Контрольно-следовая полоса
Где иглы ограненных погранзнаков, Где шорох настороженных шагов, Лежит она меж двух гербов и флагов, Как трещина меж двух материков. Кругом трава, зернистая от влаги, — Такая нынче щедрая роса, Степной туман окутал буераки, И облака, как древние варяги, Плывут, соединяя полюса. Контрольно-следовая полоса… И снова все до боли несомненно, Едва на той, притихшей стороне, В пяти шагах, сползая вдоль шинели, Блеснет затвор, И, словно на мишени, Тяжелый взгляд задержится на мне. Японское кладбище в Ангрене[1]
Триста каменных плит. Белый зной и немного мистерии: Здесь, в Ангрене, — Хоккайдо, Триста плит, как секретных досье. Почему они здесь, Уроженцы восточной империи? Разве мало им там Восходящего солнца для всех? А японская мать? Не досветит бумажным фонариком До родных, зацелованных. Насмерть обугленных глаз. Некто Йото Судзи, Он ведь тоже когда-то был маленьким, Он не знал, как смертельно опасно Обкрадывать нас. Он понять не успел, Постигая премудрость обмоток, Как убили его. И покуда не пуля в живот, Он еще уставал, Он еще убивал, как работал, Поощряемый свыше За то, Что давно уже мертв. Триста каменных плит, Капля горя в людском общежитии. Как там память о них, В их заморской людской пестроте? Вот убийца стоит, Перед прошлым склонившись почтительно… Вот бумажный фонарик Скорбит на вечерней воде… СТАНИСЛАВ СЛЕПЕНКОВ
Дорога памяти
(из поэмы)
1 За краем завода, За тыном наклонным Раскинулся вольно рябиновый куст. Пробитая пешим, Торенная конным Брала здесь начало тропа в Златоуст. И доброй порой, И порою военной По этой дороге вдоль светлой реки К очам государевым Ковки отменной Железо из Сатки везли мужики. Была в том железе мужицкая сила, Мужицкая кровь И мужицкая боль. Железо из Сатки в судьбе Измаила Сыграло свою, не последнюю роль. 2 Здесь веснами бродят зеленые ветры, Зимою раскинута белая шаль. Все так же дорогой бегут километры В любезную сердцу уральскую даль. В зеленом раздолье не часты селенья, Пронзительна в зной глубина родников. Прошли по дороге седой поколенья Суровых и добрых моих земляков. Теперь вот и я — Беззаботный и вольный — Качу в половодие солнечных трав Без всякой усталости, Нуди мозольной — Владелец колес И водительских прав. Шуршат по щебенке упругие шины, Целует заря ветровое стекло. Немало сквозь доброе сердце машины Крутых километров уже протекло. Меня обгоняет блестящая «Волга». Дорога утрами почти что пуста… Эх, сбросил бы дедушка, Хоть ненадолго, Могильную землю и тяжесть креста! Мы с ним покатили бы в сизые горы На наш звонкотравый последний покос, Опять бы вели у костра разговоры В задумчивом царстве закатов и рос. Потом бы вернулись к покатому полю, Где бруствер опавший, Как сабельный след, Где прадеды наши свободную долю Пытались добыть до скончания лет. О памятных датах мы знаем не много, А надо бы прошлым всегда дорожить… У старого бруствера бдительно-строго Меня на дороге ГАИ сторожит. Дежурный — пацан, А поди ж ты — с усами! И властен не в меру, И важен, И строг. Да вы не однажды встречались и сами С владыкой больших скоростей и дорог. Постой, лейтенант! Не оглядывай строго, Душевно яви человеческий такт. У нас под ногами не просто дорога, А что ни на есть — исторический факт. Лежит под ногами забытое поле Без памяти в камне, Без всяких имен. Ты слышишь: Береза шепнула о воле, О радостном взлете крестьянских знамен! 3 Начало июня. Рассвет. Над речушкой Еще не повисла дорожная пыль. Солдат отставной суетился у пушки, И правил затравку, И дул на фитиль. Работные Сатки вчера Пугачеву Семь пушек с припасом прислали в поклон. Пришли углежоги по вольному слову И стали на флангах в надежный заслон. …Два века прошло, Но готов на колени Я встать перед тенью бунтарских знамен. Дорога на поле — Как нерв поколений, Как связь неразрывная разных времен. 4 Пылил по дороге июль медоносный, Глаза разъедал обжигающий пот. Под знаменем красным, Под грохот колесный Победу трубил девятнадцатый год. Все было в ту пору понятным и ясным На ровном пролете четвертой версты: Колчаковцы — вроссыпь под натиском красным, Спасаясь от сабель, Ломились в кусты. Развернуто лава текла вдоль дороги, Как будто весной очистительный пал. И помнилось деду: Под конские ноги Парнишка, ужаленный пулей, упал. Погасла без времени молния шашки. Из сердца плеснулся кровавый огонь. И только печально качались ромашки. Испуганно ржал растерявшийся конь. Ушли эскадроны, Налитые местью, А саткинцы в искренней скорби людской Убитого парня с заслуженной честью Потом унесли на погост городской… Вот так, лейтенант. По делам проезжая, Здесь шапку мой дед непременно снимал: Ведь память о павших здесь Нам не чужая, Хоть факт для России до скромного мал. Собрать бы нам все, Что здесь было, По зернам, Беречь, словно радость И словно тоску… И вы, лейтенант, Не считайте зазорным, На пост становясь, Руку кинуть к виску! Без добрых эмоций, Ударив по «газу», Летим по истории. Густо пыля, Забыв про сердечность, Не вспомнив ни разу. Что полита кровью под нами земля. Водитель, Прерви на минуту движенье! Оставь ненадолго машинный уют: Постой, помолчи, окажи уваженье, Послушай, Что ветры о прошлом поют. Ведь память о павших для нас не чужая. Пусть факт для России до скромного мал, Я помню: По разным делам проезжая. Здесь шапку мой дед непременно снимал! ПАВЕЛ ОСТАНИН
Осень
Мы идем по примолкшей долине, сухотравье стеклянно шуршит, переклик журавлиного клина как набат для ранимой души. Годы грузом ложатся на плечи, тяжело ли, легко ли — неси, и никто в этом мире не вечен, хоть у вечного неба спроси. Дорогая, печалиться рано, верить с болью в печальные сны, пахнут травы увядшие пряно, умирают цветы до весны. Ничего, что седины кудлаты — ветром времени так взметены! Мы с тобой комсомольцы тридцатых и солдаты великой войны. Земляки
По преданьям стариковским, наше древнее село от неробких ермаковских поселян еще пошло. А откуда их примчало, — не записывал никто, спросишь, — в шутку отвечают: — Знает дедушка Пыхто. Той родней гордился каждый, И от дедушки того — на пять тысяч сельских граждан три фамилии всего. Имена от дедов к внукам замыкали скорый круг, не менялись даже буквы, а менялись, так не вдруг. В каждом доме по Ивану, а в которых и по два, разберись тут без прозваний, — закружится голова. Даже Павлов, разобраться и учесть по номерам, — как Людовиков, немало наберется по дворам. Прав был дядя мой Василий, дед говаривал не зря: можно жить и без фамилий, без прозваний жить нельзя. Без прошения, без просьбы окрестят тебя хитро, ничего нет метче прозвищ — сразу видно все нутро. Прикипит то слово насмерть, не стереть и не сорвать, вот тебе и сельский паспорт — ни менять, ни продлевать. Букварь
В какой-то год, не очень хлебный, чтоб жить не так, как жили встарь, мой дед почувствовал потребность купить мне старенький букварь. В душе испытывая муку, сменив калач, как вещь, на вещь, сказал: «Купил тебе науку, а ты того… денек не ешь». Мы трудно жили в малолетстве в полуустроенной стране, зато уж твердо знали с детства: букварь и хлеб — в одной цене. Первый раз убит он был под Брестом…
Я убит подо Ржевом…
А. Твардовский Первый раз убит он был под Брестом, а второй — под самою Москвой. Похоронки сразу обе вместе За Иваном вслед пришли домой. Получив, сказал своим сынишкам: — Хорошо, что я не опоздал на своих скрипучих костылишках, а бумаги эти обогнал. Все успели вволю надивиться — радостные всхлипы, бабий вой: две солдатских смерти на божнице, под божницей сам солдат живой. А живому жить и дальше надо (горько быть для близких лишним ртом), подновить навесы и ограду, огород подправить над прудом. На колхозных считанных краюшках, зло ополовиненных войной, три внучонка — маленьких Ванюшки — вырастали за его спиной. На кривой судьбину не объедешь — вспоминал прошедшие бои, вынимал по праздникам Победы документы смертные свои. Верно все: о смерти и отваге, каждый прав был в том, что написал. Только нету ни в одной бумаге, что солдат два раза воскресал. Саша Ерохин
Ерохин Саша умер, десантник-фаталист, наводчик первый «нумер», заядлый гармонист. В восьмом его десанте, в бою за город Керчь, контузило сержанта, да лучше б мертвым лечь. В бреду потом метался в восьми госпиталях — в мозгу жила, взрывалась горячая земля. Пришел домой по чистой и жил в своей избе, слушок прошел речистый, что парень не в себе. А он, чего же лучше, не знал, что слух о нем, лечил больную душу гармошкой и вином. Писал девчатам письма и в прозе, и в стихах, ходил веселый, с мыслью, что ходит в женихах. Вот так, ни с кем не споря, довольное вполне, ходило рядом горе с гармошкой на ремне. ИВАН КАРТОПОЛОВ
Оставшимся на линии огня…
Оставшимся на линии огня Моим однополчанам — Комсомольцам — Ни слова не услышать от меня, Живого и обласканного Солнцем. Не тронул Буйный времени поток Ту высоту, Что воины не сдали, Их распоследний воздуха глоток Был с привкусом Степной полынной гари. Захватчиков С родной земли гоня. Они свое исполнили, как надо, Но у меня ни ночи нет, ни дня, Чтоб в память Не врывалась канонада. Под ливнем пулеметных трасс…
Под ливнем пулеметных трасс Легли фронтовики, Над их могилами не раз Весна плела венки. Пусть кое-кто твердит одно. Усмешки не тая: Мол, это было так давно, Зачем же грусть твоя? А у меня в душе не грусть, Бывает, — что ни ночь, — Я через годы сердцем рвусь Товарищам помочь.
Каска
Сколько раз По каске грохал град, Грохал град Осколочный, свинцовый, Сколько раз Кричали мне: — Ну брат, Сталевар, видать, Был образцовый! — Вмятин-то, Царапин-то на ней! Как ты умудряешься Быть целым?.. Каску нахлобучив Поплотней, Молча я склонялся Над прицелом. Каска на себя Брала удар. Что еще меня могло Спасти бы? Где он, Неизвестный сталевар? Как ему сказать Мое спасибо? Сыну
Опять разметалась вьюга По памятным мне местам… Я дал тебе имя друга, Который был тоже там, Где солнце в чаду мерцало, Как будто в кошмарном сне, Где птиц и зверей не стало И лес погибал в огне. Я видел и кровь, и трупы, И злобу в прищуре глаз, И если б не он, не друг бы, — Мне было б страшней в сто раз. Сугроб наметает вьюга На холмик в глуши степной. …Я дал тебе имя друга И верю, что друг — со мной. ВЛАДИМИР ГЛЫБОВСКИЙ
Говорят, что как надо…
Говорят, что как надо Мы не жили сполна: То война, то блокада, То другая война. И опять нет покоя, Дела — только держись! Ну, а что же такое Настоящая жизнь? Будем строить и мерзнуть На высотных ветрах, На Магнитке на звездной Водрузим алый флаг. Мы в своем государстве Правим властью своей, Мы — рабочих династий, Большевистских кровей. Срез земли
Сердитый трактор тарахтит с утра. Срезая землю теплыми ломтями… Сопрелыми веками тихо тянет. Где был бугор, — там нет уже бугра. Так с каждым днем ровнее наш уют, Сползают с гор бревенчатые волны, По закоулкам рухлядью плывут. С горы видней, куда лететь копью, С горы слышнее пугачевский посвист. Укроют скалы меченых и босых, Не выдадут людскому воронью. …За пластом пласт. Старей, еще старей. Да полноте, дались мне эти кручи! Но слышу за спиной зевок тягучий: «Скучища, братцы, в нашей конуре!..» Взгляни-ка, мальчик! Видишь красный слой? Не краска это, нечто пострашнее: Здесь прадед твой расстрелян был шрапнелью, Поэтому сегодня ты живой! Вот новый пласт. А цвет опять такой, Но временем другим он обозначен: Здесь в деда целил сабельник казачий, Поэтому сегодня ты живой! А это — свежий след. Скажи, хорош! Земля пропахла дымом, сталью, потом. По ней отец твой ходит на работу, Поэтому сегодня ты растешь. Ты только с виду этакий, чудак, С твоею родословной — да в пижоны?.. Когда-то на земле преображенной Найдут следы и твоего труда. …Как кольца вековые, к дыму дым, Нависли улиц ярусы сплошные. «Швейцария!» — поражены иные. «История!» — в ответ мы говорим. 1947 год
Мама, чьи именины? Хлеба-то, хлеба сколько! Дай мне кусочек с коркой… Карточки отменили! В кухне баян осиплый Рвет инвалид на ощупь: «Ну-ка, пляши, Володьша, Да не стесняйся, сивый! Жизнь-то, эх, мать честная, — Бабы пельмени лепят: Вовка, ты ел пельмени? Много ты, брат, не знаешь…» Вечер на окнах синий, Запахов сколько разных! Праздник, на кухне праздник — Карточки отменили! Солдатская земля
Полей учебных жесткая земля! Тебя взрываем мы, тебя копаем, И на лопатах кожу оставляем. Приказано — не выполнить нельзя! Полей учебных добрая земля! Когда усталость ощущаем в теле, Мы падаем в траву, как на постели, Ты принимаешь нас, не помня зла. …Когда-нибудь придет к тебе покой, Сирены стихнут, выцветут мишени. Но старые солдатские траншеи Еще не скоро зарастут травой. Умеешь ты и помнить, и прощать, И с каждым днем, как мать, нас учишь строже. Прости, земля, что мы тебя тревожим, — Тревожим, чтобы лучше защищать! Когда в застолье, захмелев немного…
Когда в застолье, захмелев немного, Отец твой заведет про шум берез, Ты не суди певца седого строго — Он голос свой в атаке не сберег. Нахрапистым транзисторным уродом Простую эту песню не спугни! Кто выдумал, что вышли вы из «моды», Нехитрые мелодии войны? Лежат бойцы поротно и повзводно, Прислушиваясь к вечной тишине. Не надо под оркестр, не надо звона — Вполголоса споемте о войне…
ВЛАДИМИР АСТАФЬЕВ
Сашка
Вот он медленно, как-то боком к нам подходит, прищурив глаз… Сашка парень у нас «высокий» — Сашка все-таки верхолаз. Здесь в сплетеньях ферм ажурных цех наметился великан… Здесь сегодня небо лазурное подпирает башенный кран! Вот он замер… Застыл как будто, взмах руки — и пошел вперед. Так стремительно на минуту ослепила сварка пролет… Вспышки синие чаще, чаще, стонут балки… Не глядя вниз, как циркач, циркач настоящий, над пролетом Сашка повис… Кот
Грохот кранов. Треск электросварки. Голоса знакомые людей, а коту — ни холодно, ни жарко — ходит кот в литейке у печей! Полосатый, выпачканный сажей, форм горячих ловко сторонясь, ходит кот торжественно и важно, ничего, должно быть, не боясь… И формовщик, видевший не мало, обернется, разом просияв: вот, мол, кот, поистине бывалый… Кот шагает, голову задрав! Сталь кипит… Взлетают фейерверки… Кран снует, зажав троллея нить… Ходит кот, как дома, по литейке, не умеет только говорить. Подснежник
Еще вернуться хочется буранам. Еще и снег с пригорков не сошел. Еще в лесу не ожили поляны, а он уже, отчаянный, расцвел. Как будто все: и мужество, и нежность — слилось в душе весеннего цветка. Сорвать тебя хотелось мне, подснежник, я подошел, но дрогнула рука. ЛАРИНА ФЕДОТОВА
Наш дом деревянный…
Наш дом деревянный Без газа, без ванны — Без этих удобств для семьи и гостей. Иду вдоль забора И в горнице скоро Рассыплю горох городских новостей. — А где телеграмма? — Заохает мама, Еду собирая, не чувствуя ног. Родные «палаты», Загнетка, ухваты, Сомлевшей картошки большой чугунок До звездного света Затеем беседу О многом, о малом, о том и о сем. — Как, дочка, живется? — Как в песне поется. — В которой? — Да в этой… «Родительский дом». Отправимся в спальню, Подумав печально О том, что прозренье приходит потом. Судьба не послушна. Кому это нужно, Понять-то поймем, Но раздельно живем. Моя душа с природой заодно…
Моя душа с природой заодно, Дождливой осени я внемлю. Опять у неба отвалилось дно, И вся вода обрушилась на землю. Куда пойдешь в такую непогоду? На русской печке лучше подремать. Да где та печка? Времени в угоду Давным-давно пришлось ее сломать. Попряталось куда-то воронье, И вдруг поймешь в плену у непогоды, Что мы всегда зависим от природы, Мы подданные верные ее. СЕРГЕЙ СЕМЯННИКОВ
Поле бессмертия
600-летию Куликовской битвы посвящается
Я уже умирал… Это странно, но нет здесь неправды. Умирал много раз И в потомках опять воскресал. А иначе откуда Я помню тот бой у Непрядвы, Если я и Непрядвы В этой жизни еще не видал? Я уже умирал… Распростертые руки ослабли. Но в последний момент, Напрягая все силу очей, Я увидел вдали, Как кривые татарские сабли Выбивала из рук Прямота наших русских мечей! Я уже умирал… Но до той исторической битвы Я не помню себя: Из столетий — ни месяц, ни год! Сколько срезало нас Время лезвием огненной бритвы, Пока поняли мы, Что бессмертие — это народ. Я уже умирал… Меня клали на царские плахи. Меня в землю живьем Зарывали, смеясь, палачи… Но не я, а они Умирали в паническом страхе, Куликовской закалки Глотая на вдохе мечи! Я уже умирал… Враг не раз, торжествуя на тризне, Говорил за вином. Что покончил со мною навек… Нет. Меня не убить. Я расту и расту ради жизни. Пробивая Историю, Легендарного поля побег! Быт по-философски
Мои соседи — выше этажом — Веселые от водочки с грибками, Всю ночь долбили пол свой каблуками, Забыв, что мне он служит потолком. А утром, извиняясь и шутя, Оправдывались тем, что и над ними, Как вечер, отмечает именины Соседей «многодетная» семья… Как часто, не желая быть в ответе, Мы так юлим, кивая на других. Глядят на это молча наши дети, А мы все ждем хорошего от них. А мне порой от взвинченности дел, Придя домой, так хочется затопать, Оправдываясь тем, что я не робот, Что кто-то надо мной не так галдел. Но я молчу. Я сдерживаю нервы, С болезненным сознанием того, Что кто-то в этом гаме служит первым И кто-то — продолжением его. Невежество не знает снисхожденья, Когда мы снисходительны к себе. Быть может, подо мной, как разрешенья, Ждет кто-то топотни на потолке. Всегда кому-то ты живой пример — Живой запрет, живое разрешенье, Не будь чужих пороков продолженьем, И станут исчезать они, поверь. Я это в жизни постигал хребтом. Где б ты ни жил, отдельно жить не можешь. Всегда кому-то служит потолком То, по чему ты топаешь и ходишь. Средство от хандры
Где же вы. Главари-агитаторы?! Что-то рано, на полпути, Сели ваши аккумуляторы, Разложившиеся изнутри. Не кривитесь за поучительство, А подумайте лучше: когда Исчезает в душе электричество, В ней хозяйничает кислота. Посмотрите, как небо звездно! Как Россия лежит широко! Зарядиться еще не поздно. И тем более есть от чего. Приложите к земле этой руки, Подождите немного, и вот Вы почувствуете ее муки В сотни, тысячи киловольт! Они хлынут вам в каждую клетку… Ну а если не растрясет, Затолкните два пальца в розетку. Это вас от всего спасет! Бытовая сказка
Эту сказку счастливую слышал
Я уже на теперешний лад…
Ю. Кузнецов Жизнь сказок переделала немало. Я вам еще поведаю одну… Ну кто из нас не знает папы Карло И той двери в волшебную страну? И Буратино — дерзкого мальчишку, И как он ключик золотой добыл… (Да вы перечитайте лучше книжку: Я эту часть почти не изменил.) А вот конец у этой старой сказки Совсем иначе выглядит теперь. Ее герои (нынешней закваски) Не отворили сказочную дверь. Уже, наверно, бредя чудесами, В какой-то бессознательной борьбе Они нетерпеливыми руками Рванули дверь отчаянно к себе! И, растянув от жадности запястья, Все светлое на свете невзлюбя, Так и скончались на пороге счастья. А двери открывались… от себя. Поклон
Н. Тряпкину
Старинная, крестьянская изба… Да осенит тебя под русским небом Высокая и светлая судьба, Отмеченная добротой и хлебом. Весь твой уклад, священное жилье: Дверь без замка и мудрое реченье, Нехитрый скарб, имеющий свое Прямое, бескорыстное значенье. И царственно идущий от икон, Холодный свет слепой, но чистой веры, И в слове «дать» почтительный поклон, И в слове «взять» святое чувство меры. Все то, чего мне так недостает, Все то, что растерял я по дороге, Идущий в жизни пятками вперед, И ранящий свои слепые ноги. Живущий в загазованном раю, Перед тобой на роковой ступени Я все же независимо стою… Душою опускаюсь на колени. Случай с окном
Ты протирала окна очень честно. Ты до того в тот день их довела, Что ощущение стекла исчезло: Как будто в окнах не было стекла. И надо же такому приключиться: Обманутая этой чистотой, В твое окно ударилась синица Го- ло- вой… Твои слова, как среди лета град…
Твои слова, как среди лета град. Порой ударят просто так, без повода, И все во мне сжимается от холода, Которым наполняется твой взгляд. Но смотришь, через несколько минут Бог весть откуда взявшиеся льдинки, Растаяв, превращаются в слезинки И по щекам растерянно текут. Диалектическая поэма
— Как много звезд!.. Какая тебя радует? — Вон та… что падает. ВИКТОР СМАГИН
Тополь
Издалека виден Тополь на бугре. Я оставил «Витя» На его коре. А пониже «Люба» — Грусть моя и боль, Любонька-голуба, Бантик голубой. Гром послевоенный Остывал в полях. А в детдоме стены Плакали впотьмах. Слезы, как водичка, И ни пап, ни мам… Развезли на бричках Нас по сторонам. Горюшка отведал Маленький народ. Но сбылась победа И для нас, сирот. Нам чужие тети Заменили мать, И остался тополь Думу вековать. Опадают ветки — Тополь постарел. Но остались метки На живой коре. — Тополь, ты мой тополь, Я и сам седой. Сто дорог протопал, Чтоб побыть с тобой. Но не надо, друг мой, Раны бередить — По дорогам трудно Одному бродить. Загрустил я что-то У тебя в гостях. До свиданья, тополь, Старый холостяк. Над Вычегдой
Хотел я солнце вычерпать, Да выронил весло… Над реченькой, над Вычегдой Раскинулось село. Церквушка беспризорная — Прощеные грехи… Кружились всюду вороны, Молчали петухи. — Родимое до донышка, Ну в чем твоя вина? Тебе ль не светит солнышко, Трава ль не зелена? Изба осиротелая С березкой на лугу. Мелькало платье белое На дальнем берегу. И вдруг такая сладкая Вошла в меня тоска — Напиться у солдатки бы Парного молока. Упасть в траву со стоном бы И обо всем забыть… — Земля моя бедовая, Куда же дальше плыть? И, спрятав боль мучительно У сердца навсегда, Я плыл и плыл по Вычегде, И сам не знал куда. Будка в тайге
Увела узкоколейка В стужу лютую, в метель… Где ты, будка-душегрейка, Наш таежный «Гранд-отель»? Там, за синею завесой, По-над волоком седым, Над трубой косматым бесом Пританцовывает дым. Бригадирская конторка, Не забыть тебя вовек — Прокопченные махоркой И столовка, и ночлег. Приходили лесорубы — Бородаты, с матерком, А девчата — глянуть любо — Кровь играет с молоком. Топоры под лавку сдвинут, Сами к печке — благодать! Словно тут и дом родимый И твоя родная мать. Кто из Тулы, кто из Пензы, Кто из города Перми — Заведут такую песню. Просто хлебом не корми!
ВАЛЕРИЙ САВЕЛЬЕВ
Хлеб
Прилавок трещал обреченно, Летали лихие слова. От давки, от пота, от стонов Кружилась моя голова. Зажатый большими телами, Ногами сучил, как во сне, И тоже кричал: «Я для мамы, Отвесьте, пожалуйста, мне!» Тяжелого хлеба буханку, Увидев меня среди вдов, «Теть Маша» судьбой-лихоманкой Бросала на чашу весов. И с теплым душистым довеском, Зажатым в цыплячьей горсти, Так было светло и чудесно Домой повзрослевшим идти. Таежные избы
А след в снегу торить — Весь день — работа. Геологам — дорожная судьба. А ввечеру мелькнет за поворотом Под елью обомшелая изба. Как в стольный град, к избе ведут дороги, В таежных картах — четкий знак ее. И в лунном свете встанешь на пороге И скажешь: «Здравствуй, жданное жилье!» И, поклонившись притолоке низкой, Как всем, кто обитал здесь до тебя, Ты в избу входишь с доброю улыбкой, Унтами индевелыми скрипя. Темна изба, да светел красный угол, Где спички, соль в шершавом коробке. Махорка — от неведомого друга, А для огня — сушняк на камельке. И вот изба, стара и неказиста, До потолка наполнена теплом, И на трескучий щурится транзистор Подслеповатым маленьким окном. И ей чудно, людские планы вызнав, Запоминать значенья новых слов. Заложены в глуши таежной избы, Как угловые камни городов. В больнице
По лестнице белой Уходит мой маленький сын, Зажав в пятерне. Очень худенькой, слабой и влажной, Прозрачный пакет, Где, мерцая, лежит апельсин… Уходит с сестрой, Белоснежной, серьезной и важной. Не надо ему Ни прибавки к больничной еде И вовсе не надо Палат белокаменных этих. Ему бы в троллейбус со мною — Да к синей воде, Да в парк за рекой, Где играют веселые дети. И с каждой ступенькою Никнет его голова, И сердце, наверное, В эту минуту слабеет. И вовсе не слышит он Бодрые с виду слова: «Ты будешь солдатом, А плакать солдат не умеет». И, горло сжимая, Уходит мой маленький сын. Стихает больница — Печали людской общежитье. Ты будешь здоровым, Со временем станешь большим. Заплачешь ли ты, Когда буду совсем уходить я? В сказки верилось по-детски…
В сказки верилось по-детски, Страны грезились во снах, Где бегут молочны реки Да в кисельных берегах. Как-то в тундре побережной Зябкой осенью с утра Кипятил я чай кромешный У нехитрого костра. Над рекой туман молочный С моря Белого несло, Берег илистый, непрочный, Как кисельный, развезло. Сказка явью обернулась, Явь была нехороша… Но по-детски улыбнулась, Сказку вспомнила душа. ЛЮДМИЛА ГАЛКИНА
