Времена оттепели прошли

Я не помню, чтобы у Миши бывали свободные деньги, в буфете мы могли купить себе только капустный салат, который, если я не ошибаюсь, стоил шесть копеек. Чтобы представить, сколько это было, приведу пример. От моего дома на Невском проспекте до Академии художеств ходил трамвай, билет стоил тридцать копеек, и ходил троллейбус – за сорок копеек. Троллейбус шел напрямую по Невскому до Дворцового моста, а потом на набережную минут за пятнадцать. А трамвай ходил в объезд, через Театральную площадь, он шел долго, у него был другой маршрут на двадцать пять минут. Разница между билетами – десять копеек. Но за эти десять копеек можно было купить капустный салат и еще за четыре копейки – газированную воду. А при Хрущеве черный хлеб в столовых стоял бесплатно на столе, как и горчица. И я до сих пор помню, как Миша намазывал слоем эту горчицу на черный хлеб, да так, что слезы текли, но это было очень вкусно, и создавалось ощущение острой кавказской кухни – у Миши корни по отцу с Северного Кавказа (Михаил Петрович Шемякин родился во Владикавказе).

Еще я помню, как, учась в художественной школе, на большой перемене весной, летом или теплой осенью (в хорошую погоду) мы выходили к сфинксам, рядом с Академией художеств. И как-то раз я поспорил с классом, что прыгну в одежде в Неву. Мне не поверили, но я прыгнул. Только потом была проблема, как высушить брюки, потому что надо было возвращаться на уроки.

А еще была неприятная история, связанная с моей принципиальностью. Я всегда знал, что если я прав, то могу поспорить даже со всем классом. А один раз я поспорил не с классом, а с какой-то группой моих одноклассников, и выиграл спор. Но класс решил, что раз я один, а нас же учили по советским идеалам – не может быть один человек прав, а целый класс не прав, и меня двое держали за руки, а остальные жестоко били, чтобы «не выделялся».

Я довольно рано заронил в себе сомнение в большевистской пропаганде и в авторитете гражданина Ульянова. Особенно когда большевики придумали, с их точки зрения, замечательный ход – Надежду Константиновну сделали его невестой. А царское правительство верило на слово людям: она приходила в тюрьму, здравствуйте, я невеста, и у нее не спрашивали ни пропуск, ни паспорт. Невеста – проходите к заключенному такому-то. И в советской школе это подавалось так, что Ульянов хитроумно обвел глупое царское правительство. И только мне одному почему-то пришло в голову: это же нечестно, они же соврали, а врать нельзя даже царскому правительству.

К Ленину я всегда относился без пиетета. Для меня он – бандит. А как вы себе представляете, чтобы главарь банды был чист и свят, когда вокруг бандюганы, террористы, Джугашвили, Орджоникидзе и прочие? Я очень хорошо помню, как пришел к своему диссидентству. Я учился в советской школе, и меня там просто поразил этот рассказ про господина Ульянова, про Крупскую и про тюрьму. И я подумал: ну нас же учат в школе, что врать нехорошо, а она солгала потом властям, и Ленин солгал. И я сказал, нет, ребята, что-то тут не так. А потом уже стало известно больше: и про баржи, полные священников, и про лагеря, и про все остальное.

А из художественной школы меня исключили вместе с Мишей Шемякиным, с которым мы сидели за одной партой, и я постоянно подвергался его «тлетворному влиянию». Как я уже говорил, это он познакомил меня с искусством импрессионистов, а также Босха и Брейгеля. В результате вместо картин Шишкина и Репина я стал писать нечто среднее между Брейгелем и Ван Гогом. Сюжеты были Брейгеля, а техника исполнения Ван Гога. Преподаватели ничего не могли понять, ведь меня воспитывали на передвижниках, и раньше по специальности у меня были одни пятерки, но потом они не выдержали и поставили двойку, после чего вообще выгнали.

Андрей Геннадиев

Ученики художественной школы при Академии художеств – «школы для особо одаренных детей» – свысока смотрели на окружающих. Вечера мы устраивали только с Вагановским училищем, другие школы с рабочих окраин нам не подходили.

С годами это детское высокомерие испарилось, стали воспринимать окружающих по мере их таланта, а не происхождения. Сейчас трудно представить, но в городе вдруг, а может, и не вдруг, стали появляться талантливые и даже сверхталантливые люди. Поэзия, проза, изобразительное искусство расцвели таким роскошным цветом, что впору было сравнивать эпоху с Серебряным веком. Можно долго и с огромным удовольствием вспоминать те имена и образы.

И одно из тех имен – Андрей Геннадиев. Тогда часто посторонние люди путали – он Андрей или Геннадий? Но в жизни его невозможно было с кем-то спутать: высоченный, худющий, какой-то складной. Николай Черкасов в роли Дон Кихота из фильма 1957 года – бледная тень Андрея, пересекающего Невский или Казанскую улицу, где он жил.

При такой внешности он был еще парадоксален и в самом искусстве. Художник-нонконформист, он работал с такой исступленностью и вдохновением, что одно это приводило в восторг! А перформансы, а работа над собственным телом, которое «разбиралось на составные части», а потом «собиралось по косточкам»!

Это нужно было видеть, этому нужно было сопереживать. Тогда многие их сравнивали: Геннадиев и Шемякин – оба из группы «Санкт-Петербург», оба настоящие явления в жизни андеграундного Петербурга, оба гиганты… Но теперь, извини, Миша, Андрей глубок и монументален, не размениваясь на суету и «промоушен», живет себе в Хельсинки, регулярно приезжает в родной город, верен искусству и себе, так же работает – убедительно и талантливо.

Училище технического рисования барона Штиглица

После художественной школы я учился в Училище технического рисования (художественной школе) при Художественно-промышленной академии имени А.Л. Штиглица. Имени банкира и промышленника барона Штиглица. Это были счастливые годы, проведенные в роскошном здании (согласно легенде, стоившем ВВП России тех лет и построенном на личные деньги барона). Здание академии, я считаю, самое возрожденческое, самое ослепительное и уникальное в городе. В ее музее каждый зал, оформленный в своем стиле, должен был воспитывать вкус и будить фантазию, формировать профессионалов для художественных работ и ремесел в России.

В те годы в училище занимались Андрей Молев, Саша Компанеец, Карина Претро, Сережа Коваленко, Ариша Глебова, Юра Пугач, Катя Сокольская, Таня Каирова, Надя Кондратьева и многие-многие другие.

Наши вечера славились в городе повсеместно, училище украшалось от пола до потолка. Феерическое зрелище, ничего подобного нигде не случалось!

Потом, уже учась во ВГИКе, я постарался повторить наши вечера. Фейерверк почти удался, все были в восторге, меня благодарили, хотели, чтобы и впредь я занимался вечерами во ВГИКе, но сами участвовать в строительстве праздника не собирались.

Как же вся эта студенческая самодеятельность несерьезна, а мы-то здесь собрались всё больше гении – Антониони, Феллини и прочие Ремарки…

Я очень гордился тем, что учусь в училище при академии имени барона Штиглица. Тогда я познакомился с Сережей Соловьевым, и мы очень сдружились. А заканчивал я школу «шарамыжником» – это от слова ШРМ (школа рабочей молодежи). Мы с Сережей Соловьевым перевелись туда, потому что в школах ввели одиннадцатилетнее обучение, а Никита Хрущев обязал иметь рабочий стаж при поступлении в гуманитарные вузы. Нам с Сережей не хотелось терять год, да и армия светила.

Итак, мы перешли в ШРМ, окончили ее и вместе собрались поступать во ВГИК. Сережа поступил на режиссерский факультет (ему тогда было шестнадцать лет – самый молодой абитуриент за всю предыдущую историю этого вуза). Я же должен был поступать на операторский. Однако я к этому не был готов и подал документы на художественный факультет ВГИКа. Но из этого ничего не получилось. Я простудился во время сессии и в нужные дни не пришел на экзамены…

Сережа Соловьев

С.А.С. Сергей Александрович Соловьев. Он родился в 1944 году. Часто я думаю: неужели в самом деле нам уже за семьдесят? Но зеркало неумолимо свидетельствует, что так оно и есть.

Сережа Соловьев. Сколько же мы с ним знакомы?

Когда мне было лет тринадцать, я состоял на так называемом актерском учете киностудии «Ленфильм». Время от времени меня вызывали на пробы, но никогда не утверждали. Как-то раз меня пригласили на фильм «Бронзовая птица». Я пришел – а там такие же мальчишки, как я! Лева Додин – ныне главный режиссер петербургского Театра Европы, Сережа Соловьев, Володя Шахиджанян, который теперь пишет книжки «про это», Саша Стефанович, один из будущих мужей Аллы Пугачевой. И мы основали киностудию «Юнфильм»: мы мечтали снимать настоящее полнометражное кино, причем на профессиональной аппаратуре.

Сейчас в это невозможно поверить, но в те годы на киностудии «Ленфильм» замечательный ее директор Илья Николаевич Киселев разрешил «приютить» юношескую киностудию «Юнфильм». Во главе этой киностудии стоял Сережа Соловьев, человек вовсе не материально ответственный и совершенно не совершеннолетний. Но тем не менее у нас была своя комната (даже две, по-моему). И нам давали аппаратуру, пленку, всячески способствовали творческому процессу.

Что это было за наваждение, каким образом все случилось – сейчас не объяснишь, но это было и длилось, наверное, с полгода. И существовало все благодаря энергии и убедительности Сережи Соловьева.

Теперь не вспомнить, по какой причине «Юнфильм» распался, испарился.

Наверное, нас подвел наш товарищ Вадим Кожевников. Он был очень странным молодым человеком: бродил по киностудии, заходил в какой-нибудь павильон и кричал: «Что это вы делаете? Кто так снимает?» И видимо, бедные взрослые режиссеры, «отодвинутые» нами от съемок, не выдержали – они собрались и объявили: или мы, или эти сопляки. На этом все и закончилось.

Но Сережа был уверен, что он все равно будет снимать великое кино. Помню, единственное, что меня смущало, – это его стремление к лидерству. Мы тогда бредили искусством: Блок, Рахманинов, Врубель… Вместе ходили в музеи, на выставки, на концерты, в кино. Я помню, как по многу раз мы смотрели «Даму с собачкой» Иосифа Хейфица, «Сена встречает Париж» Йориса Ивенса в нашем любимом «Пикадилли» на Невском.

А Сережа в это же время был председателем городской пионерской организации. Я не мог понять этого раздвоения. «Как же так, – сказал я ему однажды, – у нас тут Поль Элюар, а у тебя там – пионеры». – «Старик, – отмахнулся Сережа, – это все неважно, это же так…»

А еще помню: мы ехали в 10-м троллейбусе от него ко мне, держались за поручни и я сказал Сереже: «Ты знаешь, Репин – не гений». Сережа тогда очень удивился. А потом он утверждал, что я открыл ему глаза на импрессионистов.

Несколько позже Сережа познакомил меня с творчеством Всеволода Эмильевича Мейерхольда!

Можно бесконечно долго рассказывать о той нашей жизни. Блоковские места на островах и в Парголове, картины Врубеля в Русском музее и его последняя квартира на Театральной площади. А концерты Рахманинова у нас в филармонии… А Дом книги на Екатерининском канале, где в отделе поэзии знакомая всему городу продавщица Люся оставляла нам редкие поэтические сборники, которые так дорого тогда ценились… А что за люди ходили тогда по Невскому – Сергей Довлатов, Евгений Рейн, Василий Аксенов, а еще и Иосиф Бродский! Неужели все это было столько лет тому назад?!..

Нас воспитывал город, мы формировались в нем, и это действительно так. Мы с Сережей долго ходили по улицам, переулкам, проспектам. Сейчас я не очень представляю, сколько сил и энергии нужно иметь, чтобы от Невского пройти до Коломны или с Петроградской через Троицкий мост до Невского проспекта, а оттуда к Сереже на Херсонскую.

В моем седьмом альбоме, который я делал в первую очередь для себя, есть много дорогих для меня фотографий и в самом начале альбома – фотография Сережи Соловьева. Ему пятнадцать лет! Пожалуй, это самое раннее изображение из всех.

Помню, раньше все носили брюки с манжетами, а когда я вырос из них, мама манжеты просто распрямила, и оказалось, что в это время как раз стало модно носить брюки без манжет. Так я неожиданно стал модником.

Несколько раз в трамвае происходили забавные случаи. Девочки тогда брюк не носили, ходили только в платьях или в юбках. Но если катались на лыжах, то надевали шаровары. Я тоже любил кататься на лыжах в шароварах, в свитерочке и в шапочке. И иногда в трамвае ко мне обращались: «Девочка, передай, пожалуйста, деньги за билет».

На лыжах мы ездили кататься в Юкки. Когда я познакомился с Сережей Соловьевым, я был уже прекрасным лыжником и решил бороться с курением, хотел и Сережу тоже приучать к здоровому образу жизни, и мы регулярно ходили с ним на лыжах. Мы выходили в Сестрорецке на лед – и перед нами открывалась гладкая бесконечная равнина, которая на горизонте превращалась в небо. По льду залива надо было идти в сторону Кронштадта.

Кронштадт – тоже замечательный штрих. Все мое детство и юность это был закрытый город, для поездки туда надо было получать пропуск. Сейчас от Петербурга до Кронштадта уже есть дорога. А раньше зимой там круглосуточно ходил ледокол и взламывал лед, чтобы туда нельзя было подойти. Мы шли только до взломанного льда, и перед нами, как на ладони, открывался весь Кронштадт, и особенно высоченный Морской Никольский собор, не хуже Исаакия, один из самых больших так называемых неовизантийских храмов России. И мы шли с Сережей, иногда специально сбивались с дороги, не прямо на Кронштадт, а к другой точке – четыре километра туда, четыре обратно, когда вообще не было видно берегов.

Потом мы устраивали привал: снимали лыжи, доставали еду, у нас с собой был шкалик коньяка, как у героев Ремарка. Потом мы шли немножко вперед, а затем по собственной лыжне возвращались обратно. Однажды мы заблудились, вроде бы уже были почти дома, на берегу, но снова остановились, чтобы перекусить, и вдруг: «Стой! Руки вверх!» Оказалось, мы забрели в какую-то запретную зону. Слава богу, часовой сообразил, что мы обычные пацаны: «Вы что, не заметили?» – «Не заметили, мы из Кронштадта шли, видите, наши следы». Обошлось, но было смешно и немного страшно!

В субботу или воскресенье было продолжение «здорового образа жизни» – мы переодевались после лыжной прогулки и шли в Большой зал филармонии. Иногда так уставали, что просто засыпали в зале. Но все равно было здорово, особенно если играли Рахманинова. У нас была совершенно замечательная жизнь. Я помню это все и с радостью вспоминаю. Мы с Сережей часто ходили в филармонию. Билеты тогда стоили 60 копеек на самый верх, на хоры. Сережа жил в благополучной семье, но ходил со мной за 60 копеек.

Спустя многие годы Сережа оказался в своем родном городе, и вот мы сидим в директорской ложе, и с нами Таня Друбич, его тогдашняя жена. Я говорю: «А помнишь, как мы ходили на хоры за шестьдесят копеек?» Сережа отвечает: «Когда же это было?» Когда я назвал год, Таня воскликнула: «Ой, а меня тогда вообще не было на свете!»

Лев Додин

Лев – настоящее имя для главного режиссера театра. Лев находится во главе прайда, в данном случае – во главе большого и разного коллектива: актеров, художников, помощников, рабочих сцены и многих-многих.

Наше знакомство состоялось, когда нам было четырнадцать лет. И во главе, как я уже говорил, стоял Сережа Соловьев со своими мечтами о великом кинематографе. Лева Додин уже тогда был погружен в дело театра. Он, как и я, родился в эвакуации, в Новокузнецке. Как и я, в 1945 году вернулся в город на Неве. Он был одноклассником Сергея и какое-то время тоже примыкал к нашему «кинематографическому кружку». Но в конце концов театр взял верх, и Лева всего себя посвятил работе в ТЮТе (в Театре юношеского творчества при дворце пионеров), где счастливо состоялся.

Потом был ТЮЗ у Зиновия Корогодского, где мы снова встретились, а уже в 1984 году Лева возглавил Малый драматический театр, тогда еще областной. Я шучу, что за эти годы проделан путь от областного театра до театра всей Европы!

Какую-то часть этого пути я проделал вместе с театром, работая в штате фотографом.

Это было счастливое время, я еще застал наши поездки в автобусе по области, сельские клубы и дома художественной самодеятельности, где театр должен был сеять «культурное и вечное», а позже был с театром на гастролях в той же Европе и не только. Я много и с удовольствием снимал театр, актеров и, конечно, Леву Додина. У меня сложился большой архив именно по МДТ, я надеюсь, что в будущем найду ему достойное применение, а пока в каждом моем альбоме непременно есть кто-нибудь из Малого драматического театра Европы.

А началось когда-то все так: театр рухнул, нет, не коллектив, а само здание при реконструкции. Это было ужасающее зрелище, я это зафиксировал и в дальнейшем стал снимать не только руины, но и созидание и создание театра, становление труппы, формирование актерских судеб и ролей. Конечно, во главе всего стоял Лев Додин с его колоритной внешностью, статусом беспрекословного лидера и моего давнего знакомого, чуть ли не с юности (страшно сказать).

У меня много его портретов разных лет, но лично мне особенно нравятся его съемки вместе с Таней Шестаковой. Они необыкновенно смотрятся вместе не только на сцене, но и в повседневной жизни. В этом есть какая-то особенная драматургия, если так можно сказать про их повседневную жизнь, но у них она не повседневная, не будничная, не обывательская.

Но показать читателям я хотел бы портрет самого Льва, тех лет, когда его бороду черную тронула серебряная седина. И Лева стал совсем библейским пророком – ну, может не пророком, но точно кем-то библейским!

Надгробие Врубеля

Я жил на Невском, Сережа Соловьев – на Херсонской. Когда я с ним подружился, у нас было три кумира, три надмирные величины. Это – Блок, Рахманинов и Врубель (много позже Сережа включил туда еще и Мейерхольда). В нашем с ним союзе я отвечал за изобразительную часть. Естественно, это Эрмитаж, Русский музей и в нем – Михаил Врубель. Я не помню, в каком году я увлекся Врубелем, этим уникальным художником, наверное, единственным великим художником из группы «Мир искусства». Там были сильные ребята, но они все-таки какие-то декоративные, сиюминутные, а Врубель был просто гениальным художником. Мне было безумно приятно, когда через много лет я узнал, что на выставке, которую проводил Дягилев и где были представлены работы «Мира искусства», Пабло Пикассо часами простаивал в зале Врубеля. Хотя потрясающими художниками были и Бакст, и Кустодиев, и Сомов. Но такой мощи, такого величия, такой энергии, как у Врубеля, и такой судьбы, конечно, не было ни у кого из них.

У меня были все альбомы и все книги о Врубеле, которые к тому времени вышли, начиная с докатастрофических времен, но меня это не удовлетворяло. И я записался в залы детской и юношеской публичной библиотеки, там был зал, где можно было заказывать периодику и, естественно, только в зале просматривать ее, а я сам хотел докопаться до оценки врубелевских работ его современниками, при его жизни. То есть я хотел почувствовать нерв того времени, что писали и что говорили о нем.

И я все это копировал, выписывал, и среди прочего я нашел некрологи на кончину Врубеля 1910 года. И что самое потрясающее – фотографию его надгробия. И мы с Сережей решили разыскать это надгробие, которое находилось на петербургском Новодевичьем кладбище, которое тогда уже было заброшено, но его еще не успели срыть, хотя до войны принималось такое решение – срыть это кладбище, перенести значимых людей, например, в Александро-Невскую лавру или на Волковское кладбище. А роскошный огромный кусок зелени кладбища, недалеко от Обводного канала, на Московском проспекте, задумали застроить чем-то ужасно необходимым. А на кладбище были потрясающие храмы, когда-то принадлежавшие Новодевичьему монастырю. Но началась война. А после войны, видимо, сил на кладбище не хватило, его оставили потихоньку загибаться. И само кладбище стало как слепок, как образ архитектурного Петербурга, разваливающегося, ветшающего, загибающегося заживо. А когда-то это кладбище было самым дорогим в Петербурге. Когда оно было действующим, там стояли великолепные надгробия, некрополи – то в стиле готики, то в византийском стиле. И я знал, что там должно находиться и надгробие Врубеля. Не знал только, где конкретно. А так как кладбище было закрыто, то не было никаких ориентиров, никаких документов.

И мы с Сережей пошли – кажется, зимой – искать могилу Врубеля. Потом выяснилось, что могила Врубеля находится в самом дальнем конце кладбища, так как его похоронили за счет Академии художеств и участок находился на дальней линии – надо было экономить «художественную копейку». Но мы все-таки нашли это надгробие. Причем здесь были захоронены и Врубель, и его жена Надежда Забела-Врубель.

Могила была в совершенно жутком состоянии. Мы нашли ее в тысяча девятьсот семьдесят каком-то году. Там было множество чудных кленов, а клен расползается совершенно потрясающе, попадает во все расщелинки надгробий, раздвигает даже камни, и все превращается в осколки.

Надгробие Врубеля выполнил какой-то замечательный архитектор, к сожалению, не удалось разыскать его имени, и сделал он это надгробие в идеальных пропорциях, там были кубические объемы разного уровня. Но самое потрясающее – это четыре столбика по краям, как врубелевские кристаллы. Они были сделаны из черного полированного гранита. Все было замечательно задумано. Но все эти края теперь были вдребезги разбиты – так же, как и плиты. Думаю, что все это произошло без участия человека, это природа постаралась за многие десятилетия – снег, вода, лед, клены. В общем, все было в совершенно жутком состоянии. На плите было написано только «Врубель» и дата смерти, а на обратной стороне – «Надежда Забела-Врубель».

После нашей находки прошло много-много лет, потому что тогда мы были студентами и у нас не было денег. Но я приходил на эту могилу почти каждый год, все очищал, старался, чтобы надгробие не зарастало дальше. Естественно, с этими кленами мне было справиться не под силу.

И наконец кладбище начали возрождать, причем в какой-то степени благодаря каким-то депутатам и криминальным типам, воздвигающим надгробия из полированного гранита величиной с дом, но самое главное, что под это дело появился директор кладбища, появились рабочие.

И тогда я сказал Сереже: «Давай попробуем сложиться, сброситься и все-таки привести надгробие в нормальное состояние». Я узнал порядок цен и понял, что это нам не по карману. Но тем не менее зернышко было брошено. А потом спустя еще какое-то время появился замечательный человек Миша Рудяк, бизнесмен из списка «Форбс», который замечательно помогал мне делать альбомы. И как-то раз, в 2004 году, я попросил у него денег, чтобы восстановить надгробие Врубеля. А он просто сказал: «Узнай, какая сумма нужна». Я пошел к рабочим и все узнал. Пришел к Мише, передал ему. Он ответил: «Для Врубеля – не проблема, все сделаем». Он пригласил меня к себе – куда-то на Рублевское шоссе, где он снимал дачу.

И вот мы идем в какую-то комнату, и он достает из тумбочки конверт уже с приготовленной суммой. Я, счастливый, приезжаю на Московский проспект, на кладбище, и говорю рабочим, вот здесь сбито, здесь срежьте, там поправьте, хотя будет нарушена пропорция высоты. Они – да, хорошо. Через некоторое время приезжаю, вижу – они сделали все наоборот. Я, конечно, расстроился, но говорю, извините, мы не поняли друг друга. И уезжаю. А они увидели, что я расстроен, и через какое-то время звонят – приезжай, мы переделали. Они очень умело вышли из положения. Они сделали заново эти четыре кристалла. И мало того, не взяли за переделку ни копейки, поставили черный гранит за счет кладбища. Хотя сумма, которую они от нас получили, была по тем временам немаленькая. И сделали они все замечательно.

Но как только я стал восстанавливать надгробие, сразу появились какие-то знатоки и стали говорить, что на кладбище было все по-другому, например, вот здесь стоял демон. Я говорю, что фотографию 1910 года видел и не смог ее переснять только потому, что это было в библиотеке.

Мало того, они организовали конкурс на лучшее надгробие Врубеля, в том числе там были варианты с портретом самого Врубеля, скульптура Врубеля и что-то там еще. В общем, я отбивался как мог. Хотя люди мне помогали. Я, например, договорился с рабочими, и они спилили по периметру все проросшие клены, правда, за каждый клен брали по сто «зеленых». Хорошо, что тогда не требовалось разрешения Академии художеств, хотя на меня могли подать в суд за самоуправство. А Академии художеств уже давно было на все наплевать. Я в свое время еще пытался отреставрировать надгробие Александра Васильевича Головина, потрясающего художника, чей занавес в Мариинке сверкает до сих пор, ходил и к Валерию Гергиеву, и к Валерию Фокину, но никто так и не заинтересовался.

А рядом с надгробием Врубеля на кладбище была могила поэта Константина Фофанова, тоже в жутком состоянии, но ее сейчас как-то подправили, чтобы хоть не заваливалась. Сейчас, слава Богу, кладбищу, видимо, выделяются какие-то деньги и там наконец восстанавливаются даже дорожки.

А когда мы работали над могилой Врубеля, это никого не интересовало, так как она была на отшибе, а ближе к началу располагались свежие захоронения больших начальников. Теперь там у них появился колумбарий, где можно заранее купить себе место.

И что прекрасно, восстанавливаются прежние захоронения. Например, появилось надгробие с надписью «Действительный тайный советник». Видимо, потомки пятого или седьмого поколения, выжившие в этой мясорубке, помнят своих предков и восстанавливают их могилы. Есть уже восстановленное надгробие адмирала царского флота такого-то. А начиналось все с надгробия Врубеля…

Букет для Петра Первого

После школы рабочей молодежи я поступил в Художественный институт, а до поступления одно время был рабочим в Музее этнографии – что-то подносил, таскал, устанавливал. И однажды в феврале там проводили выставку болгарских цветов. Особенно я запомнил огромные букеты гвоздик и роз. Громадный Белый мраморный зал Музея этнографии был весь устлан этими цветами. Выставка длилась, наверное, неделю, и цветы, естественно, вяли. А после ее закрытия букеты стали просто раздавать сотрудникам. И маме моей, которая тоже работала в Музее этнографии, и мне достались огромные букеты цветов. А куда мне их деть? Любимой девушки у меня не было, просто выбросить в снег жалко. И тогда по порыву души я сел на трамвай, переехал по Троицкому мосту Неву и направился в Петропавловскую крепость. До сих пор не знаю, почему я это придумал…

И вот зашел я в Петропавловский собор, а там у входа сидит, как всегда, охраняющая бабушка-старушка. Я к ней обратился: «Простите, пожалуйста, у вас есть какая-нибудь банка для цветов?» – «Сейчас посмотрю». Ушла она в свое служебное помещение и вскоре возвратилась с банкой из-под болгарских помидоров. Я дал ей этот букет цветов, который она воткнула в банку, и сказал: «Поставьте, пожалуйста, к могиле Петра Первого». Она пошла к этой могиле, к надгробию, но пройдя примерно метров пять-семь, обернулась: «А вы родственник?» У нее, наверное, все сместилось в голове. Кто может зимой принести цветы? Туристы носят летом, а зимой, скорее всего, родственники…

Северный флот

Из Художественного института меня буквально через несколько месяцев призвали в армию, на три с половиной года – на Северный флот. Дело в том, что военной кафедры в моем учебном заведении не было, а в то время остро не хватало молодых людей для службы в действующей армии, в Военно-морском флоте и в авиации, и всех, рожденных в военные годы, подчистую выгребали из институтов. Кто был поумнее или похитрее, достали себе справки. Скажем, Сереже Соловьеву и Саше Стефановичу это удалось. Мне же пришлось отбыть на Северный флот, где, кстати, я всерьез стал заниматься фотографией.

Из первых работ можно вспомнить снимок Левы Васильева (будущего поэта, умершего в 1997 году от туберкулеза). Но это были просто фотографии, без глубокого проникновения в образ. А на флоте я начал снимать только потому, что мы с Сережей задумали классический тандем «режиссер – оператор» и решили, что я пойду во ВГИК, на операторский факультет. А при подаче документов необходимо было представить определенное количество фотографий, иначе заявление даже не рассматривалось. По этим снимкам комиссия судила, допускать ли человека к экзаменам.

Со службой на Северном флоте, в Северодвинске, мне повезло, так как практически у всех господ офицеров были фотоаппараты, которыми они пользовались только в отпуске и потому с удовольствием предоставляли в мое распоряжение. Конечно, это были всего лишь «Зоркие» и «Зениты», но тем не менее это были фотоаппараты.

Более того, я смог сообразить чудовищную, конечно, но лабораторию. Не устану повторять, что мне всю жизнь везло и сейчас везет на хороших людей. И мне позволили сделать свой закуток, а ребята с Большой земли всеми правдами и неправдами присылали мне реактивы, бачки…

Конечно, устроил я все не на корабле. На берегу. На корабле – это было бы чересчур. Но самым трудным оказалось найти сюжеты для съемок. Ведь я служил в частях атомных подводных лодок, и вокруг находились сплошные режимные гарнизоны. Однако я все же отснял какое-то количество фотографий, и что любопытно: по прошествии почти полувека в моем новом альбоме есть три карточки той поры. А я еще при поступлении во ВГИК удивлялся: что же в них разглядели люди из приемной комиссии?

Безусловно, в Северодвинске, на родине отечественных атомных подлодок, «человек с фотоаппаратом» настораживал. Но вот какой кадр мне не удалось отснять: у пирса пришвартован атомный ракетный крейсер «Киров» – весь в антеннах и пусковых шахтах. На его фоне – мы, матросы, вместо маневрового тепловоза толкаем по рельсам вагоны – чего зря энергию жечь! Кстати, такой кадр вполне мог бы принести мне Гран-при на World Press Photo или пятнадцать суток гауптвахты. Но не случилось ни того, ни другого…

А еще у меня получилось много северных пейзажей, портретов, немало постановочных кадров. Например, портрет военного-еврея Семена Бухмана: за колючей проволокой – крупным планом лицо, глаза, выражающие боль и тоску. Также я создал множество рисунков на военную тематику, портретов капитанов (скажем, капитана 1-го ранга Виктора Юрьевича), командиров… Все это были непростые люди – белая кость, и этим флот заметно отличался от состава пехоты.

Пока я служил, Сережа Соловьев приезжал меня навещать, и его приезды ко мне – потрясающий пример мужской дружбы. Ведь ему нужно было доехать до Архангельска, а оттуда преодолеть еще километров семьдесят-девяносто до нашего расположения.

Поступление во ВГИК

Итак, после армии я снова принялся поступать во ВГИК, но на операторский факультет. А для того чтобы тебя допустили до экзаменов, нужно было пройти предварительный конкурс. У нас конкурс был триста человек на место, и надо было представить свои фотографические работы. То, что я хочу заниматься именно фотографией, я тогда еще не понимал. Я ведь поступал на операторский факультет из-за Сережи Соловьева, чтобы быть с ним рядом. Мы предполагали создать такой мощный режиссерско-операторский тандем и потрясти отечественный кинематограф, чтобы итальянцы, французы и поляки дрожали или, по крайней мере, разговаривали с нами на равных. Например, как Козинцев – Москвин, Пудовкин – Головня или Хейфиц – Месхиев. Нет, скорее как Сергей Эйзенштейн и Эдуард Тиссэ. А если уж совсем по-честному говорить, то как Микеланджело Антониони и Джанни Ди Венанцо.

Приемная комиссия по представленным фотографиям должна была посмотреть, владеет ли человек композицией, видит пластику изображения или нет. Я отснял вступительные работы, которые оказались достаточно убедительными, хотя снимать на Севере, повторюсь, было очень непросто. Вокруг ничего нет: снег, равнина, летом – море, песок. Нужно было исхитриться, чтобы сделать достойные композиции.

Тем не менее на каких-то пейзажах, на интерьерах я выстроил достаточное количество своих работ. Ну и, памятуя о своем художественном на тот момент еще не прошлом, я сделал несколько раскадровок и в итоге представил приемной комиссии ВГИКа объемный такой пакет вступительных работ. Они понравились настолько, что на операторский факультет меня приняли даже с двойкой по специальности. Потом это долго служило утешением проваливающимся на экзаменах. Ходила легенда, что талантливых людей даже с двойкой принимают! Но на самом деле я был первый и последний такой. И если совсем честно – мне ее все-таки переправили на троечку.

А дело обстояло так. После творческого этапа нас всех собрал Леонид Васильевич Баринов с кафедры кинотелетехники и сказал, что к экзаменам допущены тысячи человек, а на курсе учатся всего двадцать восемь, и приняты будут только самые лучшие. Поэтому никаких хождений, просьб о пересдаче и переэкзаменовке быть не может. Я это запомнил. Начались экзамены, сперва – общеобразовательного характера, не профессиональные: литература или русский устный, русский письменный. Я сдал первый, второй – все шло замечательно. По специальности же у нас была физика. Ведь оператор работает со стеклом, пленкой, электричеством, он должен понимать, что такое преломление света, отражение и т. п. А я, еще когда учился в художественной школе, на уроках физики у нашего учителя Пал Семеновича пел частушки. Естественно, я тогда не предполагал, что соберусь с Сережей Соловьевым создавать великий кинематограф и поступать во ВГИК, и физику, конечно, не особенно учил. Что-то из каких-то разделов я, конечно, помнил, а в остальном надеялся на Господа, на судьбу и на везение. Перед экзаменом я ходил по общежитию и декламировал то, что знал… И вот пришел сдавать физику. Взял билет, сел. В нашем классе уже сидели три преподавателя, и вдруг вошел еще один (он потом как раз вел у нас эту самую физику). Он стал ходить и смотреть, кто как готовится к ответу, время от времени находил шпаргалки и произносил: «Свободны». После этого провинившийся отправлялся за дверь. У меня была куча шпаргалок. Но мне повезло – я достал билет, ответы на вопросы которого знал. И чтобы ничего не зашуршало, бросил все свои бумажки, как мне показалось, глубоко в парту. Но, видимо, недостаточно глубоко. Педагог подошел и достал их: «Вы, надеюсь, не будете говорить, что это не ваше?» – «Нет, не буду». Однако он меня не выгнал, как других! И я подумал: ага, он видел, что шпаргалками я не пользовался, при этом понимает, что я не знаю физику, и хочет меня завалить.

А я не только честный, но еще и гордый. И когда меня вызвали отвечать, решил: я не позволю себя унижать, топтать мое человеческое достоинство. И я молчал – как Зоя Космодемьянская или как молодогвардейцы. Преподаватель говорит: «Ответьте на первый вопрос». Я молчу. «Ну хорошо, второй вопрос». Я опять молчу. «Третий вопрос». Я кусаю губы и молчу. «Ну что же, давайте ваш экзаменационный лист». И написал мне «неуд».

Конечно, мир вокруг померк. Но самое ужасное было позже, когда вышли ребята, остававшиеся в классе. Они рассказали, что после моего ухода одна из педагогов посетовала: «Он у нас был одним из ведущих», на что тот преподаватель физики ответил: «Вы же видели, я ничего не смог сделать. Пытался хотя бы на один вопрос ответ вытянуть…» И только тогда я сообразил – он же, наоборот, закрыл глаза на мои шпаргалки и хотел, чтобы я ответил, и он поставил бы мне то, что я заслужил. Тем более что ответы-то я знал…

Я получил «неуд» и должен был уходить из ВГИКа. Оставаясь честным перед самим собой, я пришел на кафедру к секретарю Наденьке и сказал: «Отдайте мне, пожалуйста, мои документы». А она вдруг воспротивилась: «Нет, зайдите к декану. Я вам не дам документы, пока не поговорите с ним». Я запротестовал: «Нет, не пойду!» Нас же предупредили, что никаких переэкзаменовок не будет.

И тут на мое счастье в кабинет зашел сам декан. Спросил: «Наденька, вы меня искали?» А она ответила: «Поговорите сначала с Плотниковым, а я потом». То есть мне уже не требовалось идти к нему с просьбой, он сам ко мне обратился: «Что у вас?» – «У меня два балла», – ответил я. А Надя пояснила: «Это Плотников!» Видимо, моя фамилия уже какой-то рябью прошла, вероятно, мои рисунки, раскадровки и фотокарточки произвели определенное впечатление. Декан сказал: «Хорошо, зайдите ко мне после трех часов в кабинет». Я понял, что свет впереди забрезжил и не все потеряно. После трех пришел к нему, и он снова спросил: «Что у вас?» Понятно, у него же сотни человек. «У меня два балла». Он, как сейчас помню, взял у меня экзаменационный лист, на котором стояли дата и «неуд», и написал: «Товарищ такой-то (фамилия преподавателя), прошу разобраться с товарищем Плотниковым серьезно (слово „серьезно“ подчеркнул) еще раз…»

Я с этой резолюцией отправился к физику, он прочел и сказал: «Когда все экзамены закончатся, заходите ко мне». В указанное время мы с ним остались вдвоем в кабинете. Ни ассистентов, ни комиссии. И я ему, как на духу, рассказал о том, что я учился в художественной школе и меня завалить по физике легко. «Вы поймите, если я получу плохие оценки по следующим экзаменам… – а еще оставалась композиция и что-то другое, – я ни на что претендовать не буду, но сейчас, честно, сдать экзамен по физике я не в состоянии».

Он меня усадил и спросил: «По какому из законов Ньютона летит ракета?» А я знал, что законов Ньютона три, но какие – уже не мог ответить. Я сказал наобум: «По первому?» – «Нет». – «По второму?» – «Нет». – «По третьему?» – «Правильно». Потом он взял у меня экзаменационный лист и просто перечеркнул «неуд», ничего не добавив. Конечно, по сути осталась та же двойка, но формально с третьего раза я все же ответил…

Остальные экзамены я сдал успешно и поступил во ВГИК на операторский факультет.

Правда, после у моего преподавателя Александра Владимировича Гальперина еще долго сохранялась стойкая неприязнь к человеку в матросской форме – я ведь поступал после флота, на экзамены в форме ходил. Впрочем, он, да и многие педагоги вуза, не знал жизни, как и Никита Сергеевич Хрущев. В их представлении человек, пришедший с флота или из пехоты, – валенок, полено. А я, например, помню, что уже на собеседовании был потрясающий охват тем, и когда меня спросили, почему я собираюсь поступать на операторский факультет, я рассказал, что интерес к этой профессии зародился во мне после знакомства с древними иконами, ведь клейма, расположенные вокруг основного изображения, – это, по сути, раскадровка фильма, какой-то истории о жизни (или смерти) святого. Они были поражены – матрос им о древнерусской живописи и о клеймах говорит. А у меня же художественное образование, я до того дважды сдавал историю искусства, которую у нас вела потрясающая Алла Дмитриевна Волкова… Да и мы с Сережей в подростковом возрасте этим буквально дышали, нас не нужно было заставлять ходить в Русский музей, в Эрмитаж, в филармонию. Это была наша жизнь. И, кстати, потом, на экзамене по истории искусства, меня попросили посидеть до конца, чтобы отвечать на те вопросы, с которыми не справлялись другие…

Моя учеба

Короче говоря, я поступил, и я был, наверное, самым бедным студентом во ВГИКе, потому что всем остальным родители регулярно что-то присылали. А я полтора года не получал стипендию потому, что не сдал экзамен по немецкому языку – из-за собственной честности и цельности. Иногда я даже не знал, буду ли я сегодня что-нибудь есть. Ребята мне порой что-то покупали, но мне было стыдно сидеть у них на шее, и я постоянно испытывал жуткое чувство голода.

Не было у меня и лишней одежды. Помню, как Карим (он сейчас в Казахстане живет) давал мне на танцы ботинки, Саша Стефанович одалживал свои брюки, еще кто-то давал рубашку. Конечно, было очень тяжело.

В институте я, прямо скажем, вел себя достаточно своеобразно. Ходил с длинными волосами – то ли демонстрировал свою независимость, то ли от комплексов. Упомянутое же выше жуткое чувство голода я запомнил на всю жизнь.

В общежитии я не мог есть в буфете (как и на флоте, у меня вызывала отвращение столовская еда), мне казалось это унизительным. Мама моя замечательно готовила – жарила картошку с корочкой, с луком, котлеты делала просто потрясающе. Только в Финляндии мне впоследствии попались такие котлеты, хорошие, а не какие-то разваливающиеся… В общежитии же ВГИКа был лишь буфет, покупать что-либо в магазине и готовить – это совсем другие деньги, да и холодильника не имелось. Я помню те чудовищные сардельки, которые варились в течение всего дня, уже не в воде, а в сплошном жире, перепревшие, жутко пахнущие, несъедобные… А есть хотелось все равно.

Сережа Соловьев учился на третьем или четвертом курсе и мне покровительствовал. Он делал тогда диплом для Кати Васильевой, своей будущей жены. И в общежитии ВГИКа собиралась команда бойцов – Эдик Володарский, Динара Асанова, Володя Акимов (Сережины друзья), сам Сережа и Катя. Они пили водку со страшной силой. А я, прошедший Северный военно-морской флот, пьянки на дух не переносил. Закуска изо дня в день была одна и та же – огромная сковорода картошки и маленькая баночка соуса «Южного» (тогда он только появился – аналог нынешнего кетчупа). Поливали этим соусом картошку, и получалось вроде бы блюдо кавказской кухни. Каждый день ели картошку… Хотя ведь все они уже что-то зарабатывали, бывали в доме у Сережи, чья мама была достаточно состоятельным человеком, работала заместителем директора успешного ресторана в Петербурге, на Екатерининском канале…

Начиная со второго курса, я начал подрабатывать. Чертил, рисовал. Даже создавал заставочки, виньеточки в стиле Леона Бакста для журнала «Шахматы в СССР» (я был знаком с его главным редактором). За это платили копейки, но все-таки я уже не голодал. Потом у меня появилась своя камера, и я стал делать репортажи для «Московского комсомольца» – им понравилось, как я снимаю. Потом я начал снимать и для газеты «Советская культура». Например, я сделал им репортаж со съемок «Дворянского гнезда» Андрея Кончаловского. Это было потрясающе…

Курсе на третьем-четвертом, когда выяснилось, что я хорошо фотографирую, у меня стали брать снимки для каких-то обложек. Я начал снимать для журнала «Театр» и для «Советского экрана». Для «Театра» даже придумал сам тему – шесть спектаклей Шекспира, которые шли в Петербурге и в Москве. Начал я с московского Театра на Таганке – с «Гамлета» с Высоцким… Тогда в Театр на Таганке попасть было просто невозможно. Но я уже был знаком не только с Высоцким, и круги знакомств расширялись, будто расходились по воде…