Светунец
XIX СЪЕЗДУ ВЛКСМ ПОСВЯЩАЕТСЯ
ДОБРОГО ВАМ ПУТИ, ДОРОГИЕ «СВЕТУНЦЫ»!
Я знаком с поэтами из областного поэтического клуба «Светунец» при Челябинской писательской организации и обкоме ВЛКСМ. (И название мне очень нравится! И — звучит оно очень по-уральски! И — несет в себе большой смысл! И — напоминает о незабвенном Вячеславе Богданове, одна из книг которого названа «Светунец».)
Я слышал стихи «светунцов» 1 марта 1980 года во время уральского молодежного праздника поэзии в городском Дворце пионеров и школьников имени Н. К. Крупской в Челябинске. Могу сказать, что слушал «светунцов» и читал их стихи — потом уже, в рукописи, — с большой нежностью к ним.
Верю в их будущее — гражданское, человеческое, литературное.
«Светунцы» уже выходят на большую орбиту — журнал «Новый мир» напечатал стихи восьми членов этого клуба. Печатаются «светунцы» и в уральских журналах, альманахах, газетах.
Но сразу же хочу и предупредить молодых друзей — ни в коем случае не следует возлагать все надежды свои только на стихи, думать, что с помощью стихов, как с помощью волшебной палочки, можно решить все жизненные проблемы, все задачи… Нет, нет, нет — надо избегать подобного заблуждения.
Стихи не должны быть самоцелью. Цель — жизнь! Большая, глубокая, достойная, содержательная жизнь!
А стихи — это только производное от жизни!
Узко литературной жизни быть не может (не должно быть) у поэта, у писателя — ибо это будет самообкрадывание. Золото молодости нельзя растрачивать лишь в тесных стенах литературных студий (туда надо приходить — только время от времени, предварительно «наглотавшись» тысяч километров пространства и жизни и тогда будет чему (и для чего) учиться в студии, — учиться рассказывать о жизни, которую знаешь (из жизни же!), а рассказывать о том, чего не знаешь, — нельзя и не нужно, а если даже и станешь рассказывать, — это будет никому не интересно, кроме тебя самого, ибо это будет рассказ ни о чем…
Современному поэту абсолютно необходима активная гражданская биография, она усиливает и внутреннюю отдачу поэта и дает такие краски темпераменту поэта, что они переходят — органически — и в его стихи, в цветение слова, строки, образов.
И поэт растет вместе со своим временем, впитывая в себя и в свои стихи душу его.
В 1946 году Н. С. Тихонов в ответ на мои слова о некотором моем «застое» сказал: «Надо жить!» — и подразумевалось: тогда будет и писаться! Обращаясь к творческой молодежи, он говорил: «Хочу пожелать молодым поэтам и писателям способствовать в меру своих сил и возможностей раскрытию всех духовных богатств человека, преображаемого силой великой социалистической революции. Только большая жизнь родит большую поэзию».
Литература — занятие одержимых!
Помните обо всем этом — и соответственно живите и работайте, дорогие «светунцы», ваша пленительная юность, ваша молодость, духовное и физическое здоровье, одержимость и любовь, добрый климат вокруг вас — залог того, что вы не зря будете заниматься стихами.
У многих из вас все еще впереди! Смело — в путь!
МИХАИЛ ЛЬВОВ
Москва — Челябинск
СЛОВО О КЛУБЕ
Год рождения — 1978-й. Год 60-летия и XVIII съезда ленинского комсомола.
Идея создания поэтического клуба появилась после выхода в свет постановления ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью».
Клуб объединил не только молодых, наиболее одаренных непрофессиональных поэтов области. В нем занимаются и фронтовики, и представители поколения, чье детство опалено огнем Великой Отечественной войны. У каждого — своя биография, но всех роднит высокое чувство любви к Родине, духовная «жгучая связь» с ее прошлым, настоящим и будущим, стремление к нравственной чистоте. Стихи их по сути молодые и комсомольские. В их творчестве — штрихи биографии ровесников.
Участник войны Павел Останин в стихотворении «Осень» пишет:
Мы с тобой комсомольцы тридцатых И солдаты великой войны! Валентин Легкобит, чье детство прошло на территории, оккупированной фашистами, в стихотворении, состоящем из двух строк, говорит:
Как много горя видели глаза, но в них такая светлая слеза. Они знают цену хлебу и труду не понаслышке. Работу свою не идеализируют. Но гордятся делами разума, сердца и рук своих.
О своей работе молодой поэт Валентин Чистяков пишет:
Она меня спасала И казнила, И лишь ни разу Мне не изменила. Какой бы Самой черной ни была. Они пишут о Родине, об Урале, о войне, о труде и природе, о дружбе, молодости и любви.
У каждого из них — своя профессия. Более или менее характерная для Южного Урала. Они металлурги и машиностроители, геологи и врачи, учителя и журналисты. Жители города и деревни. У всех у них разные повседневные дела и одно общее призвание — поэзия.
Девизом «Светунца» стали строки стихотворения известного уральского поэта Вячеслава Богданова, рано ушедшего из жизни:
И никто не собьется с дороги в неподкупном свеченье твоем. Поэт по-разному толковал слово «светунец». Это и небесное светило, освещающее путнику его дорогу на земле, и светлая память души.
Работаем мы индивидуально и коллективно. Всегда помним о том, что каждый должен искать и находить свою творческую тропу.
Клуб формирует свои традиции. Уральский молодежный праздник поэзии с участием известных советских поэтов и писателей, поэтические дни города, постоянные встречи с интересными людьми — с поэтами и композиторами, актерами и режиссерами, литературоведами и критиками стали традиционными. Молодые поэты встречаются с рабочими города и села, студентами и школьниками. Выезжают с поездом «Комсомольский пропагандист» и агитавтобусами обкома комсомола в горнозаводские и сельские районы нашей области. Владимир Носков принимал участие в работе красного агитпоезда «Комсомольская правда» ЦК ВЛКСМ на центральном участке Байкало-Амурской магистрали.
Доброжелательное отношение к поэтам на областном телевидении и радио, в местных газетах дает нам возможность выступать с творческими отчетами молодых.
Все члены клуба имеют публикации: в коллективных сборниках, в центральных и зональных журналах, в периодической печати. У некоторых готовятся к изданию отдельные книжки.
Редколлегией журнала «Уральский следопыт» лучшей публикацией 1980 года признана наша подборка стихов. За нее «Светунец» награжден специальным призом.
Большую творческую помощь клубу оказывают поэты Михаил Львов и Валентин Сорокин — его почетные члены.
Волнующими и неоценимо полезными для клуба стали встречи с мастерами поэтического слова Николаем Тряпкиным, Юрием Кузнецовым, Николаем Старшиновым, с прозаиком Николаем Шундиком.
Известный советский поэт-уралец Борис Ручьев, обращаясь к комсомолу, писал:
Сколько душ снарядил ты в дорогу, вывел к Партии — в люди, в бои! И, сменяясь в рядах понемногу, молодеют отряды твои. Так оно и есть. Мы помним эти строки и благодарно ценим сердечную заботу обкома ВЛКСМ и областной партийной организации о нашем коллективе.
В сборнике, предлагаемом читателю, собраны лучшие произведения непрофессиональных поэтов. Неравноценны по одаренности и мастерству его авторы, неравноценны стихи, представленные в нем.
Я не хочу давать им оценку. Это мы делаем на своих занятиях. Делаем доброжелательно, принципиально и строго.
Читатели оценят сами.
В сборнике «Светунец» — строки нашей судьбы, светлая память души, молодость наших сердец. Мы рассматриваем его как творческий отчет.
У нашего народа сложились добрые традиции встречать праздники и всесоюзные форумы трудовыми подарками.
Пусть этот поэтический сборник, наш нелегкий труд, будет скромным подарком XIX съезду комсомола.
ГЕННАДИЙ СУЗДАЛЕВ,
руководитель поэтического клуба «Светунец»
ВАЛЕНТИН ЧИСТЯКОВ
Моя работа
Моя работа сложная, Как жизнь. Она идет в цехах, Не умолкая, Она меня бросала В виражи, Бросала, Обо мне не забывая. Она меня манила И гнала, Она меня спасала И казнила, И лишь ни разу Мне не изменила, Какой бы Самой черной ни была. Завод меня не баловал…
Завод меня не баловал, Не холил, А твердо выводил На колею, И для меня Распахнутое поле Цвело всегда В отеческом краю. Гляделись ветры В речку голубую, Шумела Медоносная трава, И, как трудяги Через проходную, Шли через сердце Нужные слова. И у огня, Веселого и злого, Переступая Трудностей порог, Я уставал, — Ну что же тут такого? — Усталость от работы — Не порок. Я придаю…
Я придаю Значенье ремеслу, Разлитому В лучах электросварки, Я здесь учился Дерзкому теплу. Теплу, Когда и холодно, и жарко, Когда идти Уже невмоготу, Когда рубаха Взмылена от пота, Но знал я, Что высокая работа Всегда свою Находит высоту. А я войны…
А я войны Совсем не видел, Но я запомнил: Вдоль села Шел подбоченясь Дядя Митя, И, подбоченясь, Тень плыла. И, словно В танце непонятном, Слегка нахохлившись, Как грач, Кричал нам, Шустрым пацанятам: — А ну-ка, Мне набросьте мяч! А я войны Совсем не видел. Над мирным полем Синева. Шел подбоченясь Дядя Митя — В карманах оба рукава. Не отыскать следов…
Не отыскать следов На берегу, Дожди их смыли, Замела пороша. Но только здесь Я осознать могу Все то, что есть И что осталось в прошлом. Минует время, И следы опять — Одни вперед, Другие им навстречу… Лишь по следам Нас можно распознать, По тяжести, Что выпала на плечи. Листва осыпается тихо…
Листва осыпается тихо. Трава — золотой монолит. И видно, Как бродит лосиха И ярко рябина горит. Меня остановят приметы, Как смысл вековой бытия… Но хрустнет под тяжестью ветка, А чудится, бьют из ружья. Погода неустойчива пока…
Погода неустойчива пока. И пасмурно, и по утрам морозно, Но подсыхают у домов бока, Готовясь к первым радугам и грозам. Грачи давно над липами орут — Нагрянули родительские сроки. Вновь из земли, взрывая кочки, прут Разбуженные потепленьем соки. И дед, Войны прошедшей инвалид, Привычно дым махорочный пуская, Как цепкий корень на крыльце сидит, Все глубже в дом бревенчатый врастая. Всему…
Всему Есть множество причин, А у причин Свои тревоги. Склонился одинокий тын, И никого — На той дороге. Повеет холодом В тепле, Разлука Поспешит навстречу… Я так боюсь, Что на земле Твоей улыбки Не замечу. Вдали защелкал соловей…
Вдали защелкал соловей, В деревню пропылило стадо. У частокола дед Матвей Чадит привычно самосадом. Парным пахнуло молоком, И загугукал филин где-то… И ребятишки босиком На пятки собирают лето.
ВЛАДИМИР НОСКОВ
Родина
На обочине века бурного, Городьбою обнесено, Угнездилось село Табунное, Край смородинный и сенной. Здесь обычаи обязательны: Женам — верность, Отцам — поклон. Здесь на матице да на матери Дом покоится испокон. В дальнем промысле затоскуется — Выйду к людям почаевать, В палисаднике, в чистой улице Первой встретится чья-то мать. Встанет, пристальная, с завалинки, Глянет знающе и красно: — Ах ты, яблочко! Что ж от яблоньки Далеко тебя унесло? Вышла, думаю: может, Леша мой, Может, вспомнил родную ветвь… И торопится, хоть непрошеный, Самым лакомым разговеть. Скатерть белая, чай смородинный. Деревенское «о» да «о». И с любовью, глазами Родины Смотрит сухонькое лицо. Лишь повеяло первым теплом…
Лишь повеяло первым теплом В сквозняковых проездах квартала, Пятачок у подъезда вскопала И любовно хлопочет на нем. Семя бережно в лунку кладет Из ладошки прозрачной, как свечка. — Помнишь, сынка, В деревне крылечко Выбегало у нас в огород. Ох и рясно там верба цвела! А черемуха — прямо кипела! Как ушла от земли, — постарела, При земле я такой ли была… И, морщинки собрав у бровей, К пятачку наклоняется снова. Помолчу. Не поднимется слово На неправду, что правды правей, Чтобы память о вдовьей судьбе, О весне, о земле солонцовой Только синий дымок понизовий, Только свет сохранила в себе. Да и я, погружаясь во тьму Отшумевших, казалось, напастей, Вижу там твое главное счастье, И непросто сказать — почему. Еще не смолк тележный скрип…
Еще не смолк тележный скрип В моем таежном Селеткане. Артельный конюх дед Архип Кует подковы, ладит сани. Последний, может быть, кержак Еще усидчивой породы Березу выделает так, Что хоть в огонь ее, хоть в воду. Для старика она — и бог, И хлеб, и доброе начало. — А сын умеет? — Мог бы, мог. Терпенья мало к матерьялу. — А внук? — А внуку — ни к чему… И сам — в карман за папиросой. В табачном медленном дыму Спина изогнута вопросом. Вокруг прохлада и покой. Во тьму замшелого зимовья Струится свет берестяной Со дна лесного понизовья. И неподвижно, словно врос, Старик сидит у подоконья Глазами — в сторону берез, Вопросом — в сторону сыновью. Август
Вот и август. Уймись, предголосок ненастья, дай невечному сердцу вкусить благодать. Принимаю любя, с беспокойством неясным все, что дарит земля, не боясь потерять. Распахнувшись красно, как мехами тальянка, жаром яблок и дынь пышет пестрый базар, и в лукавом лице загорелой крестьянки тот же щедрый земной источаемый жар. Август мой… Я уже не надеюсь на это: все иметь, все отдать и не ведать долгов. Ярче яблок в руке бронзовеют монеты, но от них никогда не дождешься плодов. Метеориты
Я думал, это звезды. Вечерами смотрел со страхом: падала звезда. На ней, наверно, были города и мамы! И вот необратимо за делами мир поскучнел, и сердце не болит, когда проходит высоко над нами сгорающий ночной метеорит… А за стеной два дня рояль молчит. Там, говорят, не стало человека. На древе жизни обломилась ветка, пробило брешь, и ветер в ней сквозит. Наверное, не стоило труда спасти его. Хватило бы участья, хватило бы смотреть на небо чаще и верить детству: падает звезда! Рубил сплеча. И вровень, и повыше…
Рубил сплеча. И вровень, и повыше. За график, за снабжение, за сбыт. Как телексы, закат угарно-рыжий Прочитывал, чтоб тут же позабыть. Отец рубил упаристую баньку, Задорно, не по возрасту легко. И свежий стес светился, как огранка И закисало в кринке молоко. По вечерам сходились два рубаки, Два родича, сидели за столом, И разговор их ладился. Однако Все о былом, и только о былом. Снег
Тихий снег, Словно медленный вальс. Белый сумрак плывет и качается. Это небо нисходит на нас. Это реки к земле возвращаются. Может, с ними дыханье мое Воротилось снежинками светлыми И летит, убеляя листьё. Но какое мне дело до этого! Все равно, лишь ладонь протяну, Содрогнусь от чужого, холодного. Ничего я себе не верну. Все мгновенья мои — первородные. Это — снег. Никаких, никаких Белых яблонь и белого аиста. Почему же так ясен и тих Мир души, словно жизнь начинается? Словно сам я, в осенней дали Почерпнувший разумною мерою Всех цветов, что горели и жгли, Сотворил это белое, белое… Цветы
Гляжу на желтый горицвет, В руках погасший. Цветы Земли! Сомнений нет, Они нас старше. У них начертана в роду С эпохи ранней Дорога через красоту К существованью. Цветы трепещут за версту В моей округе. Земля дала им красоту, Мне — руки. Суд непрожитых дней
Под гитару, под звон голубого стекла Широко моя жизнь по земле потекла. Я потерь не считал на веселом пути, Думал, лучшее время мое — Впереди. Стали ночи длинны. И ночами слышней Голоса отшумевших непрожитых дней. Суд непрожитых дней. Я молчу на суде Перед горстью земли, перед стеблем трав Дни мои у чужих и у близких в судьбе, Как травинка в траве, Как кровинка в крови. Где-то степь их ждала, Где-то сердце ждало, Одиноко и молча с обидой борясь. Но мелькали они, как по речке весло, Мимолетно на быстрой воде отразясь. И седая, морозной березе под стать, За себя и за сына состарилась мать, И в глазах у любимой утраты печать, Ей тяжелые слезы с земли не поднять. Когда-нибудь в бронзовый вечер…
Когда-нибудь в бронзовый вечер Осенняя жгучая грусть Зажжет в моей памяти свечи, И я непременно вернусь Из этой прокуренной соты С окном на фонарь и проспект, Где я, деревенский от роду, Годами не вижу рассвет. Где людям плачу не в рассрочку За каждый внимательный взгляд, Но стал по небрежности кочки За горы порой принимать. Вернусь по размытым дорогам, Которыми шел я уже, К ошибкам своим и ожогам, К потерянной где-то душе, Туда, где светла и пустынна, Корнями в сухом роднике Стоит, доживая, рябина, Как память о первой строке. Не зря же на тихом овине В разрушенной вдовьей стране Из песни о тонкой рябине Строка вырастала во мне.
