Гости с Двины [авторский сборник]

Горожанка опять зубы явила:

— Враки, враки, враки! Ябеду сказывает и врёт!

А муж говорит:

— Не сбивай, со врак пошлин не берут.

Странница эта опять поёт:

—… Да… промыслову лодью погубила. И этой кручины мало, Этого горя недостало. Коль матери любы дети! Горожанка дитя не пожалела: Дитя своё заколола, Золовкино сголовье зарудила, Душегубством золовку уличила. И брат сестре казнь придумал: Без суда, без сыску, без управы Руки сестре изувечил, Навязал на локти младеня И выгонил сестру за ворота…

Горожанка схватила со стены ловецкое копьё да шибла в певицу. Муж копьё перехватил на лету, бросил в угол, а сам заплакал:

— Правда правда! И у нас то!

И опять стала тишина, только странница поёт:

—… Да… выгонил сестру за ворота. Побрела кровава, космата. Шла, пришла на край моря И к морю немая возопила. Смерти себе запросила. На море волны встали, Как лист земля затряслася… В море немая урвалася. Как сноп, её море носило И в сердце морском переновило: Была нема и увечна, Стала цела и здрава. Запели уста, заговорили, Руки младеня подхватили. В живой воде дитя заплавал, По-ребячьи дитятко заплакал… Дивны у моря угодья!.. Я бабой-старухой срядилась, К брату на праздник явилась.

Братанна платок-то сдёрнула да сажу стёрла. Больше слов не надо.

Брат сестру узнал, тут радость неудержимая. Упал сестре в ноги, целует ей руки, уста и очи, к сердцу жмёт своё детище. А Горожанка заскакала собакой да прянула в окно, только пыль свилась в след. Больше Горожанку здесь никто не видал. Да и кто её рад видеть!

И после этого быванья Брат с сестрой зажили в совете. Он в море пойдёт — простится, С моря придёт — доложится. А Братанна племянника хвалит. По головушке его гладит. Дивны у моря угодья! Слава сердцу морскому!

Гнев

В двинском устье, на острове Кег, стоял некогда двор Лихослава и брата его Гореслава.

На Лихослава пал гнев Студёного моря. По той памяти место, где был «двор Лихославль», до сих пор называется Гневашево. Лихослав был старший брат, Гореслав — младший. Под рукою батьки своего, мореходца, оба возросли в добром промысле. Остарев, отец надёжно отпускал сыновей к Новой Земле. Так же неубыточно правили они торг у себя на Двине. Лихослава и Гореслава одна матерь спородила, да не одной участью-таланом наградила.

Гореслав скажет:

— В морском ходу любо, а в мирском торгу люто!

Лихослав зубы ощерит:

— Нет! В торгу любо, а в море люто.

Отец нахмурится и скажет Лихославу:

— Хотя ты голова делу, но блюдись морскому гневу.

По смерти отца Лихослав отпихнул брата от лодейного кормила. Перешерстил всю лодейную службу, ни в чём не стал с дружиною спрашиваться:

— Я-де на ваше горланство добыл приказ!

И лодейная дружина не любила Лихослава, но боялась его.

Люди ближние и дальние говорили Гореславу:

— Что ты молчишь брату? Зачем ты знание своё морское кинул ему под ногу? Разделись с братом. Батько дом оставил на двоих.

Эти речи Лихослав знает и зубами скрипит.

— Ай, братец! Костью ты мне в горле встал.

Таким побытом[47] братья опять пришли на Новую Землю.

Добыли и ошкуя[48] и песца. Ждали попутных ветров, чтобы подняться на Русь. А Гореслав с товарищем ещё побежал, на остатках, по медвежьему следу. И в этот час с горы пала поветерь, пособная ходу в русскую сторону.

Закружились белые мухи: снег лепит глаза. Гореслав и дружинник кинулись к берегу — берег потерялся из виду. И бежать грубо: в камне одну ногу сломишь, другую выставишь; и мешкать нельзя: знают, что в лодье их ждут и клянут.

А старший брат видит, что в берегах непогода, и скаредного своего веселья скрыть не может: «Я с тобой сегодня, братец, учиню раздел! Ты сам за своей погибелью пошёл».

И Лихослав начал взывать к дружине:

— Сами видите, друзья, какое лихорадство учинил мой братец. Нароком он гулять отправился, чтобы меня здесь удержать да уморить. А что вы домой торопитесь, на это он плюёт и сморкает.

Дружина смутилась. Некоторые сдались на эти речи. Но которые бывали в здешних берегах, те говорят:

— Непогода пала вдруг. Это здесь в обычай. Заблудиться может всякий. Надо в рог трубить и ждать. А не выйдут, надобно идти искать.

Кормщик затрубил в рог.

Лихослав освирепел:

— Ребята, у них затеяно с Гореславом против нас! Не поддадимся нашим супостатам![49]

Доброчестные дружинники говорят:

— Господине, это ты затеял что-то. А мы без хитрости. По уставу надобно искать потерянных до последнего изможения.

Лихослав кричит:

— Не слушайте, ребята! Они хотят вас под зимовку подвести. По уставу я ответчик за дружину. Не дам вас погубить. Они и в рог-то трубят — свои воровские знаки подают… Эй, выбирайте якоря! Эй, вздымайте паруса! Бежим на Русь!

В лодье вопль, мятеж. А погода унялась. Над землёй, над морем выяснило. Гореслав с товарищем выбежали на берег и смотрят это буйство в лодье…

Лихослав управил лодью к морю, кормщик отымает управленье и воротит к берегу. Одни вздымают паруса, другие не дают.

Гореслав и закричал:

— Братцы, не оставьте нас! Доброхоты, не покиньте!

Лихослава этот крик будто с ног срезал: чаял, потеряется да околеет там, а он стоит как милый.

В злобе Лихослав забыл всю смуту в лодье. Он хватает лук и пускает в брата одну за другой три стрелы. Первая стрела, пущенная Лихославом в брата, утонула в море. Вторая жогнула Гореслава в голенище у бахил.[50] Третья стрела прошила рукавицу и ладонь, когда Гореслав в ужасе прикрыл глаза рукою.

Сказанье говорит, что, видя это злодеянье, оцепенели море и земля, окаменели люди в лодье. А Гореслав, добрый, кроткий, стал престрашен. Он грозно простёр окровавленные руки к морю и закричал с воплем крепким:

— Батюшко Океан, Студёное море! Сам и ныне рассуди меня с братом!

Будто гром, сгремел Океан в ответ Гореславу. Гнев учинил в море. Седой непомерный вал взвился над лодьей, подхватил Лихослава и унёс его в бездну.

Утолился гнев Студёного моря. Лодья опрямилась, и люди опамятовались. Дивно было дружине, что все они живы и целы.

Гореслав ждал их, сидя на камне, с перевязанной рукой. Дружинники, от мала до велика, сошли на берег, поклонились Гореславу в землю и сказали:

— Господине, ты видел суд праведного Моря. Теперь суди нас.

Гореслав встал, поклонился дружине тем же обычаем и сказал:

— Господо дружина! Все суды прошли, все суды кончились. А у меня с вами нету обиды.

С этой дружиной Гореслав и промышлял до старости. Дружина держала его в чести, а он их — в братстве.

Сказка о дивном гудочке[51]

У отца у матери был сынок Романушко и дочка Осьмуха. Романушко настолько кроток, его хоть в воду пошли. У Осьмухи глаза завидущие, руки загребущие. Вкруг деревни, сколько глазом окинь, всё мох, серебряный мох. Летом Романушко с сестрой ходят по ягоды. Берут ягодки синие, ягодки красные. Им матерь однажды говорит:

— Кто сегодня больше принесёт, тому опояска лазорева, атласна.

Ступают брат и сестра по белым тем оленьим путищам, берут ягодки синие, ягодки красные. Брателко всё в коробок да в коробок, сеструха всё в рот да в рот.

Полдень. Жарко, солнечно. У брателка ягод класть больше некуда. У сеструхи две ягодичины по коробу катаются, гремят. Ей и пала на ум думка. Она говорит:

— Брателко, солнце уж на обеднике. Привались ко мне, отдохни, я у тя буду головушку учасывать частым гребешком.

Романушко привалился к сестре на колени, и только у него глазки сошлись, она нанесла нож…

Не пуховую постель брату постилала, не атласным одеяльцем укрывала, положила брателка в болотную жемь,[52] заокутала оленьим белым мохом.

Домой прибежала, братневы ягодки явила.

— Вот вам ягодки синие, ягодки красные, пожалуйте мне-ка поясок лазоревый, атласный.

— А Романушко где-ка?!

— Не слушался, убежал, лесной царь его увёл.

Романушка заискали, в колоколы зазвонили. Романушко не услышал, на зов колокольный не вышел, только стала над ним расти на болотце тонка рябина кудревата.

Ходят по Руси скоморохи, утешают людей песнями да баснями, гудками да волынками. Идут по болотцу, где Романушко лежит, увидели рябинку, высекли тесинку. Сделали гудок с погудалом. Не успели погудальце на гудок наложить, из гудка голосок родился и запел:

— Скоморохи, потихоньку, Весёлые, полегоньку… Зла меня сестрица убила, В белый меня мох положила За ягодки за красны, За поясок за атласный.

Скоморохи говорят:

— Эко, государи, диво какое! Гудок-от человеческим языком выговариват.

Вот идут скоморохи по дороге, да в ту деревню, где Романушкин-то дом.

— Государь хозяин, пусти весёлых людей ночь переночевать.

— Государи скоморохи, здесь не до веселья, сын потерялся. Ушёл по ягоды — не воротился.

Скоморох Вавило говорит:

— Возьми-ко, хозяин, погудальце. Не расскажет ли тебе гудок какого дива.

Не поспел отец погудальце на гудок наложить, запел из гудочка попечальный Романушкин голосок:

— Тятенька, потихоньку, Миленькой, полегоньку… Зла меня сестрица убила, В белый меня мох положила За ягодки за красны, За поясок за атласный.

Мать-то услыхала:

— Дайте мне, дайте гудок-от!

Не поспела матерь погудальце на гудок наложить, запел с гудочка попечальный Романушкин голосок:

— Маменька, потихоньку, Родненька, полегоньку… Зла меня сестрица убила, В белый меня мох положила За ягодки за красны, За поясок за атласный.

Не кипарисны деревца пошаталися, не изюмны ягодки посыпались, отец с матерью заплакали. Сошлась родня вся, порода.[53] Собрались порядовные соседи.[54] Девку Осьмуху имают и на суд перед собою ставят.

— Ha-ко ты играй!

Не поспела Осьмуха погудальце на гудок наложить, запел гудочек тонко, и грозно, и жалобно:

— Сестрица, потихоньку, Родненька, полегоньку… Ты меня убила, В белый мох положила За ягодки за красны, За поясок за атласный.

Осьмуха сшибла от себя погудальце.

Скоморох Вавило погудальце перехватил и стегнул Осьмуху крест-накрест. Она и перекинулась сорокой; прострекотала три раза и слетела в тёмный лес.

Скоморохи поводят народ и родителей на болотце, где шумит над Романушком тонка рябина кудревата. Скоморохи отымают белый мох. Родители видят своё детище, мрут душой и телом. Скоморохи говорят: