Николай I Освободитель ⧸⧸ Книга 2

— Да, да… Раненые — это очень важно, — французский император характерным движением заложил руки за спину и принялся выхаживать по шатру туда-обратно. Было видно, что в психологическом плане Бонапарт находится отнюдь не в самом лучшем состоянии, — но что вы скажете насчет этих ужасных крестьян, которые нападают на моих солдат?! Что это за способ вести войну?

— Ваше императорское величество! Боюсь тут мы вам помочь совершенно не в состоянии. Крестьяне — люди темные, они воспринимают любую иностранную армию как татарский набег и реагируют соответственно. Да и, по правде говоря, ваши фуражиры, пытающиеся добыть провиант для армии, совершенно не сдерживают себя в средствах, настраивая против себя соответствующим образом мирное население.

— Да что вы мне тут рассказываете?! — Взорвался император, перейдя на крик и подскочив ко мне вплотную. Учитывая разницу в росте, получилось это скорее комично, чем страшно и, видимо, Наполеон это тоже быстро понял, поэтому через секунду вновь разорвал дистанцию. — Постоянные нападения из засад, ловушки, эти ракеты… Кто вообще так воюет?

— Прошу прошения, ваше императорское величество, но это вы пришли к нам в качестве незваного гостя, — я пожал плечами. — Нет ничего странного в том, что мы защищаем свою страну всеми доступными способами.

— Прочь! Подите все прочь! Мне нужно пообщаться с принцем с глазу на глаз!

Видимо привыкшие к таким выбрыкам своего императора, — ох уж эти холерики — секретарь и охрана, состоящая из пары гвардейцев, молча двинула к выходу. Толь с расширившимися от удивления глазами — русский Император так себя вести с подчиненными себе не позволял — вопросительно посмотрел на меня, я также одними глазами кивнул. Генерал на это только пожал плечами и тоже покинул палатку.

Оставшись наедине со мной, Бонапарт тут же успокоился, сел за стол, пригласил меня тоже присаживаться, выудил откуда-то бутылку вина и пару бокалов и не спрашивая налил в них грамм по сто рубиновой жидкости.

— Я хотел спросить вас, принц… Я отправлял моему царственному брату Александру послание из Смоленска. Насчет возможного заключения мира, — Бонапарт отсалютовал мне бокалом и сделал глоток. Я тоже приложился, вино, как и ожидалось, было выше всяких похвал. — Так вот… Я не получил никакого ответа. Возможно, вы сможете меня просветить насчет планов императора Александра. Или для того, чтобы начать мирные переговоры мне нужно взять Москву?

— Как вы понимаете, я не слишком хорошо осведомлен насчет дипломатической деятельности императора, — немного помедлив и постаравшись ответить как можно более расплывчато, заговорил я. — Тем более, что последние полгода я находился при армии, и сведения из столицы получал с известной задержкой. Однако я бы мог бы попробовать прояснить этот вопрос. Тем более, что… Как мне кажется, эта война успела подойти к своему логическому завершению, и дальнейшее… Прояснение позиций можно было бы доверить дипломатам.

Особенно это заявление актуально, если знать — учитывая немалое расстояние и дождливую погоду до нас эти сведения еще не дошли — что третья армия Тормасова, видимо, после гневного окрика из Петербурга и прихода подкреплений, начала наступление на держащий правый фланг французов корпус Ренье-Шварценберга. Более того в коротком сражении, состоявшемся 23 сентября Александр Петрович, получивший некоторое численное превосходство над противником, сумел заставить австро-саксонский корпус отступить на запад, для прикрытия Варшавы, что одновременно открывало ему путь на Минск. И вот это уже было совсем серьезно.

Судя же по поведению французского императора, тот об нависшей над его правым флангом угрозе еще тоже не знал.

— Если император Александр не согласится на переговоры, мне придется продолжить движение вперед и занять Москву. Там я перезимую, а в следующем году, подтяну резервы… — видимо, услышав в моем голосе хорошо отыгранную слабость, Бонапарт решил немного поддавить. — И тогда возможные условия мирного договора будут совсем другими.

— Мне понадобится несколько дней… Чтобы более точно прояснить позицию моего брата, — осторожно сказал я, стараясь не давать пока никаких обещаний, но при этом выиграть у Наполеона несколько лишних дней. Дней через десять-двенадцать по моим прикидкам должны были ударить морозы, и вот тогда посмотрим, кто как заговорит.

— У вас есть два дня, — оборвал мой поток мысли Бонапарт. — После этого война продолжится. Я разобью остаток вашей армии и возьму Москву. Но вы должны помнить, что я открыт для переговоров в любой момент.

— Я доведу до императора ваши предложения, — кивнул я, поднимаясь. — Всего хорошего, ваше императорское величество.

Следующие два дня были заполнены достаточно унылыми хлопотами. Огромное количество трупов, которых никто даже не пытался хоронить, поскольку гораздо важнее было помочь тем раненым, которых еще можно было спасти.

Целые поезда из телег, повозок и всего, что было под рукой, доверху заполненные раненными и увечными солдатами потянулись на восток. Тут впервые я моей подачи была применена практика сортировки раненых: как бы это не было жестоко, спасали мы только тех, кто имел больше шансов на выживание. Остальных оставляли ждать прихода своей участи, лишь по возможности стараясь облегчить их страдания.

Восемьдесят тысяч человек потеряли две армии. Из них около сорока — это те, которые сразу погибли на поле боя, вторая половина — раненые и увечные, из которых при наличии нормальной медицинской службы можно было бы впоследствии вновь поставить в строй от пятнадцати до двадцати тысяч человек. У нас получилось эвакуировать в Москву, дай Бог, тысячи четыре человек. Остальные так и остались навечно на Бородинском поле.

28 сентября объявленное перемирие было окончено, и боевые действия возобновились снова, однако сразу Бонапарт в атаку не полез. Скорее всего, до него дошли наконец сведения о неудачах в тылу, где Виктору с тридцатью тысячами штыков пришлось оставить Смоленск и выдвинуться в сторону Минска для блокирования Тормасова. В любом случае в наступление Бонапарт перешел только 29-го числа.

2-ое Бородинское сражение во многом стало калькой первого. Французы атаковали по всему фронту, мы отбивались как могли, отступали и контратаковали. Возможно, по своему ожесточению, это — кто-то считает его продолжением тех событий, которые были 25 числа, а кто-то отдельным — сражение бой 29-го сентября даже превзошел своего предшественника. Французы понимали, что им нужна победа — в ночь с 28 на 29 сентября температура впервые опустилась ниже нуля, — нужен еще один рывок до Москвы, где можно добыть припасы, и где можно переждать холода. Ну а русские, как это не банально, понимали, что дальше отступать некуда.

К началу второго Бородинского сражения у французов было чуть меньше ста тысяч человек. Около девяноста пяти, примерно. К нам же за эти дни подошли кое-какие подкрепления, что позволило увеличить общую численность армии — вместе с нерегулярной конницей и ополчением — до ста тридцати тысяч.

Несмотря на яростные атаки армии Наполеона, продолжавшиеся весь световой день, несмотря на жуткие потери с обеих сторон и введение в бой остатка молодой гвардии, русские войска сумели удержать позицию и не отступить. Москва была спасена, осталось самая малость — выиграть войну.

З.Ы. Чет слишком глубоко углубился в мелкие подробности, кажется начал терять темп. Тратить всю книгу на одну войну в планы мои точно не входило… Постараюсь дальше чуть ускориться.

Глава 8

1 октября выпал первый легкий снег. Он покрыл собой израненную деятельностью человека землю, однако всех ужасов войны спрятать не мог. Победа во втором сражении далась нам не дешево: почти двадцать пять тысяч солдат, из которых около шестнадцати только убитыми. Впрочем, французы потеряли не на много меньше, а, учитывая постоянно подходящие к нам подкрепления и события во французском тылу, положение наполеоновской армии становилось все более отчаянным.

На южном фланге корпус Виктора успел занять Минск до подхода Тормасова, чем, по сути, спас армию Наполеона от окружения. При этом вполне боеспособный корпус Шварценберга, хоть и не проявлявший особой активности, связывал Тормасову руки и ноги, угрожая в любой момент ударом в спину.

Чуть хуже обстояли дела на северном фланге, где Кульнев также получив подкрепления из Петербурга, начал наступление на Сен-Сира. Маршал, чувствуя за противником силу отступил в Витебск, где были сосредоточены склады Великой армии, и сел в оборону. Теперь если посмотреть на карту, территория занятая французами выглядела даже не как клин, а скорее, как длинный тонкий палец, всунутый вглубь России. Ширина удерживаемого прохода — весьма надо сказать условно, поскольку там активно шалили наши диверсионные команды — составляла сто пятьдесят километров, а длина — шестьсот. Тут уж не нужно было быть стратегом, чтобы понимать всю глубину той задницы, в которую угодили французы. Собственно, она как раз километров около шестисот глубиной и была.

В такой ситуации я отправился на переговоры с Наполеоном во второй раз. Откровенно говоря, никаких полномочий у меня на то не было, тем более что даже Кутузов с большим сомнением отнесся к возможности еще немного потянуть время дипломатическими методами, а отирающийся при армии английский генерал Вильсон и вовсе пытался протестовать. Англичанина я совершенно недипломатично послал известным маршрутом, ну а фельдмаршал впрямую запрещать мне ничего не стал: он умел держать нос по ветру и отлично чувствовать нюансы. Старый лис. Так что руки у меня были в известной степени развязаны.

В этот раз ехать напрямую в лагерь французского императора я поостерегся. Мало ли, что чувствующий приближения песца Бонапарт, может отчудить. Зачем рисковать? Корсиканцу заранее отправили послание о том, что я желаю пообщаться с ним на нейтральной территории, и где-то около двух часов пополудни две делегации встретились на условной линии разграничения между двумя стоящими друг на против друга армиями.

Поскольку температура на улице была околонулевая и ветренная, а никаких шатров ставить никто не стал, общаться на пришлось не покидая седел.

— Добрый день, ваше императорское величество, — поздоровался я, чуть улыбнувшись. Наполеон выглядел откровенно паршиво, за эти три дня как будто постарев лет на пять. Во всяком случае круги под глазами точно стали больше, а лицо окончательно приобрело серо-землистый цвет.

— Не слишком добрый, принц, — покачал головой собеседник. — Что вы хотели обсудить?

— Я имею полномочия на ведение мирных переговоров, — сразу обозначил я тему беседы, несколько преувеличив свои возможности. Совершенно не факт, что брошенное когда-то разрешение на практике будет иметь хоть какую-то силу. — Собственно, возможное прекращение войны я бы и хотел обсудить.

— Ну что ж… — после короткой паузы медленно начал Бонапарт. — Свои требования я Александру уже излагал. Если его величество на них согласен, можем прекратить эту бессмысленную бойню хоть сегодня.

— Да. Вот как раз насчет условий, кхе-кхе, — я прочистил горло. — Я вам предлагаю сдаться, ваше величество. Обещаю, что если вы признаете свое поражение прямо здесь, то мы ограничимся только контрибуцией. Большой, достаточной чтобы восстановить все что было вами разрушено, но исключительно в денежной форме. Но если вы откажетесь и нам придется повторять этот разговор, скажем, через месяц-два, где-нибудь возле польской границы, требования будут гораздо более жесткими.

— Да как вы! Да… — сказать, что француз таким заходом был удивлен и сбит с толку — не сказать ничего. Он буквально задохнулся от возмущения, видимо пока свою позицию он оценивал не столько критически. Ну, собственно, на то и был расчет: немного раскачать противника в психологическом плане, может, если повезет, вынудить на еще одну попытку пробиться к Москве. Впрочем, последнее было бы слишком хорошо. — Вы еще сильно пожалеете о своих словах, принц. Если бы думаете, что война окончена, то вас ждет глубочайшее разочарование.

Французский император буквально прошипел мне в лицо последние слова, после чего дернул поводья и, развернув лошадь, рванул, не прощаясь в сторону своих войск. За ним последовали и всадники императорского конвоя. Переговоры на этом закончились. Я выиграл при помощи этого маневра полдня времени и немного ударил по самолюбию Бонапарта. Посмотрим теперь, что предпримет противник.

Наполеон удивил. Видимо, рациональное начало во французе все-таки возобладало, и 3 октября, не делая новых попыток пробиться к Москве и признавая таким образом свое поражение, император отдал приказ об отступлении. Меня к этому времени в ставке западной армии уже не было. Посчитав, что на этом направлении я сделал все что смог, я, взяв с собой полсотни всадников конвоя, кружным путем отправился в сторону Витебска, где по самым свежим данным стоял Кульнев с пятидесятитысячным корпусом. Генерал, сделавшийся после победы над Удино одномоментно героем нации и спасителем столицы — только благодаря этому ему оставили принятый в тяжелую минуту корпус, в любом ином случае жалеющих покомандовать генералов с преимуществом в старшинстве набежало бы целая куча — не слишком торопился атаковать укрепленный город. И я направлялся туда как раз чтобы поторопить его и не позволить повториться истории другого мира, когда только несогласованность в действиях русских военачальников не позволила им поймать Бонапарта.

Перед отъездом из западной — которая уже, по сути, была не западной, а просто главной — армии я имел разговор с главнокомандующим. Кутузов, воспринимавший меня во многом как контролера от императорской семьи, который как бы не особо вмешиваясь в происходящее должен был присматривать за генералами и самим фельдмаршалом, был крайне рад тому, что я решил их покинуть. Михаил Илларионович буквально светился довольством.

— Покидаете, значит, нас Николай Павлович? Ну что ж, тут, пожалуй, кхе-кхе, вы действительно достаточно шороху навели.

— Старался, Михаил Илларионович, старался как мог.

— Поверье, ваши старания все оценили. И оборону, выстоянную под вашим командованием и ракеты и шар этот летающий.

— Ну за оборону, это скорее генералу Ивашеву сказать спасибо нужно да ополченцам, которые ее чуть ли не голыми руками в кратчайшие сроки возвели. Шар тоже не моя заслуга: я вам подавал списки отличившихся в этом деле…

— Да, да… Кулибин, химик этот… Севергин, я видел, — кивнул Кутузов.

— Именно, ну а ракеты — да, тут пришлось поработать изрядно, не скрою. Два года с ними мудохались, пока они нормально не полетели.

— Ну что ж, в любом случае, результат получился — вше всяких похвал, — пожал плечами Кутузов. — За вашу работу я представил вас, Николай Павлович, к Владимиру, а за своевременную атаку, благодаря которой был предотвращён разгром 28-го полка, буде последует на то воля императора, Георгий вам положен.

— Скорее я, наоборот, трындюлей огребу, за то, что сам в бой полез. Вы себе даже не представляете, что мне пришлось от Семена Романовича выслушать.

— Почему же представляю, — усмехнулся Кутузов, — я тоже, некоторым образом, родитель, хоть с сыновьим мне и не повезло, но…

— Верю, Михаил Илларионович, верю, — кивнул я. — Собственно, хотел с вами переговорить чуть о другом.

— Слушаю вас, Николай Павлович.

— Со дня на день, Бонапарт начнет отступление. Нет, если он и дальше будет ломиться к Москве, то пусть, я только рад буду. И людей у него и припасов, а главное — времени не так много осталось.

— Рад, что вы так уверены в нашей армии, — иронично приподнял бровь фельдмаршал.

— Уверен, — я кивнул, не поддержав легкого тона. — Так вот когда Бонапарт начнет отступление, я очень прошу вас Михаил Илларионович, не позволять ему отступать без боя. Понимаю, что главной своей задачей вы видите именно изгнание супостата из пределов России, да и армию состоящую из необученных рекрутов хотите сохранить… Однако, как мне кажется, только решительная победа с полным уничтожением вражеской армии убережет нашу страну в дальнейшем от новых подобных походов. Ну во всяком случае на ближайшие годы.

— Конечно, конечно, — Кутузов удивленно посмотрел на меня, — позволить супостату так просто покинуть наши пределы, не отвесив пинка на прощание? Как можно?

— Вы не поняли, Михаил Илларионович, — я покачал головой. — Там на западе у Тормасова и Кульнева суммарно около ста тысяч штыков. Тут… Примерно столько же. Я не говорю о хорошей драке, я говорю о том, что с таким силами измотанную армию Наполеона нужно уничтожить полностью. Чтобы обратно на запад не смог улизнуть никто.

— Ну… Задачки вы ставите, конечно… — Покачал головой фельдмаршал. Было видно, что сражаться до последнего ему не хочется совершенно. Загнанная в угол крыса бросается на кота, а рисковать теперь, когда слава победителя Наполеона уже у него практически в руках… Зачем?

— И тем не менее, — я длинным взглядом посмотрел Кутузову в глаза. В глаз, вернее. Тот не стал играть в гляделки и отвернулся. — Понимаю, что как-либо повлиять на вас, Михаил Илларионович, я не могу. Не в моих это силах, пока во всяком случае. Однако я просто хочу чтобы вы знали… Я ОЧЕНЬ расстроюсь, если Бонапарт сумеет отступить из-за того, что вы не будете оказывать достаточного давления на его арьергард.

— Я понял, — медленно кивнул Кутузов. — Приложу все усилия… Расстраивать будущего императора — дело зряшное.

3 октября Бонапарт начал отступление на запад. В этой истории расстояние, которое нужно было преодолеть французской армии было на добрых двести километров меньше, корсиканец не тратил время на попытку выйти на Калужскую дорогу и обозы не ломились от награбленного в древней русской столице.

Однако были и минусы. Армия не получила двадцатидневного отдыха, который у нее был в той истории, а еще жестко страдала от нехватки продовольствия, фуража, теплых вещей и даже боеприпасов. Солдаты шли на запад голодными, полузамерзшими, в разваливающейся обуви. Многие из них были легко ранены: все тяжело раненые либо уже умерли, либо попали в плен. К моменту разворота на запад в строю у Наполеона оставалось всего около семидесяти тысяч человек.

Кутузов — возможно из-за моего влияния, а может и сам был не прочь попинать ослабевшего противника — с первого же дня вцепился в загривок уходящей на запад армии и принялся терзать ее постоянными нападениями, откусывая отстающих и избивая прикрывающий отход основной армии арьергард Нея. Фельдмаршал, чья армия в сумме составляла около ста тысяч человек вместе с постоянно подходящими подкреплениями, разделил силы на две части, выделив тридцатитысячный корпус под командованием Каменского 2-ого и пустив их по проселочным дрогам в обход. Шаг был с одной стороны рискованным, а с другой — хорошо продуманным. Рискованным, потому что теоретически Бонапарт мог, бы в любой момент развернуться и атаковать уменьшившиеся силы Кутузова. Продуманность заключалась в том, что в отличие от русского фельдмаршала, который о противнике знал практически все, армия Наполеона уже, по сути, шла окруженная со всех сторон туманом войны и ничего о действиях русских знать не могла.

Вьющиеся вокруг французской армии конные летучие команды полностью ослепили Бонапарта, он знал об обстановке вокруг только то, что могли видеть непосредственно бойцы его армии, и даже связь со Смоленском, корпусами Виктора, Сен-Сира, Шварценберга и остальных была более чем условной. Чтобы быть уверенным, что твое послание доберется до места назначения, нужно было посылать не менее конного батальона, а этого после двух сражений у Бородино и массовой гибели французской кавалерии, на чьих плечах лежал относительный успех первого боя, корсиканец позволить себе уже просто не мог.

10 октября Милорадович, назначенный Кутузовым командовать авангардом армии, под Вязьмой нагнал французскую армию и в тяжелом кровопролитном сражении наголову разбил 10-ую пехотную дивизию генерала дез Эссара. Около двух тысяч человек были убиты, остальные попали в плен.

Сто пятьдесят километров от Вязьмы до Смоленска армия Наполеона шла семь дней. С каждым шагом на запад от армии отставало все больше солдат просто неспособных переставлять ноги. Они тихонько, отваливались с дороги в сторону и спокойно дожидались подхода русской армии чтобы сдаться в плен. Русский плен после четырех месяцев бесконечных походов и битв в условиях нехватки буквально всего, уже не казался таким солдатам плохой альтернативой. Поначалу французские офицеры пытались с этим бороться, но потом, поняв, что таким образом лишь замедляют движение армии, а от сдавшихся морально солдат при любом раскладе пользы будет чуть, лишь с ядовитым коктейлем эмоций замешанном на злости, разочаровании и сочувствии, провожали взглядом отваливающихся в стороны от марширующих колонн солдат. Сначала подобные случаи были единичными, но потом по мере ухудшения погоды — после относительно теплого периода с 15 октября температура воздуха все время болталась ниже нуля — и уменьшения запасов продовольствия отстающих солдат становилось все больше.

17 октября передовые части бывшей Великой армии вошли в Смоленск. Город еще со времени прошлого сражения был сожжен и почти полностью покинут жителями. В качестве места для зимовки он был решительно непригоден, разве что как укрепленный — каменные стены оставались каменными стенами — опорный пункт.

Ворвавшиеся в город передовые части французов практически подчистую разграбили и так невеликие продовольственные резервы, сосредоточенные здесь. Пресечь беспорядок голодных солдат офицеры не могли… Да наверное и не желали: все войско стремительно погружалось в пучину безнадежности и отчаяния. О победе уже никто не говорил, главной задачей, вставшей перед каждым отдельным бойцом, стала задача выжить.

Растянувшаяся колонна французских войск подходила к Смоленску в течении пяти дней, а в ночь с 23 на 24 число температура опустилась до минус двадцати градусов. Перед Наполеоном возникла дилемма — попытаться переждать холодные дни пусть и в полуразрушенном, но городе или пытаться уходить дальше на запад прямо сейчас. Очевидно, что минус двадцать для конца октября — ну или начала ноября если считать по григорианскому календарю — температура для этих мест нетипичная и долго продержаться не могла. Вот только даже «не долго» применимо к разваливающейся на глазах армии означало тысячи погибших, дезертировавших и взятых в плен французских солдат. Двадцатидневный переход, холод, голод и несколько арьергардных боев уменьшили армию Наполеона на добрых семнадцать тысяч человек и теперь у него под рукой осталось чуть больше полусотни тысяч штыков. Причем далеко не все из них могли из-за болезней, обморожений и общего упадка сил продолжать движение дальше. Последние несколько дней рацион французов состоял из конины чуть более чем полностью, что тоже не добавляло армии морали.

В такой обстановке, посовещавшись с маршалами Бонапарт принял решение пробиваться на запад, спасая то, что еще можно было спасти. 25 октября из Смоленска вышло уже меньше пятидесяти тысяч солдат.

ЗЫ. Давайте добьем до двух тысяч лайков и я выложу бонусную главу.

Глава 9

Под Витебск в закрывающий северный фланг русской армии корпус Кульнева я приехал 10 октября и был поражен полнейшим разбродом здесь творившимся. У Якова Петровича вместе с недавними подкреплениями из столицы было около сорока-сорока пяти тысяч человек, а все силы Сен-Сира, занимающие Витебск, едва ли насчитывали двадцать. Я думал, что к этому времени город уже будет взят, и мы двинемся наперерез армии Наполеона, отрезая его от западного направления. Но, нет. Пришлось разбираться, что за хрень тут творится.

Оказалось, что все до обидного просто: Кульнев, вчерашний генерал-майор, был до своего неожиданного карьерного взлета даже не командиром дивизии — которых в бывшем 1-ом корпусе Витгенштейна было три штуки — а вполне себе командиром полка. И то, что в критический момент именно он оказался в нужном месте, принял на себя командование после смерти Петра Христиановича и в итоге забрал всю славу себе, прочие генералы, одного ранее с ним звания, явно считали несправедливостью. На практике это выливалось в тихий саботаж приказов новоиспечённого генерал-лейтенанта и полнейший развал управления корпусом. Сам же Яков Петрович, видимо не имея достаточного опыта, оказавшись в трудной ситуации, вместо использования жестких репрессивных мер попытался договориться с теми, кто еще вчера был его начальниками, а теперь стали подчиненными, что опять же было воспринято как слабость. В общем, старая как мир история.

— Понятно, все, Яков Петрович, — выслушав жалобы генерал-лейтенанта, оказавшегося в весьма неудобном положении, я только покачал головой. Война-войной, а мелкие местечковые интриги остаются интригами. Кульнев мне был симпатичен и уж точно не его вина была в том, что после смерти Витгенштейна им решили заткнуть тут дыру в командовании. — Давайте я попробую вам в этом деле помочь. Назначьте совещание сегодня на вечер, постараемся привести ваших подчиненных в чувство.

— Спасибо, ваше императорское высочество, — коротко склонил голову генерал. — Буду очень благодарен… За помощь.

Понятное дело, признаваться в том, что не тянешь высокое назначение — дело малоприятное, однако, учитывая обстоятельства и то, что война еще не закончилась, такое признание собственной неудачи дорогого стоило. Тем более, что как командир полка Яков Петрович был более чем компетентен. Во всяком случае солдаты его любили, что в русской армии случалось далеко не так часто, как хотелось бы.

— Добрый вечер, господа, — после общения с фельдмаршалом и прочими, как сказали бы в будущем, многозвездными генералами, собравшиеся в штабе корпуса командиры дивизий не казались уже столь весомыми авторитетами, поэтому я позволил себе подпустить ехидства в голос и не сильно сдерживаться в выражениях. Тем более, что за первое Бородинское сражение мне повесили на плечи генерал-майорские эполеты и формально в званиях мы были равны. Формально. — Должен сообщить вам пренеприятнейшее известие.

Выдав такую сентенцию, я взял театральную паузу и принялся разглядывать собравшихся. «Ревизора» Гоголь еще не написал — не уверен что Николай Васильевич вообще хотя бы уже родился — поэтому такой заход никто не оценил. Ну да ладно, я как бы и не рассчитывал.

Первым не выдержал командир 14-ой дивизии Сазонов.

— Кхм-кхм, какое известие, ваше высочество?

— Известие заключается в том, что первый корпус должен был взять Витебск еще дней пять назад. И сейчас уже двигаться на юг, чтобы отрезать противнику пути отступления. — Я еще раз оглядел всех присутствующих, никто особо виноватым не выглядел. Ну что ж, им же хуже. — Господа, не хочу вас разочаровывать, но если будет стоять выбор, кто из вас поедет руководить пограничной стражей на берег студеного океана… То я бы предпочел, чтобы генерал-лейтенант остался здесь. А вот насчет остальных, сказать того же не могу.

Как таковой отдельной пограничной стражи в России пока не существовало, однако, думаю, что меня поняли правильно. Во всяком случае, на лицах генералов заметно проявилась озабоченность.

— Но, ваше высочество, — вновь подал голос Сазонов, — я, вероятно, выскажу общую мысль…

— Давайте, попробуйте мне объяснить, почему имея в два раза больше штыков, вы две недели топчитесь возле города, даже не пытаясь приступить к штурму?

Сазонов, поняв, что выставить крайним Кульнева не получается, и, таким образом, перспектива похоронить тут свою карьеру становится совершенно отчётливой, только опустил голову и промолчал. Вообще искусство вовремя промолчать, порой изрядно недооценивают, вот и я, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос, быстро сменил гнев на милость, предложив перейти к рабочим, так сказать вопросам, и обсудить ближайшие действия корпуса. Казалось бы, какая мелочь — упоминание перспективы поехать дальше служить на севера, — однако энтузиазм генералов мгновенно взлетел на недосягаемую ранее высоту.

Как известно, решительный шаг вперед очень часто является результатом увесистого пинка сзади. Вот и в этот раз оказалось достаточно хорошенько замотивировать местных генералов, и уже на следующий день был составлен план атаки на Витебск, а 13 октября полки, стоящие на разном удалении от города, наконец пришли в движение и вместо ленивой ни к чему не приводящей осады начали подготовку к штурму.

16 октября после короткого решительного приступа Сен-Сир с остатками своего корпуса — у него к этому времени оставалось чуть больше десяти тысяч боеспособных человек — был выбит из Витебска и вынужден отступать на юг в сторону Орши.

Одновременно с этим не менее интересные события разворачивались на южном фланге, где Томасов выделив из своей армии двадцатитысячный корпус под командованием Остен-Сакена для прикрытия тыла на случай активности Шварценберга, с оставшимся силами двинулся на Минск. В этом губернском городе с двадцатью тысячами штыков стоял Виктор, который оставался, по сути, последним «столбом», держащим проход на запад для отступающего Наполеона. При этом десять тысяч бойцов маршалу пришлось отправить в сторону Орши на помощь Сен-Сиру, поскольку с захватом этого города русской армией и оборона Минска становилась бы бесполезной.

К столице Белой Руси Тормасов подошел 20 октября, однако сходу атаковать не стал. Вместо этого он, не торопясь, расположил свои полки так, чтобы отрезать французам любую возможность прорыва на запад. Два дня Александр Петрович готовил штурм, и после долгого обстоятельного артиллерийского обстрела пошел на приступ.

Не смотря на чуть ли не двукратное преимущество в численности и полуторакратное в артиллерии, 260 орудий против 140, легким штурм не получился. Виктор в течение двух дней отбивался с ожесточенностью обреченного и лишь полное исчерпания возможностей к сопротивлению вынудило его в ночь с 25 на 26 октября покинуть город. Его остатки — целых строений после двух штурмов и одного пожара в течение трех месяцев тут почти не осталось.

Постоянно напирающий сзади Кутузов вынудил французов выдвинуться из Смоленска всей армией, иначе русские могли бы просто разгромить отдельные отряды интервентов по частям. Это привело к увеличению потерь от холода, поскольку бредущим иногда по колено в снегу солдатам в темное время суток было просто негде останавливаться на ночлег. При этом чуть ли не каждый день происходили коротки арьергардные стычки и русская кавалерия постоянно отхватывала от отступающих колонн по несколько сотен человек. Преследователи, конечно же, тоже несли немалые потери, но даже размен один к одному — а таким образом, учитывая обстоятельства, получалось отбиться далеко не каждый раз — обещал в ближайшее время привести к полному истреблению французской армии.

В этом мире тоже произошел бой под Красным. 27 октября на проходящий по дороге на Оршу корпус Богарне неожиданно с фланга, как снег на голову, свалился пятнадцатитысячный корпус Каменского 2-ого. Параллельный переход проселочными дорогами хоть и позволил Николаю Михайловичу опередить основные силы французов, но дался очень нелегко. В конце концов от мороза страдали не только интервенты, каждый километр марша в двадцатиградусный мороз стоил русскому отряду десятков отставших. Многие среди них ослабшие и обмороженные находили приют у местных крестьян, но не мало было и таких, кто так и остался на обочинах дорог, заплатив своей жизнью за скорость, необходимую для перехвата отступающих французов.

Поскольку, у Каменского было всего пятнадцать тысяч штыков, сражение получилось не столь драматичным, как в прошлый раз. Отрезать корпус Нея не удалось, да и в целом отступающей армии во главе с французским императором, хоть и ценой нескольких тысяч человек, удалось прорваться в Оршу, где его ждал Сен-Сир. На 2 ноября, даже с учетом войск, ждущих его в этом городе, армия Бонапарта едва-едва дотягивала до сорока тысяч.

Что касается меня, то я вместе с Кульневым и двадцатью пятью тысячами штыков, оставив в Витебске небольшой гарнизон из восьми тысяч человек, отправился по дороге в сторону Борисова на соединение с армией Тормасова. 28 октября Александр Петрович догнал Виктора у этого города на Березине и в тяжелом бою сумел отбросить его на восточный берег реки. Собственно, не исключено, что Виктор бы и не отступил — сражение получилось упорным, а западные предместья города несколько раз переходили из рук в руки, — однако именно наше приближение в востока, грозившее маршалу окружением, вынудило его бросить все, включая обоз и большую часть артиллерии, и спешно отступить по дороге на восток. На соединение с двигающейся навстречу «Великой армией».

Главой соединенной армии, имевшей суммарно около сорока тысяч штыков, стал генерал от кавалерии Тормасов, что мгновенно в лучшую сторону повлияло на страдающую до того дисциплину в корпусе Кульнева. Против командования Александра Петровича, имевшего старшинство в чине еще от первого года, никто ничего возразить не мог.

— Станем здесь, по берегу реки, — первым озвучил самое логичное предложение на собранном совете именно Тормасов. — Сожжем мост, перекроем все варианты переправы и посмотрим, что Бонапарт предпримет, имея на закорках подходящую первую армию. Лед на Березине еще тонкий, массовой переправы не выдержит. Одно-два пушечных ядра, и французам придется добираться до нашего берега вплавь.

— К тому времени, как Бонапарт подойдет может уже и крепче прихватить, — возразил Кульнев, который ратовал за то, чтобы идти навстречу Бонапарту и бить противника, так сказать «не отходя от кассы».

— Будет небольшая оттепель в ближайшие дни, — подал голос я. Тормасов с некоторым сомнением отнесся к моему присутствию при штабе армии, видя в этом деле как бы ущемление полноты своей генеральской власти, однако я сразу уверил его, что лезть в управление армией не собираюсь.

— Откуда вы знаете, ваше высочество? — Поинтересовался генерал от кавалерии. Пришлось только загадочно улыбнуться и покачать головой. Объяснять старому вояке, что вскоре «Березина» должна стать именем нарицательным во французском языке я не стал. Только попросил отправить конные команды для поиска возможных бродов вверх и вниз по реке. Хоть убей, но какой стороны от Борисова Наполеон будет устраивать демонстрацию, а с какой реально переправляться я не помнил совершенно. Благо у нас было в запасе дней пять до подхода основной армии французского императора чтобы хорошенько все в округе обшарить.

Для поиска возможных переправ привлекли местных и в итоге нашли относительно удобный брод верстах в пятнадцати к северу. Я надеялся, что это был именно тот, который нам нужен.

— Надо бы там засаду устроить, Александр Петрович, — с данными про место возможной переправы я обратился к Тормасову. Тот от идеи разделять войска был откровенно не в восторге.