекательного, чем знать свою судьбу. Особенно для женщин. А воительницы, при всей своей мужественности и неприятии мужчин, всё же оставались женщинами.

Сагарис не стала расспрашивать, как достались старой колдунье такие огромные ценности. Не исключено, что они были платой за предсказанье или за что-то другое. Поговаривали, что даже сама Томирис тайно пользовалась услугами колдуньи, которая могла продлевать молодость. А иначе как объяснить тот факт, что царица, сколько её помнила Сагарис, совсем не изменилась.

Другие воительницы старели, а Томирис всегда была в одной поре — красивая, зрелая женщина с великолепной фигурой и хорошо развитыми мышцами. Да и сражалась она вместе со всеми, хотя могла и не ходить в набеги. Так она поддерживала свой авторитет и великолепную физическую форму.

— Боишься? — после некоторой паузы спросила Сагарис.

— Угу, — кивнула Пасу и побледнела. — Но пусть только он попробует обидеть меня!

С этими словами Пасу достала из-под одежды небольшой кинжал и воинственно продолжила:

— Зарежу, как паршивого козла!

— У тебя уже есть кто-то на примете? — поинтересовалась Сагарис не без задней мысли.

Пасу потупилась, замялась, но всё же ответила:

— Да…

— Кто именно? — настаивала Сагарис.

Подружка тяжело вздохнула — иногда Сагарис становилась словно древесная смола; как прилипнет — не оторвёшь. Вот и сейчас она точно не отстанет, пока не узнает имя избранника Пасу. Поэтому девушка сдалась и сказала честно:

— Ама…

Ама! Сын Томирис! Сагарис даже задохнулась от неожиданного гнева, обуявшего всё её естество. Как Пасу посмела положить глаз на Аму?! Он должен принадлежать ей, и только ей! Сагарис и Ама! И никто иной! В этом году Ама, как и Пасу, впервые был допущен жрицами в священную долину богини Язаты. До этого он не знал женщин.

Сагарис едва справилась с чувствами, которые рвались наружу. Внутри неё родилось мстительное чувство, а рука сама потянулась к топору. Ей хотелось немедля раскроить голову своей подруге, которая стала соперницей. Глубоко вздохнув, Сагарис сделала над собой неимоверное усилие и криво улыбнулась.

— А он об этом знает? — спросила она хриплым от волнения голосом.

— Я пыталась с ним общаться, но Ама лишь что-то мычал в ответ и старался побыстрее скрыться с глаз, — не без горечи ответила Пасу.

— Наверное, он сильно стеснительный, — высказала предположение Сагарис.

А внутри у неё всё запело. Да уж — стеснительный! Ама буквально пожирал её глазами, когда Сагарис находилась поблизости. Они не перемолвились даже словечком, но всё было и так понятно. Не искушённая в любовных тонкостях, Сагарис тем не менее понимала, что Ама от неё без памяти. Он часто оказывался на её пути и делал ей массу разных услуг, что совсем не требовалось.

Когда он находился совсем близко, Сагарис слышала его бурное, прерывистое дыхание, и тогда где-то внутри неё зарождалось непонятное чувство томления, которое постепенно спускалось от груди до пупка, а затем всё ниже и ниже. И в какой-то момент внутри Сагарис начинали бушевать страсти, о которых она раньше не имела понятия.

Резко отвернувшись от Амы, она едва не бегом возвращалась в свою пещеру и начинала корчиться на своём ложе, будто её ранили в промежность. Нестерпимое желание буквально сводило её с ума.

— Возможно, — с сомнением в голосе согласилась Пасу.

— Да ты не переживай, — с фальшью в голосе утешила Сагарис подругу. — В Священной долине ты должна его очаровать.

— Ещё чего! — фыркнула Пасу. — С какой стати я должна кого-то очаровывать?! Тем более — мужчину. Фи!

В ней совершенно некстати проснулся гонор воительниц, которые не считали мужчин ровней себе. В старые времена они вообще были на положении бесправных рабов, но мудрая Томирис запретила эти предрассудки, и воительницы стали относиться к мужской половине племени более снисходительно. Особенно отличались добротой к мужчинам женщины, которые родили двух-трёх девочек.

До Сагарис доходили слухи, что некоторые воительницы тесно общаются с мужчинами не только во время праздника богини Язаты. Наверное, об этом знала и царица. Но на всеобщий суд такие связи не выносились, хотя воительницы постарше и осуждали безнравственное поведение своих более молодых подруг. Тем не менее тайна, по негласному соглашению, соблюдалась.

От всего этого особенно старались оградить юных девственниц. Вот тут всё было очень строго. Любой мужчина, позволивший себе вольное обращение с девицей, не достигшей совершеннолетия, тут же был бы казнён. Ведь на первое общение с мужчиной могла дать согласие только богиня Язата, и только в Священной долине.

— И то верно, — легко согласилась Сагарис.

Сагарис почему-то была уверена, что Ама думает точно так же, как и она…

Глава 3

АМА

День выдался погожий, ясный. Это радовало. Стада диких горных баранов в пасмурную погоду не разглядишь. А Сагарис и Пасу решили поохотиться на муфлонов. Обеих снедало одно и то же чувство — вожделение к Аме.

Пасу была в отчаянии — сын Томирис и не смотрел на неё, хотя она уже едва не прямиком намекала ему, что именно он её избранник на десять дней праздника богини Язаты в Священной долине. Сагарис тоже испытывала подобные чувства, но по другой причине — она ревновала к Аме. Притом не только Пасу, но и других девушек. Ведь он обязан был выбрать одну из них.

Не в силах сдержать бешеный напор чувств, она предложила Пасу пойти на охоту, а та с радостью согласилась. Ей тоже необходимо было отвлечься от переживаний и сомнений в том, что она в конце концов завоюет благосклонность Амы.

Зимняя охота в Громовых горах — далеко не мёд. Правда, она не требовала особого умения ориентироваться и передвигаться среди нагромождения камней и скал. При этом можно было особо и не маскироваться. Всего лишь нужно знать места, где кормились горные бараны. Охотиться приходилось с подхода — скрадком.

Стадо охотницы обнаружили быстро — по тропам на снегу. В ясный день тропы хорошо виделись даже на большом расстоянии. Тем более что накануне в Громовых горах прошёл снегопад, и животные оставили свежие следы. При подходе нужно было соблюдать крайнюю осторожность; раз увидев охотника, бараны никогда не выпускали его из поля зрения, и охота при этом сильно усложнялась. Обычно очень осторожные, муфлоны никогда не ходили одними и теми же тропами. Кормились они в основном ночью, до самого утра, а днём спали в укромных местах, причём очень чутко. Лучше всего было охотиться на них во время гона, в конце осени, но мясо дикого барана было чрезвычайно вкусным, — у Сагарис даже слюнки текли, когда она вспоминала жаркое из муфлона, — поэтому девушки решили рискнуть. Кроме того, очень ценным трофеем были ещё и мощные закрученные рога самцов.

Сагарис быстро определила по следам, что стадо баранов для дневного отдыха облюбовало небольшое плато у вершины крутой горы, с трёх сторон окружённое скалами, которые защищали животных от злого северного ветра. Это открытие полностью удовлетворило охотницу. Она знала, что при высоком снежном покрове (а снег в горах шёл три дня, практически без перерыва) муфлоны предпочитает не рисковать и не убегать от погони по узким горным тропам, а постараются вырваться на простор, в низинку, где их никто не сможет догнать, и где они вольны выбирать любое направление для бегства. А значит, у охотниц оставался только один вариант охоты — засидка у тропы. Сагарис была уверена, что уходить муфлоны будут по проторённой дорожке — для большей скорости.

Два конусообразных шалашика для засидки соорудили быстро. Они представляли собой переплетённые между собой ветви елей, которые девушки засыпали снегом. Со стороны засидки казались обычными сугробами, нанесёнными ветром возле больших камней, которых на этом открытом пространстве хватало; камнепады в Громовых горах были обычным явлением. Сагарис подозвала пса и долго что-то ему нашёптывала, ласково поглаживая, будто пёс и впрямь мог понять её наказы. И что самое удивительное, Бора побежал именно в ту сторону, в которую Сагарис его и направляла!

Потянулось томительное ожидание. Псу нужно было преодолеть крутой скальный подъём, чтобы подобраться к муфлонам поближе и чтобы они побежали в направлении засидок. А в том, что чуткие животные услышат пса, девушки совершенно не сомневались, как у них не было сомнений и в том, что Бора горит желанием самостоятельно добыть себе кусок свежатины. «Но это вряд ли, — подумала Сагарис. — В горах псы плохие охотники. Им нужен лес или равнина».

Но вот наверху что-то изменилось. В белом мареве появились мелкие вихри, а затем из широкого пролома в скалах сыпанули, как горох, муфлоны. Стадо было немаленьким; не менее ста голов, по подсчётам Сагарис. Но этот вопрос волновал её меньше всего. Она сильно встревожилась — часть стада неожиданно свернула с тропы и начала уходить по крутому карнизу, достаточно широкому, чтобы на нём мог поместиться даже крупный баран. Но тут же успокоилась — вожак стада летел, как вихрь, прямо по тропе, увлекая за собой молодняк и самок. Видимо, он понимал, что не все имеют возможность преодолеть коварный карниз, а только самые сильные молодые самцы.

Наконец показался и Бора. Он был сильно обескуражен своей неудачей. Пёс, конечно, преследовал муфлонов, но без обычного задора, а больше исполняя долг. Видимо, Бора сообразил, что догнать быстроногих баранов ему не удастся.

Сагарис пожалела вожака. Он был великолепен, в самом расцвете сил. Но девушка понимала, что без опытного, бывалого вожака стаду будут грозить разные беды. Поэтому она пустила разящую стрелу в другого муфлона, просто красавца. Он был моложе вожака, однако его рога были огромны.

Больше подстрелить не удалось ни одного животного. Муфлоны мигом поменяли направление бега, и достать стрелой хоть одного из них на столь большом расстоянии не представлялось возможным. Пасу сияла; она тоже подстрелила крупного барана и от радости прыгала вокруг него, словно козочка.

Освежевав добычу и выбросив внутренности (печень и сердце, конечно же, достались главному труженику — псу), девушки соорудили две волокуши и отправились в обратный путь. Нужно было торопиться. Небо постепенно затягивала сизая мгла, солнце поблекло, и поднялся ветер…

Весна пришла дружная. По утрам ещё случались заморозки, но днём благодатное солнце щедро изливало своё тепло на землю, изрядно промерзшую за зиму. Всё живое рвалось к солнцу и свету; трава росла так быстро, что все диву давались. Только вчера луговина, едва освободившаяся от снега, печально желтела кустиками сухостоя и рыжими проплешинами мха, а уже утром она была покрыта бархатным зелёным ковром. Ещё день-два — и зазеленевшие косогоры с восточной стороны запестрели первыми цветами.

Близился праздник богини Язаты. Печальная Сагарис, снедаемая ревностью, почти перестала общаться с Пасу. Но та не обижалась: ей было не до подруги. Она старательно обхаживала своего избранника — богатыря Аму. Он сильно выделялся среди других мужчин своей богатырской статью и независимостью. Его мать, царица Томирис, явно к нему благоволила, и Ама пользовался её покровительством без зазрения совести.

Чтобы хоть как-то избавиться от доселе незнакомого ей чувства, которое приносило страдания, и выбросить из головы дурные мысли, Сагарис занялась давно задуманным делом. Она решила изготовить себе кожаный панцирь. У неё имелся старенький, но на него надежда была слабая. Он изрядно обветшал, кожа начала плесневеть, а местами и вовсе превратился в труху.

Добыть себе панцирь, изготовленный ремесленниками, хотя бы греками-колонистами, которые жили на берегах Понта Эвксинского[12] и Меотиды, у Сагарис пока не было возможности. Ведь её отряд в основном сражался с разбойниками-оборванцами, которые сами пользовались ненадёжными матерчатыми панцирями или теми же кожаными, но плохо изготовленными. Их могла пробить даже стрела, пущенная с большого расстояния.

У Сагарис имелась превосходная шкура дикого быка — тура. Это был подарок матери. Несмотря на своё жреческое звание, мать была сильной воительницей и удачливой охотницей.