Хвалил ли, бранил ли Анкудинов своих подручных, проходящие люди всегда остановятся и слушают серьёзно.
Помню упрёки, с которыми Анкудинов обращался к одному сонливому пареньку:
— Лёжа добра не добыть, лиха не избыть, сладкого куса не есть, красной одёжи не носить.
Молодёжь рада бывала, когда шкипером на судно назначался Анкудинов.
В свободный час Анкудинов сидит у середовой мачты и шьёт что-нибудь кожаное. На нём вязаная чёрная с белым узором рубаха, голенища у сапог стянуты серебряными пряжками. Седую бороду треплет лёгкий ветерок. Ребята-юнги усядутся вокруг старика.
Мерным древним напевом Анкудинов начинает сказывать былину:
— Не грозная туча накатилася, Ударили на Русь злые вороги. Города и сёла огнём сожгли, Мужей и жён во полон свели… Мимо нас стороной проходит встречное судно. Шкипер Анкудинов берёт корабельный рог-рупор и звонко кричит:
— Путём-дорогой здравствуйте, государи!
Шкипер встречного судна спрашивает:
— Далече ли путь держите, государи?
Анкудинов отвечает:
— От Архангельского города к датским берегам.
И встречное судёнышко потеряется в морских далях, как чайка, блеснув парусами.
И опять только ветер свистит в парусах да звучит размеренный напев былины:
— А и ехал Илья путями дальними. Наехал три дороженьки нехоженых. На росстани[13] Алатырь — бел горюч камень, На камени три подписи подписаны: Прямо ехать — убиту быть, Вправо поедешь — богату быть, Влево ехать — женату быть. Тут Илья призадумался: — Не поеду я дорогой, где богату быть, Богатство мне, старому, ненадобно. Не поеду дорогой, где женату быть, Жениться мне, старому, не к чему. А поеду я дорогой, где убиту быть, Любопытствую увидеть, как меня убивать будут. — А и едет Илья прямой дорогою. По дороге накрыла ночка тёмная. Добрый конь идёт, не спотыкается; Что по сбруе у коня камни-яхонты,[14] На дорогу светят, как фонарики. Подводит дорога к лесу к чёрному. В том лесу застава зла, разбойничья, На дубах сидят разбойники, как вороны, Под корнями караулят, будто ястребы. Разбойники Илью заприметили, Со высоких дубов стали прядати,[15] Из-под дубова коренья завыскакивали, На Илью они стаями насунулись, Ладят богатыря с коня снести. От седла Илья отхватывает палицу, А и весу в этой палице девяносто пуд. Вздымет, вздымет палицу выше могутных плеч, Ударит палицей впереди себя, Отмахнёт, отмахнёт созади себя, Вправо и влево стал нахаживать, Разбойницкую силу стал настёгивать. Что тут визгу, что тут писку, что тут скрежету!.. Валятся разбойники увалами,[16] Увалами ложатся, перевалами. Не осталося в живых ни единого. А и эта ночь кромешная скороталася, Утренние зори зарумянились, Над зорями облака закудрявились. Снимал Илья с головушки свой златой шелом, На все стороны стал Илья отслушивать… Тишина, тишина безглагольная. Только слышно, край дороги ручеёк журчит. На лету птичка утренняя посвистывает, На болоте сера утица покрякивает… Конечно, устное сказыванье пышным цветом цвело и в домашней обстановке. Люди морского сословия ходили друг к другу в гости целыми семьями. Молодёжь опять не даёт покоя Анкудинову:
— Дедушка, расскажи что-нибудь.
Старик иное и зацеремонится:
— Стар стал, наговорился сказок. А смолоду на полатях запою — под окнами хоровод заходит. Артели в море пойдут — мужики из-за меня плахами[17] лупятся. За песни да за басни мне с восемнадцати годов имя было с отчеством. На промысле никакой работы задеть не давали. Кушанье с поварни, дрова с топора — знай пой да говори. Вечером промышленники в избу соберутся — я сказываю. Вечера не хватит — ночи прихватим. Дале один по одному засыпать начнут. Я спрошу:
— Спите, государи?
— Не спим, живём. Дале говори…
Рассказы свои Анкудинов начинал прибауткой: «С ворона не спою, а с чижа споётся».
И заканчивал: «Некому петь, что не курам; некому говорить, что не нам».
Любовь сильнее смерти
у Студёного моря, в богатой Двинской земле, жили два друга юных, два брата названых. Кирик да Олёша. И была у них дружба милая и любовь заединая.
Столь крепко братья названые друг друга любили — секли стрелою руку, кровь точили в землю и в море. Мать Сыру землю и Синее море призывали во свидетели. Кирик да Олёша — они одной водою умывались, одним полотенцем утирались, с одного блюда хлебы кушали, одну думу думали, один совет советали, — очи в очи, уста в уста.
Отцы их по любови морского лодьею[18] владели и детям то же заповедали. Кирик, старший, стал покрут[19] обряжать, на промысел ходить, а Олёша прилежал корабельному строению.
Пришло время, и обоим пала на ум одна и та же дева Моряшка. И дева Моряшка с обоими играет, от обоих гостинцы берёт. Перестали названые братья друг другу в очи глядеть.
В месяце феврале промышленники в море уходят на звериные ловы. Срядился Кирик с покрутом, а сам думает: «Останется дома Олёша, его Моряшка опутает». Он говорит брату:
— Олёшенька, у нас клятва положена друг друга слушати: сряжайся на промысел!
Олёша поперёк слова не молвил, живо справился. Якоря выкатали, паруса открыли… Праматерь морская — попутная поветерь[20] — была до Кирика милостива. День да ночь — и Звериный остров в глазах. Круг острова лёд. На льдинах тюленьи полёжки. Соступились мужи-двиняне со зверем, учали бить.
Богато зверя упромыслили. Освежевали, стали сальное шкурьё в гору волочить. На море уже стемнело, и снег пошёл. А Олёша далеко от берега забежал. Со льдины на льдину прядает, знай копьё звенит, головы зверины долу клонятся. Задор овладел.
Старый кормщик и обеспокоился:
— Олёша далеко ушёл. Море на часу вздохнёт, вечерняя вода тороса от берега понесёт…
Побежал по Олёшу Кирик. Бежит по Олёшу, ладит его окликать, да и вздумал в своей-то голове: «Олёшу море возьмёт, девка Моряшка моя будет». И снова крикнуть хочет, и опять молчит: окаменила сердце женская любовь. И тут ветер с горы ударил. Льдина зашевелилась, заворотилась, уладилась шествовать в море, час её пробил.
И слышит Кирик вопль Олёшин:
— Кирик, погибаю! Вспомни дружбу-то милую и любовь заединую!..
Дрогнул Кирик, прибежал в стан:
— Мужики-двиняне, Олёша в относ попал!
Выбежали мужики. Просторно на море. Только взводень[21] рыдает… Унесла Олёшу вечерняя вода.
Того же лета женился Кирик. Моряшка в бабах — как лодья соловецкая под парусом: расписана, разрисована. А у мужа радость потерялась: Олёшу зажалел.
Заказал Кирик бабам править по брате плачную причеть,[22] а всё места не может прибрать.[23]
В тёмную осеннюю ночь вышел Кирик на гору, на глядень[24] морской, пал на песок, простонал:
— Ах, Олёша, Олёшенька!..
И тотчас ему с моря голос Олёшин донесло:
— Кирик! Вспомни дружбу-то милую и любовь заединую!
В тоске лютой, неутолимой прянул Кирик с вершины вниз на острые камни, сам горько взвопил:
— Мать-земля, меня упокой!
И будто кто его на ноги поставил. А земля провещилась:[25]
— Живи, сыне! Взыщи брата: вы клятву творили, кровь точили, меня, Сыру землю, зарудили![26]
По исходе зимы, вместе с птицами, облетела поморье весть, что варяги-разбойники идут кораблём на Двину, а тулятся[27] за льдиной, ожидают ухода поморов на промысел. Таков у них был собацкий обычай: нападать на деревню, когда дома одни жёны и дети.
И по этим вестям двиняне медлили с промыслом. Идёт разливная весна, а лодейки пустуют. Тогда отобралась дружина удалой молодёжи:
— Не станем сидеть, как гнус в подполье! Варяги придут или нет, а время терять непригоже!
Старики рассудили:
— Нам наших сынов, ушкуйных голов[28] не уговорить и не постановить. Пущай разгуляются. А мы, бородатые, здесь ополчимся навстречу незваным гостям.
Тогда невесты и матери припадают к Кирику с воплем:
— Господине, ты поведи молодых на звериные ловы! Тебе за обычай.
Кирик тому делу рад: сидячи на берегу, изнемог в тосках по Олёше. Жена на него зубами скрипит:
— Чужих ребят печалуешь, а о своём доме нету печали!
Мужская сряда недолгая. На рассвете кричала гагара, плакали жёнки. Дружина взошла на корабль. У каждого лук со стрелами, копьё и оскорд — булатный топор. Кирик благословил путь. Отворили парусы, и пособная поветерь — праматерь морская — скорополучно направила путь.
Не доведя до Звериного острова, прабаба-поветерь заспорила с внуками — встречными ветерками. Зашумела волна. А молодая дружина доверчиво спит. Кирик сам у руля. И была назавтра Олёше година.
Студёное море на волнах стоит, по крутому взводню корабль летит. И Кирик запел:
— Гандвик[29]-отец, Морская пучина, Возьми мою Тоску и кручину! В том часе покрыла волну чёрная тень варяжской лодки. И варяги кричат из тумана: [3]
— Куры фра? Куры фра?[30]
Кирик струбил в корабельный рог грозно и жалобно. Дружина прянула на ноги. И тянут лук крепко, и стреляют метко. Поют стрелы, гремят долгомерные[31] копья. Кирик забыл тоску и отдал сердце в руки веселью. Зовёт, величает дружину:
— Мужи-двиняне, не пустим варягов на Русь! Побьёмся! Потешим сердца!
Корабли сошлись борт о борт, и двиняне, как взводень морской, опрокинулись в варяжское судно. Песню радости поёт Кириково сердце. Блестит булатный оскорд. Как добрый косец траву, косит Кирик вражеские головы…
Но при последнем издыхании варяжский воевода пустил Кирику в сердце стрелу…
Красное солнце идёт к закату, варяжское трупьё плывёт к западу. Сколько двиняне празднуют о победе, о богатой добыче, друга столько тужат о Кирике. Он лежит со смертной стрелою в груди, весел и тих. На вечерней воде стал прощаться с дружиной:.
— Поспешайте на Русь, на Двину, с победною вестью. Оставьте меня и варяжское судно в благодарную жертву Студёному морю.
И дружина, затеплив по бортам жертвенной лодьи воскояровы свечи, с прощальною песней на своём корабле убежала на Русь.
В полночь вздохнуло море, затрепетало пламя свечей, послышался крик гусиный и голос Олёшин:
— Здрав буди, Кирик, брате и господине!
Ликует Кирик о смертном видении:
— Олёшенька, ты ли нарушил смертны оковы? Как восстал ты от вечного сна?
Снова пронзительно вскричали гуси, затрепетали жертвенные огни, прозвенел Олёшин голос:
— Я по тебя пришёл. Сильнее смерти дружная любовь.
Две тяжкие слезы выронил Кирик.
— Люто мне, люто! Я нарушил величество нашей любви…
В третий раз гуси вскричали, как трубы сгремели, колыхнулось пламя жертвенных свечей, и Кирик увидел названого брата. Глядят очи в очи, устами к устам. И голос Олёшин что весенний ручей и свирель:
— Кирик! Подвигом ратным стёрта твоя вина перед братом. Мы с тобой поплывём в светлый путь, в Гусиную белую землю. Там играют вечные сполохи, туда прилетают легкокрылые гуси беседовать с храбрыми. Там немолчно рокочут победные гусли, похваляя героев…
Завязалась праматерь морская — поветерь и взяла под крыло варяжский кораблик, где Кирик навек позабыл печаль и тоску человеческую…
О былина, о песня, веселье поморское! Проходят века, а Двинская земля поёт, поминает под гусли Олёшу и Кирика.
Смерть не всё возьмёт — только своё возьмёт.
Братанна
Гандвик — Студёное море, Светлое, печальное раздолье, Солнышко в море уходит, Вечерняя заря догорает. Маменька помирает, Сына и дочь благословляет: — Ухожу к заре подвосточной, Ухожу к звезде полуночной. Се тебе, милому сыну, Промысел морской оставляю, Отецкой лодьей благословляю. Где руки отцовы трудились, Туда и тебе, сыну, ходити. Сестра тебе в материно место, Вратанна в доме хозяйка… Мир тебе, доченька родная, Речь у тебя не людская, Поживите, деточки, в совете. А кто совет ваш нарушит, Кляну того морем и землёю! Земля на того и море! Услышь меня, синее море! Поблюди моего милого сына, Подроди[32] немую Братанну! — И солнышко закатилось, Вечерняя звезда восходила, Маткины очи затворила. И днём поют попы-дьяки, Ночью брат с сестрой плачут. После этого быванья[33] Брат с сестрой зажили в совете. Он в море пойдёт — простится, С промысла придёт — доложится, И брата Братанна хвалит, По головушке его гладит. Только речь у ней не постатейна,[34] Говоря[35] у Братанны непонятна. А брата, как мать, жалеет, День и ночь по дому радеет. После этого быванья Возрастные годы приходят. Тут брат сестру не спросился, Молодой женой оженился. Глаза у ней с поволокой, Роток у ней с позевотой. Молодая жена Горожанка Немую золовку[36] невзлюбила. Остуду в семье заводила. Гарчит,[37] что лихая собака: — Ахти, безголосая рыба, Ахти, камбала криворота, Оборотень деревенский, За что тебе ключи и пояс? Я тебя, дуры, не меньше! Тебе надо мной не смеяться! В зимнюю безвременную пору Грубость Горожанка согрубила: Лодейные паруса сгноила, Амбарному гнусу стравила, — Подвела на немую Братанну. И брат на сестру в кручине, А жену от брани унимает: — Не твоё дело, жена Горожанка, Парусы — материны статки,[38] Не твои, не мои нажитки! Лютая зима окротеет,[39] Перед красным летечком смирится, А людской-то злобе краю нету. Злая жена Горожанка В погодливо время, в распуту, В глухую, безлюдную ночку У Братанны ключи отвязала, К лодейному прибегищу[40] сходила, Причальные цепи отомкнула. Тут великая невзгода учинилась: Лодью водой повернуло, Заторными льдами зажало, Якори рвало самосильно. Беда на Братанну упала — Подвела на неё Горожанка Воровским своим поклёпом и подмётом. И брат на сестру опалился, Тяжко на Братанну оскорбился. Перестал с сестрой говорити, К столу сестры не стал звати. Не так-то жили при матке, За одним столом, в одном хлебе… После этого быванья Горожанка на Братанну, как пёс, гарчит, А Братанна, как стена, молчит, Знай горькие слёзы проливает, Их правой ногою заступает, Чтобы не было брату укоризны. И в ту пору, в то время Горожанка младеня породила, А злобы своей не отложила. Коль матери любы дети! Горожанка и о том не умилилась, Пуще на злобу устремилась. О празднике было о вешнем, Недельный день осветился, С промыслу хозяин воротился, Дома у ворот поколотился. Брата сестра услыхала, Поскорёшеньку отворяла, На шею желанному напала, Птичкой воронкой кричала, Кукушицей куковала. И брат на сестру умилился, Что камень от сердца откатился. Недолга немая беседа. Горожанка в окно усмотрела, Пуще лютой змеи освирепела, Что ровня она бешеной собаке; Душегубное дело учинила: Младеня из зыбки схватила, Золовкиным ножом заколола, Шибла[41] золовке на постелю. Выбежала к мужу космата, В ногах закаталась безобразно: — Увы тебе! Люто, люто! Сестра твоя лиходейка[42] Убила нашего младеня! И отец видит страшное дело. Затрясся, кабыть[43] от морозу, Пришла на него озноба люта: Сгорстал сестру за руки, Ей руки отсек по запястья. Повисли ручки, как рукавички. Этого страху мало, Этой смерти недостало,— Своего убитого младеня Брат сестре навязал на локти, Выгонил сестру за ворота. И почто с кручины смерть не придет, С печали душу не вынет! Боса, кровава, космата, Без памяти Братанна ступает, Светлого деничка не видит, Не путём бредёт, не дорогой — Чёрным лесом дремучим, Белым мохом зыбучим. Уж некуда Братание деваться,— Ей бы заживо в землю закопаться! Кабы мать-то земля расступилась, Она живая бы в землю схоронилась. И тут как свет осветило. Как на волю двери отворило: Возвеличилось отеческое море От запада до востока! Тут волны, как белые кони, Тут шум, как конское ржанье. К камню Братанна припадает, К морю кричит и рыдает: — Батюшко море, кормилец, Матка у нас помирала, Морю нас поручала! Батюшко синее море, С тобою живу, помираю, В лютый день припадаю! Услышь меня, синее море: Нет на земле упокоя, Некуда деться от злобы! — В камень немая припадает, В море младеня простирает. Море убогую слышит, Море убогую видит. Страшно стало у моря: Гром, и облак, и сумрак, Трубные звуки, и буря! В бурях гора затряслася, В море Братанна урвалася. И море Братанну подхватило, В бездонных пучинах огрузило. Ещё речью море говорило: — Кто с морем в любви и совете, Кому на земле управы нету, Тому от моря управа. Пригожается сердце морское Ко всякой человеческой скорби! И в ту пору, во то время Диво славно и ужасно: Пала Братанна в море, Рученьки мёртвы висели, Пала с мёртвым младенем. Пала нема, полумёртва,— Встала цела и здрава. Волнами её подхватило, В сердце морском переновило: С костью кость сошлася, С жилой жила свилася. Дивны у моря угодья![44] Руки целы и здравы. Живой воды немая поглотила, Запела и заговорила. Выговаривает светло и внятно, Поёт постатейно[45] и красно: — Мир тебе, синее море! Слава морю до веку! — А море, как лев, рыкает, С младенем, как мать, играет. И ожил дитя, засмеялся, По-ребячьи в волнах заплескался. Вышла Братанна из моря, Как ново на свет родилась. Она славу морю припевает, На руках-то младенец играет. Слава синему морю. Мир тебе, сердце морское! После этого быванья Брата сестра вспомянула: Птичка бы я была, воронка, Домой бы я полетела, На окошечке бы посидела, Брата бы я поглядела! 
Дойду я до братнева дома, Покажусь вдовой-побирухой, По речам меня не признати, По рукам на меня не подумать: Я ушла безъязыка, безрука. — По-вдовьи Братанна повязалась. Опоясалась по-старушьи, Младенца в пазуху склала. Сажей лицо замарала. Солнце пришло на запад. Белый день на закате. К дому Братанна подходит. В доме песня и плясня. Говорит Братанна кухарке: — Здравствуешь, тётенька-голубка! Всё ли у вас по-здорову? Что у вас за пир, за веселье? — Статны и внятны вопросы, Сладки и светлы разговоры, И кухарка Братанну не узнала. — Здравствуй и ты, сиротинка! А пляшет и поёт Горожанка, Этому дому лиходейка. Брата с сестрой разлучила. Нашу хозяюшку сгубила. Ишь, собака, скачет да смеётся, А ей золовкина слеза отольётся! Уж Братанна ей не внимает, Она в горницу гостину доступает. Гости сидят за столами, За яствами, за питьями. Горожанка перед ними дробно ходит. Золотым перстнем прищёлкнет, Серебряным каблуком притопнет. А хозяин выше всех посажен, Пуще всех хозяин печален: Без сестры у него пиру нету. А сестра стоит, поклоны правит: — Здравствуйте, хозяин с хозяйкой! — Горожанка Братанну не признала: — Уваливай, нищая коробка! Здесь не монастырь, не поминки: Господские песни да пляски! Отвечает странница хозяйке: — Тут-то меня и надо! Я песни петь разумею. Былинами душу питаю.— Не туча с дождём прошумела, Хозяин в углу отозвался: — Садись-ка, тётка, на лавку, Сказывай старину-былину, Разгони мою тоску-кручину! — В горнице говоря замолчала, Странница младеня закачала, Запела сама, заговорила: — Маменька помирала, Сына да дочь благословляла: «Живите, деточки, в совете, Сестра, обихаживай брата, Будь ему в материно место. Брателко, не обидь сестрицы. К морю пойдёшь — простися, С моря придёшь — доложися. Клятвою вас заклинаю, Во свидетели море призываю». Тут вечерняя звезда восходила, Маткины очи затворила. И брат с сестрой зажили советно, Однодумно они, однолично. А сестра говорить не умела, А горазда на всякое дело. После этого быванья Брат сестры не спросился, Молодой женой оженился. Молода жена Горожанка Немую золовку невзлюбила, Что дом приказан золовке, А молодка у ней под началом. Стало всё не в честь да не в радость, Всё не в доброе слово. Лихорадство[46] Горожанка учинила: Лодейные парусы сгноила, Подвела под немую золовку… Горожанка сделалась в лице переменна:
— Врака, врака, врака всё!
А брат слушает, дивится, а сам на сестру не подумал, что ушла нема и увечна; эта цела и здрава, в речах сладка и успешна.
А странница сидит, как свеча горит, Слово говорит, что рублём дарит: —… Да… парусы в зиму сгноила. И этой напасти мало, Этой беды недостало. Молодая жена Горожанка Мужневых трудов не пощадила, Промысловую лодью погубила, Подвела на немую золовку Ябедой, поклёпом и подмётом…
