Щелкунчик и четыре королевства

– Ух ты! – выдохнул Фриц.

У дверей парадной залы дежурили лакеи в белых перчатках: они поимённо объявляли новоприбывших. Многие приглашённые уже приехали. В бальной зале толпился народ: по-рождественски наряженные гости танцевали, веселились, смаковали портвейн. Слуги разносили на золотых блюдах пирожные и шампанское. Дети заливались смехом: запряжённые восьмёркой заводных оленей механические сани, доверху нагруженные подарками, словно взмывали в воздух. А в самом центре, пламенея алым и золотым, красовалась высоченная рождественская ёлка. Только она и освещала просторную залу, однако сияла она ярче, чем любая люстра с тысячью миниатюрных газовых рожков.

– Невероятно, – пробормотал мистер Штальбаум. – Дроссельмейер в который раз превзошёл сам себя.

– Ты его видишь? – шепнула Клара брату, оглядывая толпу.

– Дроссельмейера? – переспросил Фриц. – Нет. Погоди-ка... а это не он?

Мальчуган указал на фигуру высокого мужчины с пышной гривой седых вьющихся волос: ещё немного – и он окончательно затеряется в толпе.

– Да, он, – кивнула Клара.

И с этими словами она, незаметно ускользнув от семьи, прошмыгнула мимо лакея и нырнула в толпу. Девочка краем уха слышала, как от дверей объявляют имена Штальбаумов, в том числе и её собственное, но ей было не до церемоний. Ведь она, можно сказать, послана с поручением. От мамы.

Кое-кто из гостей неодобрительно оглядывался на девочку, когда она случайно наступала кому-нибудь на ногу, но вот наконец Клара нагнала седовласого старика.

– Крёстный! – тронула она его за рукав.

Старик обернулся, и лицо у Клары вытянулось. Перед девочкой стоял краснолицый незнакомец в плохо подогнанном парике – в свете свечей парик этот и впрямь напоминал пышную шевелюру Дроссельмейера. Увы, это был не её крёстный.

– Ох, простите, пожалуйста, – извинилась Клара. Незнакомец озадаченно посмотрел на девочку – и зашагал прочь.

Клара вздохнула. Не похоже это на крёстного – держаться в стороне от всеобщего веселья. Он всегда был любезным хозяином и охотно развлекал гостей удивительными рассказами о своих путешествиях по свету. Куда же он подевался?

Девочка уже собиралась продолжить поиски, как вдруг за её спиной кто-то спросил:

– Не потанцуешь ли со мной?

Клара обернулась. Перед ней стоял отец – и протягивал руку.

– Ох, ну папа, я же танцую хуже всех на свете! – запротестовала девочка. И не солгала ни словом. Клара хоть и обожала музыку, на вальсе вечно спотыкалась.

– Так и я тоже! – усмехнулся мистер Штальбаум. – Мы с тобой идеальная пара!

Но Клара всё ещё медлила.

– Ну пожалуйста, – с надеждой воззвал мистер Штальбаум. – Один только танец. В честь Рождества.

Клара сдалась и кивнула. Она приняла руку отца, и тот повёл её в центр залы. Но едва струнный квартет заиграл следующий вальс, как в груди у девочки снова стеснилось. Какая знакомая мелодия – слишком, слишком знакомая, такая красивая и завораживающая... просто невыносимо.

Это был любимый мамин вальс.

Внезапно Кларе захотелось убежать с этого праздника куда глаза глядят. Все ведут себя так, как будто ничего не произошло. Но ведь произошло же! Мамы больше нет. Как они могут веселиться без неё?!

Клара резко развернулась и кинулась бегом вверх по ближайшей лестнице.

– Клара, милая, подожди!.. – взмолился мистер Штальбаум.

Но Клара даже не обернулась. Ей было просто необходимо выяснить, что мама оставила для неё в ларчике.

Задевая на бегу пышные юбки дам и фраки кавалеров, перепрыгивая через ноги детей, девочка добралась до балкона, проходящего вдоль всей залы. Оказавшись на самом верху, Клара свернула налево и прошла сквозь громадные двойные двери, уводящие прочь от праздничной суеты. Здесь гостей встречалось не много; пробежав мимо них, Клара нырнула в ещё одни двери и оказалась в прохладной полутёмной библиотеке.

Облегчённо вздохнув, девочка тяжело прислонилась к степе. «Вдох-выдох, вдох-выдох», – диктовала она себе. Острая боль, накатившая от звуков любимой маминой мелодии, постепенно отступала. Комок в груди таял. Сюда гости не забредали. Она одна.

На спинке парадного кресла в углу угнездилась сова. Птица заухала на девочку; жёлтые глаза мерцали в лунном свете, струящемся из ближайшего окна. Клара с любопытством поглядела на сову, а затем прошла через очередные двери в ту самую комнату, которую про себя считала самой удивительной и волшебной во всей усадьбе Дроссельмейера: в его мастерскую.

– Крёстный? – окликнула Клара.

Неясное эхо голосов из парадной залы прокатывалось по мастерской от стены к стене, заглушённое жужжанием, тиканьем и пощёлкиванием. Вращались шестерёнки, ходили ходуном клапаны. Повсюду, аккуратно рассортированные по кучкам, лежали безделушки и сувениры со всего света. Здесь, в окружении стрекочущих механизмов и отлаженных приборов, Клара всегда чувствовала, себя как дома. Здесь ей всё было понятно.

Сова снова ухнула и вспорхнула в воздух. И приземлилась на верстак в противоположном конце комнаты, за которым, склонившись, сидел сам хозяин усадьбы – в безукоризненном костюме, смуглокожий, с буйной гривой седых волос. Он поднял глаза на сову, затем на Клару. Улыбнулся. Один его глаз прикрывала повязка, зато второй, тёмно-карий, искрился добротой.

– Здравствуй, Клара, – сказал он. – Я как раз надеялся, что ты сюда заглянешь. Никак не могу отладить треклятую штуковину.

И он показал девочке то, над чем трудился не покладая рук: затейливую модель озера из чистого золота с двумя керамическими лебедями. Под поверхностью воды на четырёх золотых колоннах покоилась сложная система из приводов и колёсиков, явно предназначенная для того, чтобы лебеди хлопали крыльями и гребли лапками. Но стоило Дроссельмейеру сдвинуть рычажок – и лебеди замахали крыльями в обратную сторону.

– Так нужно же просто реверсировать механизм, – предположила Клара.

Дроссельмейер иронически усмехнулся:

– Именно это я и пытаюсь сделать, дорогая моя. Но при том, что в усадьбу съехались две сотни человек, ни один даже не подумал прихватить с собой звёздчатую отвёртку.

Клара пошарила в сумочке и торжествующе предъявила нужный инструмент. Дроссельмейер просиял:

– Я так и знал, что могу на тебя рассчитывать. А ну-ка, попробуй ты. Моими ручищами всё равно туда не подлезть.

И он вручил девочке своё новое изобретение. Не моргнув глазом, она принялась переналаживать механизм, меняя местами шестерёнки и смещая зубчатые передачи. И минуты не прошло, как девочка спросила:

– Ну-ка, а теперь?

Дроссельмейер повернул рычажок – и на сей раз лебединые крылья захлопали правильно.

– Умница девочка! – зааплодировал мастер. – Кого-то ты мне напоминаешь.

Клара не сдержала улыбки. Когда тобой гордится такой наставник, как Дроссельмейер, это выше всех похвал!

– А теперь, юная барышня, – как ни в чём не бывало продолжал Дроссельмейер, – отчего ты не веселишься вместе со всеми?

– Крёстный, мне нужна ваша помощь. Вот с этим.

И Клара продемонстрировала ларчик в форме яйца. Дроссельмейер глубоко вдохнул:

– А, эту вещицу я создал для твоей матери. Когда она впервые оказалась здесь, я понятия не имел, как обходиться с малолетней сироткой – в мои-то преклонные годы! – поэтому сделал единственное, что умею. Я смастерил для неё вот это.

Словно во власти давних воспоминаний, Дроссельмейер заворожённо разглядывал яйцо. «Наверное, крёстный заново переживает про себя тот самый день, много лет назад, когда в усадьбе впервые появилась мама», – подумала Клара. Сколько раз мать пересказывала ей эту историю: как совсем маленькой девочкой, когда её родители трагически погибли при пожаре, Мари нежданно-негаданно объявилась на заснеженном крыльце Дроссельмейера, с одной-единственной заплечной сумкой и с куклой, а из всей одежды было – только то, что на ней.

– А теперь вот она отдала эту вещицу тебе, – размышлял вслух Дроссельмейер. – Занятно, правда?

– Так без ключа же! – напомнила Клара.

– Ах, вот как? – Дроссельмейер всмотрелся в замочную скважину. – Хм... Замочек-то с секретом. Умница Дроссельмейер. Тут звёздчатая отвёртка не поможет.

– Знаю, – кивнула Клара. Голосок её дрогнул. – Я пыталась. Дроссельмейер посмотрел на девочку, и лицо его смягчилось.

– Ты, верно, очень по ней скучаешь, – сказал он.

Клара кивнула: слова не шли с языка.

– Клара, иногда нужно просто поговорить с кем-то. – Дроссельмейер вернул ей драгоценный ларчик. – Дай выход горю, чтобы сердце смогло исцелиться.

Клара как раз размышляла над словами крёстного, глядя на чудесный, загадочный, последний рождественский подарок матери, как вдруг...

БОММММ!..

Это пробили высокие стоячие часы в парадной зале. А следом заиграла удивительная мелодия – такой ни в одних часах не было.

Дроссельмейер поднялся на ноги: момент был упущен.

– Пора дарить подарки, – заторопился он. – Негоже заставлять гостей ждать. Милая Клара, окажи мне честь... – и он предложил девочке руку.

Клара охотно взяла крёстного под руку и проследовала вместе с ним из мастерской в бальную залу.

Едва они вдвоём вновь окунулись в искромётную и радостную атмосферу рождественского праздника, Клара задумалась: а каково пришлось её маме, когда она увидела всё это в первый раз – осиротевшая малышка, внезапно оставшаяся одна-одинёшенька в огромном мире. Стало ли ей весело? Или грустно? Охватило ли её любопытство? Гадала ли она, в точности как сейчас Клара, останется ли Рождество для неё таким же волшебным праздником, как прежде?

Глава 3. Мари

Мари во все глаза смотрела на воздвигшуюся перед нею величественную усадьбу. Под ботиночками похрустывал жёсткий наст, и девочка переступила с ноги на ногу, покрепче прижав к груди сумку и куклу.

Двое полисменов беседовали с хозяином усадьбы – высоким и смуглокожим, с повязкой на одном глазу. Мари уже случалось видеть его прежде, в родительской часовой мастерской – из-под прилавка, куда девочка обычно забивалась поиграть с куклой, пока родители работали. Она и имя его много раз от них слышала – Дроссельмейер.

Но это было до пожара. Теперь и мастерская и её дом сгорели дотла, а вместе с ними и родители. Всю последнюю неделю перепуганная малышка проплакала, но сейчас слёзы у неё иссякли. Поиски ближайших родственников, к вящему прискорбию, окончились ничем, несмотря на все старания Скотленд-Ярда. Увы, Мари знала, что никакой родни у неё нет: она да родители – вот и вся её семья. Мама с папой днём трудились в часовой мастерской, а вечером возвращались в однокомнатную квартирку над нею. Но почему-то всякий раз, как кто-нибудь из полицейских предлагал отвезти девочку в сиротский приют, всплывало имя Дроссельмейера.

И теперь маленькая Мари в сопровождении двух констеблей стояла на заснеженном крыльце усадьбы Дроссельмейера, а до Рождества оставалось всего ничего. Что же теперь будет?

– Ужасная трагедия, просто ужасная, – говорил Дроссельмейер полисменам. – Но я не вполне понимаю. Родители девочки оставили её мне? Назначили меня опекуном?

– Ну, не совсем, – отозвался один из констеблей, приземистый толстячок, шумно сопя: нос его покраснел на холоде. – Просто ваше имя упоминается в их счетоводных книгах чуть ли не на каждой странице: сплошь Дроссельмейер да Дроссельмейер. Только книги и уцелели при пожаре, да вот ещё девчушка.

– Других зацепок у нас почитай что и не было, – подхватил второй констебль, высоченный, с тёмными усищами под стать чёрной фуражке. Он оглянулся на Мари, и девочка зарылась лицом в волосы куклы.

– Расскажи-ка ему всё то, что рассказывала нам, – велел высокий. Мари подняла глаза. Дыхание её клубилось над кукольной головой облачками белого пара. – Не бойся, – сказал констебль уже мягче. – Расскажи, что говорили тебе родители насчёт этих книг.

Мари сглотнула.

– Мама с папой сказали, что эти книги очень важные, – еле слышно прошептала она. – Когда мастерская загорелась, мы все выбежали наружу. Папа отдал мне книги. Велел сберечь их для господина Дроссельмейера. А потом мама с папой снова кинулись в дом: они пытались потушить пожар. – Девочка не стала рассказывать, как ещё до приезда пожарных обрушилась крыша и погребла под собой её родителей.

– Родственников у неё нет, – объяснил высокий полицейский. – Её родители, по-видимому, жили очень замкнуто, и почти всё их добро погибло в огне. Но девочка упомянула о том, что вы их знали, и, учитывая ваше... гм... положение, мы решили, что стоит проверить...

– ...не возьму ли я её на своё попечение? – уточнил Дроссельмейер.

– Кхм... да. – Полисмен откашлялся. – Мы бы с вами ещё раньше связались. Но ваш камердинер сообщил, что вы уехали в экспедицию до самого Рождества.

– Ужасно, просто ужасно, – снова пробормотал Дроссельмейер скрипучим голосом. – Такая трагедия! Я много лет пользовался услугами их мастерской. – Старик полистал счетоводную книгу. – Мастер, бывало, говорил, что только благодаря таким заказчикам, как я, которые ценят красоту старых механизмов, его мастерская и продолжает работать в нынешнем изменчивом мире.

– То есть вы были близкими друзьями? – гнул своё высокий констебль.

– Да, можно сказать и так, – отозвался Дроссельмейер. – Родители девочки были куда более сведущи в своём деле, нежели большинство их собратьев по профессии. И только у них в мастерской – в одном-единственном месте во всём Лондоне – продавались инструменты, необходимые для моих изобретений.

– Ах, значит, вы изобретатель? – хихикнул краснощёкий полисмен. – И что же вы там такое создаёте в стенах своего замка? Какого-нибудь монстра под стать Виктору Франкенштейну?

Дроссельмейер недовольно покосился на него:

– Я действительно был очень привязан к родителям Мари. Я даже работал вместе с её отцом над несколькими общими проектами. Но ребёнок... мне никогда даже в голову не приходило... У неё в самом деле никого больше нет?

Мари с интересом прислушивалась к разговору. Дроссельмейер устремил на неё единственный, не закрытый повязкой глаз, и девочка уткнулась лицом в сумку и ещё крепче прижала к себе куклу.

– А что с ней будет, – спросил Дроссельмейер, – если родственники так и не отыщутся?

– О «если» речи не идёт, – шмыгнул носом краснощёкий констебль. – Мы уже всё перепробовали и всё обыскали. Ей прямая дорога в приют.

– Говорите тише, – укорил Дроссельмейер. – Она же не глухая.

– Да какая разница, – отозвался высокий констебль, чуть понизив голос. – Реджинальд прав. Вы были нашей последней зацепкой. Скотленд-Ярд больше не может её содержать. Мы сдадим её в приют ещё до ночи. – Он оглянулся на Мари и вздохнул. – Жалко, конечно. Терпеть не могу такого рода задания в это время года. Грустно, ужасно грустно. – Он поманил Мари рукой: – Пойдём, детка. Полезай-ка обратно в карету.

Плечи девочки поникли. Что такое сиротский приют, она не знала, но, судя по выражению лиц полисменов, наверняка ничего хорошего её там не ждёт. Она побрела назад по глубокому хрусткому снегу; ботиночки её разъезжались на обледеневшей дорожке. Проходя мимо Дроссельмейера, она поскользнулась и упала прямо в сугроб. Мороз пробирал насквозь даже сквозь плотные чулочки.

– Осторожно, дитя. – Дроссельмейер помог ей подняться на ноги. – Кости починить куда труднее, чем механизмы. – В глазa ему блеснул металл: из сумки свисали карманные часы. На их оборотной стороне красовалась гравировка: витиеватая буква «Д».

Дроссельмейер взял часы в руки, осторожно открыл крышку и рассмотрел неподвижные крохотные стрелки внутри.

– Я помню, как подарил эти часы твоему отцу, – сказал он. – В благодарность за помощь при починке старинных стоячих часов – ох и возни же с ними было!

Дроссельмейер внимательно глядел в глаза девочке. Мари, сама нe ведая почему, не отвела взгляда. Отчего-то у неё вдруг сделалось спокойно на душе. В конце концов, Дроссельмейер – последний, кто хорошо знал её родителей. Наверное, он подумал о том же.

Старик завёл карманные часы и вернул их Мари. А затем взял её крохотную ладошку в свою широкую, надёжную руку.

– Да идём уже! – раздражённо буркнул констебль Реджинальд. – Карета ждёт.

– В том нет нужды, – обронил Дроссельмейер, не выпуская ручонки девочки.

– Но я же вам объяснил, – настаивал высокий констебль. – Мы больше не можем держать её в Скотленд-Ярде.

– Ну что ж, – Дроссельмейер приветливо улыбнулся Мари. – Значит, её новый дом будет здесь.

* * *

Минуло несколько дней, и настало рождественское утро. Маленькая Мари, в простеньком, но милом рождественском платьице, сидела за завтраком и за обе щеки уплетала овсянку. Молочную, с пылу с жару, прямо как у мамы.