Помоги проекту - поделись книгой:
Из-за сильной конкуренции с англичанами и французами результаты деятельности ВИК были не столь впечатляющими как ОИК. Компания занималась не только торговлей, но и имела разрешение на каперство, т. е. захват торговых судов неприятеля или торговых судов нейтральных держав, перевозящих грузы для неприятельского государства. Самой большой добычей ВИК стал захват в 1628 г. испанского «серебряного флота». В 1674 г. первая ВИК была ликвидирована, а в 1675 г. была создана вторая Вест-Индская компания. Ее уставной капитал был меньше, чем у предыдущей. Занималась она в основном экспортом сахара из Суринама и вывозом рабов с западноафриканского побережья. Опорными пунктами нидерландской работорговли стали острова Вест-Индии. Во второй половине XVII в., на которую приходится пик торговли африканцами-невольниками, нидерландцы вывезли из Африки и перепродали не менее 500 тысяч рабов.
Северная Америка была не столь важна для Нидерландов, как Африка или Вест-Индия. Тем не менее и там они в 1626 г. основали колонию Новые Нидерланды. Однако в 1667 г. ее завоевали англичане.
Английские колонии в Северной Америке
Обширные малонаселенные пространства Северной Америки к концу XVI в. оставались еще не заняты Пиренейскими странами. Именно здесь, параллельно с поисками северо-западного прохода, англичане в конце 70-х — начале 80-х годов XVI в. приступили к созданию собственных поселений. Корона, не имея ресурсов для финансирования таких предприятий, отдавала их на откуп частным лицам, но тщательно следила за тем, чтобы открытие новых земель и устройство поселений были должным образом оформлены и над ними установлен ее суверенитет. X. Джилберт (Гилберт) получил патент на управление от имени Елизаветы I территориями в районе Ньюфаундленда и в 1583 г. вступил во владение островом, но при возвращении в Англию погиб во время шторма. В 1584 г. его сводный брат фаворит королевы У. Рэли получил патент на открытие и заселение всех земель в Северной Америке, еще не принадлежащих христианским государям. В 1585 г. посланная им экспедиция основала на острове Роанок первую английскую колонию в Америке, названную Виргинией (Вирджинией). Вследствие ссор между руководителями и конфликтов с индейцами колонисты в 1586 г. покинули поселение. Вторая их партия отправилась в Виргинию в 1587 г., но в ожидании испанского вторжения метрополия долго не имела возможности оказать им помощь, а в 1590 г. англичане обнаружили лишь руины форта. После этого Рэли утратил интерес к предприятию. Елизаветинский этап колонизации Северной Америки закончился безрезультатно.
В 1607 г. в Виргинии высадилась партия поселенцев, отправленных Лондонской торговой компанией. Права на эту территорию даровал ей король Яков (Джеймс) I. В его честь поселенцы назвали основанный ими город с укрепленным фортом Джеймстауном. Многие поселенцы, не заботясь об обустройстве колонии и ее снабжении продовольствием, тут же бросились искать золото (которого там не было вовсе). Долгое время колонисты жестоко страдали от голода; зиму и весну 1608 г. пережили 38 колонистов из 144, и в первые годы такая смертность являлась правилом, а не исключением. Руководители компании, разочарованные тем, что колония не приносила доходов, почти не оказывали поселенцам помощи. Главная заслуга в том, что Виргиния в те годы все-таки выжила, принадлежит Джону Смиту.
Джон Смит и Покахонтас
Даже для того авантюрного времени биография капитана Джона Смита (ок. 1579–1626) отличается невероятными приключениями и поворотами судьбы. Он сражался с испанцами в восставших Нидерландах и с турками в Венгрии, оказался в турецком плену и в рабстве, но бежал и сумел вернуться на родину. Разумеется, Смит не мог не увлечься заморским предприятием и, как человек опытный, был введен в совет колонии. Он быстро выучил язык местных индейцев и стал ключевой фигурой в отношениях между ними и колонистами. В декабре 1607 г. он попал в плен к индейцам и едва не был казнен; его спасла Покахонтас, 12-летняя дочь вождя Пауатана, которая упросила отца сохранить ему жизнь.
Одновременно с организацией жизни Джеймстауна Смит занимался обследованием и картографированием окрестностей колонии; он пытался найти водные пути к Тихому океану, находившемуся, по представлениям того времени, совсем недалеко. В 1609 г. Смит вернулся в Англию, а в 1614 г. отправился в Америку во второй раз. В этом плавании он исследовал северную часть Виргинии, назвав ее Новой Англией (тогда Виргинией называлось всё атлантическое побережье Америки от 34° до 45° с.ш.).
Вернувшись на родину, Смит занялся обработкой собранных материалов и публикацией своих книг. Его итоговый труд — «Общая история Виргинии, Новой Англии и островов Соммерса» (1624). Не слишком признанный при жизни, посмертно Смит заслужил славу одного из первых исследователей и картографов восточного побережья Соединенных Штатов, «крестного отца» Новой Англии, родоначальника будущих «пионеров Запада» и, наконец, прародителя американской литературы, первого англоязычного писателя на территории США.
Любопытная судьба была уготована Покахонтас. По воспоминаниям колонистов, в 1608 г. она спасла их, открыв план своего отца напасть на колонию. В 1613 г. она стала заложницей у колонистов, в плену приняла христианство, а затем вышла замуж за Джона Рольфа. Во многом благодаря ему в Виргинии стали выращивать табак, и именно к Рольфу возводят свой род многие американские аристократы. В 1616 г. Покахонтас с семьей уехала в Англию, где экзотическая «императрица Виргинии» вызвала огромное любопытство, но вскоре умерла.
Не найдя золота, виргинцы стали заготавливать лес. В колонии установился каторжный режим: полуголодное существование с непосильным трудом и палочной дисциплиной. Особенно тяжелым было положение сервентов — тех, кто, желая уехать в Америку, но не располагая для этого средствами, заключал контракт, по которому в качестве платы за переезд обязался отработать определенный срок (обычно семь лет) «за достаточное и разумное питание». По прошествии оговоренного срока сервенты могли собой распоряжаться, но до этого они мало чем отличались от рабов.
Жизнь виргинцев существенно изменилась лишь после того, как они стали выращивать табак, пользовавшийся растущим спросом на мировом рынке. Все шире распространялись плантации, для работы на которых с 1619 г. стали ввозить из Африки рабов-негров. Сначала их было мало, но со второй половины XVII в. рабов ввозили в массовом порядке. Негры не имели никаких прав и считались имуществом владельца. Произошли изменения и в формальном статусе колонии: с 1623 г. она была объявлена королевским владением. Власть осуществлял губернатор, назначаемый короной.
В 1632 г. Карл I пожаловал лорду Балтимору территорию к северу от Виргинии и к югу от реки Потомак. При этом король даровал лорду-собственнику практически неограниченные права. Новую колонию назвали Мэриленд в честь святой Марии — небесной покровительницы королевы Генриетты Марии; с нее берет начало особый тип собственнических колоний (т. е. принадлежавших определенному лицу или лицам).
Вторая по времени возникновения английская колония в Америке возникла значительно севернее Виргинии, в Новой Англии. В 1620 г. корабль «Мейфлауэр» доставил в Америку около сотни колонистов. Среди них были как пуритане, спасавшиеся от религиозных преследований и искавшие за океаном «Новый Ханаан» (в американской традиции их называют отцами-пилигримами), так и представители других вер; немало собралось выходцев из низов общества, включая уголовников; зато представители привилегированных слоев отсутствовали вовсе.
Когда стало очевидно, что расстаться с попутчиками сразу по прибытии не получится и что жить в еще не обжитых местах придется всем вместе, пуритане убедили остальных сесть за стол переговоров и заключили соглашение. Они обязались создать «справедливые и одинаковые для всех законы», которым все обещали подчиняться. Хотя лояльность монарху не ставилась под сомнение, фактически речь шла об опыте государственного устройства на демократической основе.
Переселенцы избрали губернатора и основали город Новый Плимут. В первую же зиму умерло более половины поселенцев. К счастью, удалось заключить договор с индейцами, которые не раз оказывали помощь колонистам. Поэтому, когда собрали первый урожай зерновых, поселенцы устроили праздник, на который пригласили и индейцев — «День благодарения» (позже национальный праздник США).
Спустя 10 лет в Новой Англии к северу от Нового Плимута возникла колония Массачусетс, территория которой постепенно расширялась; в конце XVII в. она поглотила и Новый Плимут. В этой колонии пуритане установили религиозную нетерпимость, напоминавшую о кальвинистской Женеве. Всем несогласным приходилось бежать из Массачусетса, подобно тому, как сами пуритане прежде бежали из Англии. Один из изгнанников, пастор церкви в Салеме (Сейлеме) Роджер Уильямс, вместе со своими сторонниками в 1636 г. основал новую колонию Провиденс (основу будущего штата Род-Айленд); ее фундаментом стало соглашение переселенцев, сходное с соглашением на Мейфлауэр.
Число английских колоний на земле Америки росло. В 20-30-е годы XVII в. еще две колонии, Нью-Гэмпшир и Коннектикут, возникли в Новой Англии. А между нею и южными колониями были основаны так называемые срединные колонии. Часть этого района еще в 20-х годах XVII в. заняли голландцы, основавшие там колонию Новые Нидерланды. Но в ходе одной из англо-голландских войн англичане отвоевали ее (1664) и переименовали в Нью-Йорк.
В 1682 г. сын адмирала Уильям Пенн основал еще одну из срединных колоний — Пенсильванию, что переводится с латыни как «Лесистая земля Пенна». В колонии удалось создать благоприятные условия для лиц, исповедовавших разные религии. Сам Пенн был квакером, противником насилия; не случайно он назвал основанный им в том же 1682 г. город Филадельфией («Городом братской любви»).
Пенн сумел избежать конфликтов с индейцами и заключил с ними договор о добрососедских отношениях, но так бывало далеко не всегда. Первые переселенцы высаживались на земле, на которой веками жили индейцы, и судьба колоний зависела от того, как сложатся отношения с аборигенами. Индейское население Северной Америки было сравнительно малочисленным, что сделало возможным длительное сохранение довольно мирных отношений колонистов с индейцами; к тому же европейцы, оказавшись в тяжелых условиях, остро нуждались в помощи индейцев и регулярно ее получали. Одновременно англичане вовлекали коренное население в торговлю пушниной, предлагая в обмен европейские изделия и спиртные напитки.
Но как только становилось возможно и выгодно говорить с индейцами с позиций силы, соображения добрососедства отступали на задний план. Захватывая или приобретая за бесценок земли индейцев, колонисты оттесняли последних дальше на запад. Они использовали вражду между племенами и натравливали индейцев друг на друга и на своих европейских конкурентов (так, англичане регулярно использовали ирокезов против французов). В результате действий европейцев племена перемещались на новые места, этническая карта Америки менялась, да и в целом в жизни индейцев происходили необратимые изменения. Губительным оказалось воздействие на них завезенных из Старого Света заболеваний. В свою очередь индейцы, сталкиваясь с насилием, вступали в борьбу за свои земли и нападали на колонистов.
Стычки колонистов с индейцами, в первые десятилетия английской колонизации очень частые, затем на какое-то время стали более редкими: индейцы отступили на запад, а колонисты довольно долго оставались в пределах территории, располагавшейся вдоль Атлантического побережья.
К концу XVII в. цепочка английских колоний протянулась вдоль атлантического побережья на тысячи километров. Эти территории, по меркам того времени, не считались богатыми и ценились в основном из-за плодородия почвы. Их население постоянно росло за счет иммигрантов. Среди них встречались люди разных религиозных воззрений, национальности и социального происхождения. Так, в годы Английской революции в колонии принудительно направлялись роялисты, ирландцы и шотландцы.
Переселенцы и их потомки считали себя английскими подданными, на которых распространяется действие таких актов, как Habeas Corpus Act или Билль о правах 1689 г. В XVII в. колонисты стремились не отделиться от Англии, но лишь обеспечить каждой общине возможность жить по своим законам. Община станет в Северной Америке основой гражданской жизни.
Колонии различались между собой не только по географическим характеристикам, но и по экономическому развитию, религиозной принадлежности и составу населения. Хотя главой всех колоний являлся английский король, они делились на колонии королевские, управлявшиеся, как Виргиния, представителем короны, собственнические, принадлежавшие частным лицам (Мэриленд и некоторые другие), и корпоративные, формально признававшие власть короля, но свои дела решавшие сами (Массачусетс). В первое время преобладали собственнические колонии, но со временем большинство владений за океаном перешло под управление короны.
Значительная власть в колониях принадлежала двухпалатным ассамблеям. Они имели право издавать законы, вводить налоги, определять ежегодный бюджет колоний, устанавливать размеры жалованья для всех должностных лиц, включая самого губернатора. Губернаторы, однако, также обладали очень широкими полномочиями: они отвечали за проведение в жизнь законов; командовали вооруженными силами; производили назначения на все должности; следили за тем, чтобы решения ассамблей соответствовали английским законам, и имели право вето в отношении всех решений ассамблей; назначали судей и сами имели широкие судебные полномочия. В целом английские колонии были свободнее от опеки метрополии, чем испанские или португальские.
Значительные различия между северными и южными колониями существовали и в сфере экономики. На Севере получило развитие мелкое фермерское хозяйство, производившее продукцию главным образом для собственного потребления. Условия жизни были более суровыми, побуждая земледельцев заниматься также добычей леса, охотой и рыболовством.
В южных колониях создавались плантации по разведению табака, риса и других культур, пользовавшихся растущим спросом на мировом рынке. Наличие дешевой рабочей силы и больших массивов плодородных земель открывали перед колонистами широкие перспективы, однако на деле плантаторы очень зависели и от английских торговых кампаний, контролировавших сбыт продукции, и от королевской администрации.
Метрополия ограничивала развитие производства в колониях, используя их в качестве рынков сбыта для собственной продукции и источников дешевого сырья, особенно корабельного леса, но препятствовала развитию обрабатывающих отраслей.
Хотя в целом в английских колониях не возникало столь острых социальных конфликтов, как в Европе, однако и здесь случались бунты колонистов, недовольных ограничительными мерами британских властей (восстание колонистов Виргинии во главе с плантатором Натаниэлем Бэконом в 1676 г.). Гораздо чаще на Юге случались восстания негров-рабов. Но число их участников, как правило, было небольшим, а сами восстания быстро подавлялись белыми колонистами. Еще одной формой протеста белых колонистов против притеснений властей стало скваттерство — незаконное переселение за пределы колоний на запад.
Колонии отличались конфессиональной пестротой: в Виргинии преобладали католики, в Пенсильвании — квакеры, в Массачусетсе — пуритане. В ряде колоний установилась веротерпимость (законодательно это было впервые зафиксировано в Мэриленде в 1649 г.). Иным было положение в Массачусетсе, где пуритане пытались построить «Град Божий на земле», проявляя религиозную нетерпимость. Именно в Массачусетсе в конце XVII в. развернулись события, уникальные для английских колоний в Америке.
Салемские ведьмы
Охота на ведьм в Новой Англии сильно отличалась от их преследований в Испанской Америке. Здесь она разворачивалась не в католических, а в протестантских колониях, при отсутствии инквизиции. Но именно в Новой Англии, в маленьком пуританском Салеме (Сэйлеме) в 1692 г. по этому обвинению были казнены десятки людей.
В январе 1692 г. заболели две девочки. Их тела принимали необычные позы, дети кричали и жаловались, что их кто-то колол булавкой и ножом, а когда слышали проповедь, затыкали уши. Врач решил, что болезнь вызвана ведьмой, и девочки тут же указали на Титубу, жившую в их доме рабыню-индианку. Вскоре число заболевших девочек и девушек увеличилось. 1 марта по их показаниям арестовали трех женщин, включая Титубу. Затем последовали и другие аресты, в том числе четырехлетней девочки. Однако эти обвинения уже обеспокоили прихожан, сомневавшихся в виновности хорошо им известных людей. А когда одна из заболевших обвинила влиятельного в Салеме человека, ее тут же одернули, и она отказалась от этого оговора.
В мае 1692 г. начался судебный процесс. Главным доказательством служили показания пострадавших о том, что они видели дух обвиняемого, который являлся к ним. Судьи считали, что Дьявол может использовать образ человека только с его согласия, их оппоненты это отрицали. Первый смертный приговор был вынесен в июне. В июле-сентябре состоялись новые казни. Всего в тюрьме оказалось более 150 человек. Из них повесили 19 человек, один погиб под пытками, еще несколько умерли в заключении.
Историки объясняют этот феномен по-разному: массовыми страхами и истерией, сговором детей, болезнями или отравлением, особенностями положения женщин и детей, пуританской психологией, социальными противоречиями, борьбой за власть.
Между тем последовали заявления авторитетных лиц, что дьявол может принимать образ невиновного человека и что «пусть лучше десять ведьм избегут наказания, чем будет наказан один невиновный». После этого губернатор приказал не считать «видения» обвинителей доказательствами, прекратить аресты и отпустить всех, кто был арестован на основании «видений», а остальных вскоре помиловал. Через несколько лет судьи признали свои ошибки (уникальный случай для таких процессов), но окончательно приговоры были отменены лишь в XX в.
В XVII в. на основе культур уроженцев разных частей света постепенно складывалась новая культура колонистов (американцами они тогда еще себя не называли). Европейское влияние при этом преобладало; распространилось книгопечатание, создавались библиотеки и высшие учебные заведения; в 1636 г. был основан знаменитый Гарвардский университет.
В XVII в. Северная Америка являлась лишь одним из направлений британской колониальной экспансии. Другим направлением стала Вест-Индия, где у Испании уже не хватало сил для контроля над всеми своими владениями. После первых неудач были основаны колонии на островах Сент-Китс (1623), Барбадос (1627) и Невис (1628). На них возникли плантации сахарного тростника с широким применением рабского труда. Позже к английским владениям в Вест-Индии добавились Ямайка и Багамские острова.
В 1660 г. была основана «Компания королевских предпринимателей, торгующих с Африкой», которая владела факториями на западном побережье Африки. Вывоз рабов из Африки в английскую Вест-Индию встраивался в сформировавшуюся в Атлантике систему «торгового треугольника».
Другой важной целью английской колониальной экспансии в XVII в. стала Индия. К 1600 г. была основана Английская Ост-Индская компания. Англичане пытались конкурировать с голландцами и на Молуккских островах, но оттуда им в 1622 г. пришлось уйти, в то время как в Индии они смогли закрепиться. Более серьезное экономическое значение этот регион приобрел для Англии позже, уже в XVIII в.
Французские колониальные владения
«Солнце светит для меня, как и для других… Бог создал землю не только для одних испанцев…», — так, по преданию, еще в XVI в. французский король Франциск I обозначил свое отношение к разделу сфер влияния за пределами Европы между Испанией и Португалией. Однако активизация колониальной политики Франции приходится на XVII в.
К началу этого столетия французское колониальное присутствие в Новом Свете ограничивается несколькими областями в Канаде, регулярным промыслом трески у побережья Ньюфаундленда (с 1524 г. объявленного французским владением, что с 60-х годов XVI в. оспаривалось англичанами) и участием в корсарских вылазках в Атлантическом океане и у побережья Южной Америки против Испании и Португалии, объединенных с 1581 г. под властью испанского монарха. Опыт создания постоянных поселений в Бразилии и во Флориде в XVI в. оказался неудачным; тем не менее опыт регулярных, хотя и единовременных, экспедиций и ведение меновой торговли с индейцами еще будет востребован как при основании второй французской колонии на севере Бразилии в 1612 г., так и при освоении Канады в XVII в.
Французское присутствие в Новом Свете в раннее Новое время обычно связывается с Канадой, с Антильскими островами и с Гвианой. Менее известно, что на протяжении почти ста лет французские мореплаватели и купцы (а порой и колонизаторы и миссионеры) отправлялись в Бразилию.
Их путешествия начинаются уже в первой четверти XVI в., невзирая на Тордесильясский договор, закрепивший доступ в Новый Свет лишь за Испанией и Португалией. Уроженцев Нормандии и Бретани привлекает в Бразилии ценное красное дерево пау бразил (используемое как краситель), давшее название стране. По преимуществу торговые (хотя порой и корсарские) экспедиции частных лиц предшествовали официальным колониям (первая — «Антарктическая Франция» — основана в 1555 г. на побережье центральной части страны, на месте современного г. Рио-де-Жанейро, вторая — «Равноденственная Франция» — в 1612 г. значительно севернее, практически на границе Амазонии).
В обоих случаях речь шла о районах, слабо контролировавшихся португальцами, которые обратили на них внимание именно из-за французского присутствия; фактически оно стимулирует португальскую колонизацию этих мест. Так, Рио-де-Жанейро был основан на берегу залива Гуанабара, чтобы помешать французам вернуться в залив, где на острове располагалась их первая колония. Мараньян на Севере Бразилии до прихода французов был практически «ничьей землей», но после разгрома «Равноденственной Франции» начинается его освоение португальцами.
Хотя обе колонии просуществовали недолго, память о них отразилась в топонимах, дошедших до наших дней. Остров в заливе Гуанабара носит имя основателя «Антарктической Франции» Н.Д. де Вильганьона, а столица капитанства, а ныне штата Мараньян называется Сан-Луис: французы в 1612 г. нарекли его Сен-Луи, в честь юного короля Людовика XIII.
Король Генрих IV с интересом относился к заморским предприятиям, особенно если они были связаны с перспективой обретения сокровищ. Так, в начале XVII в. миражи легендарного Эльдорадо в бассейне реки Амазонки побудили Генриха IV назначить «генерального королевского наместника в Америке от Амазонки до Тринидада» (обладателю этого титула предоставлялась возможность практически самостоятельно исследовать земли в бассейне рек Амазонка и Ориноко, и лишь несколькими годами позже, уже после гибели Генриха IV, он получил от королевской власти достаточно скромную поддержку для основания постоянного поселения в Мараньяне, на Севере Бразилии). В дальнейшем освоение данного региона будет связываться уже с Гвианой. Пользуясь тем, что эта территория на стыке португальских и испанских владений почти не была заселена, но уже начала привлекать внимание новых колониальных держав — Голландии и Англии, французы создают в регионе собственные плацдармы (в 1626 г. основана Кайенна, столица и форт будущей французской Гвианы). В 20-70-х годах XVII в. во Франции действуют торговые компании, занимавшиеся основанием и развитием французских поселений в Гвиане: с 1627 г. — «Общество руанских купцов», с 1643 г. — «Компания Кап-дю-Нор», с 1652 г. — «Компания двенадцати руанских сеньоров», в 1663–1674 гг. — «Кайеннская компания» (г. Ла-Рошель). Кайенна и французские территории в Гвиане несколько раз захватывались голландцами и англичанами, но с 1674 г. они признаются владениями французской короны и их границы несколько раз пересматриваются.
Французские торговые компании участвуют в освоении и другого региона — бассейна Карибского моря и Антильских островов. Туда постепенно проникают колонисты из других европейских стран. В 1625 г. французы основываются на острове Св. Христофора (совр. Сент-Киттс), владение которым они некоторое время делят с англичанами; на следующий год появляется «Компания Св. Христофора», одним из акционеров которой был сам кардинал Ришелье (в 1635 г. она преобразуется в «Компанию островов Америки»). Французы проникают на Санто-Доминго (часть острова Эспаньола, ныне Гаити), закладывают поселения на Мартинике и в Гваделупе, предпринимают попытки захватить Гренаду и Тобаго. «Компания островов Америки» выступала собственником островов из архипелага Малых Антильских, но их губернатор назначался королем. В 1652 г. компания, оказавшись на грани банкротства, даже выставила острова на продажу.
Бассейн Карибского моря стал ареной активных действий пиратов. А. Эксквемелин, современник событий и автор известного сочинения о жизни и обычаях пиратов Вест-Индии, так описывал основные «хозяйственные занятия» европейцев в этом регионе: «Одни стали заниматься охотой на диких буйволов и взяли себе имя буканьеры, другие назвались флибустьерами… и принялись пиратствовать, третьи начали обрабатывать землю и получили название фермеров». Интересно, что название «флибустьеры» (это слово, по некоторым версиям, восходит к голландскому обозначению небольшого быстрого судна) уже в середине XVII в. вошло во французский язык и стало обозначать корсаров именно Карибского моря. Буканьеры тоже, не ограничиваясь заготовкой мяса, нападали на испанские корабли. В 60-е годы, когда остров Тортуга, признанный центр пиратства, перешел под контроль Франции, буканьеров и флибустьеров стали брать на службу французской короны. Лишь в 1697 г. по Рисвикскому договору Франция, Англия и Голландия обязались прекратить поддержку пиратов.
Экономическое развитие французских Антил было связано с возделыванием табака, затем к нему добавился сахарный тростник и производство сахара, выращивание хлопка и индиго. «Компания островов Америки» вербовала во Франции колонистов на три года, однако в дальнейшем европейскую рабочую силу стали заменять африканские рабы. Вест-Индия, наряду с Бразилией, стала активным импортером рабов; работорговля, помимо обеспечения рабочей силой плантационного хозяйства, сама стала прибыльным занятием. Не случайно Франция, как и другие колониальные державы, стремится получить доступ к африканскому рынку: в 1638 г. на побережье Сенегала действуют уже три французские компании. Во второй половине XVII и в особенности в XVIII в. работорговля, которую ведут французские купцы, принимает широкий размах; доходы от нее способствовали процветанию Нанта, Руана, Бордо, Сен-Мало и других крупных портовых городов метрополии, ведущих «треугольную торговлю». В Северной Америке французская колониальная экспансия осуществлялась на протяжении всего XVII в., но речь в большей степени шла об исследовании новых областей, чем о планомерной колонизации и заселении огромных территорий.
После того как в 1534 г. Жак Картье достиг залива Св. Лаврентия и поднялся вверх по течению одноименной реки, объявив эти земли владением Франции, а в 1541 г. Франциск I назначил первого вице-короля Канады, интерес к этому региону возрождается в начале XVII в. Генрих IV отправляет в Канаду экспедицию, по итогам которой в 1604 г. С. Шамплен и П. де Мон основывают поселение в Акадии (совр. Новая Шотландия); в 1608 г. Шамплен заложил Квебек, ставший опорным пунктом для исследования района Великих озер, а в дальнейшем центром пушной торговли. Отправляя Шамплена в Северную Америку, королевская власть ставила задачей «заселить и возделать земли… и разыскать там золотые и серебряные рудники». Шамплен же со своими соратниками стал насаждать сельское хозяйство как основу экономики колонии: «Наилучшие рудники, которые я знаю, — утверждал М. Лескарбо, современник Шамплена и автор первой “Истории Новой Франции”, — это зерно, вино и откорм скота. Кто их имеет — имеет деньги». Проблема заключалась в том, что сельское хозяйство европейского типа, которое колонисты пытались вести в Северной Америке, не давало тех прибылей, которые окупали бы затраты на их содержание за морем, хотя, несомненно, способствовало минимальной «продовольственной безопасности» поселений.
В 1627 г. кардинал Ришелье учредил «Компанию ста пайщиков» (просуществовала до 1663 г.), которой были переданы в управление Квебек и все французские владения («Новая Франция») от Флориды до Полярного круга и от Ньюфаундленда до Великих озер. Присягнув на верность королю, компания имела право вести войну, раздавать земельные пожалования и пользоваться монополией в торговле (особенно в пушной). Предполагалось, что в течение пятнадцати лет в Канаду будет переправлено 4 тысячи колонистов, которые получат землю и трехлетнее содержание за счет компании, однако эти расчеты не всегда соответствовали реальности. К концу существования компании в Канаде проживало 3 тысячи колонистов.
С 30-х годов XVII в. к колонизации земель добавляется миссионерская деятельность, активную роль в которой играли иезуиты. Их сообщения о различных областях Северной Америки, об обычаях и нравах индейских племен стали в дальнейшем важным источником распространения во Франции сведений об индейцах. Миссионеры также содействовали заключению союзов с индейцами; в целом же французское присутствие в Северной Америке и получение прибыли от торговли пушниной оказалось тесно связано с установлением союзнических отношений с местными племенами. Французов поддерживают алгонкины и гуроны; их соперники ирокезы принимают сторону англичан.
После роспуска «Компании ста пайщиков» в 1663 г. французские владения в Северной Америке переходят под прямое управление со стороны государства: как и в провинциях в самой Франции, здесь есть свои губернатор, интендант и епископ. Постепенно растет численность населения, оно достигает 10 тысяч человек, но все равно это было значительно меньше, чем у англичан в Северной Америке. Такая разница связана с различными установками двух метрополий: во Франции считалось, что ее собственное население уменьшается, и она сама испытывает нехватку рабочих рук, поэтому массовая эмиграция в колонии не поощрялась, к тому же в Канаду не допускались гугеноты; в Англии же охотно использовали колонии для отправки туда недовольных, безземельных крестьян, религиозных диссидентов и т. п.
Другое отличие колониальной политики Франции в XVII в. — то, что частная инициатива, игравшая столь важную роль в торговых компаниях Голландии и Англии, отходит на второй план. Акционерами торговых компаний часто становились представители социальных слоев, причастных к государственной власти, — придворные, крупные чиновники.
Изменения в колониальной политике Франции связаны с именем Ж.-Б. Кольбера, стремившегося проводить ее в соответствии с принципами меркантилизма. «Ценность» колоний определялась тем количеством непосредственных экономических благ, которые они могли дать метрополии. В этом плане североамериканские владения (где по выражению современников оказались лишь «месторождения бобрового меха») уступали Вест-Индии. Кроме того, «острова Америки» (т. е. Антилы) были важны еще и как опорные пункты для перехватывания испанских кораблей, перевозивших серебро из своих колоний в Европу. Политика Кольбера способствовала смещению центра французских колониальных интересов в сторону Антильских островов.
В 1663 г. Кольбер распускает все существовавшие до того торговые компании, обладавшие монополией на торговлю с колониями, и учреждает две крупные компании — Ост- и Вест-Индскую (по аналогии с голландскими и английскими). Канада остается под прямым управлением государства; в последней четверти XVII в. французские отряды достигают Огайо, Иллинойса и реки Миссисипи. В 1682 г. бассейн Миссисипи объявлен французским владением, название которому дано в честь Людовика XIV — Луизиана.
В Восточном полушарии французы проникают в Индийский океан, делая попытку утвердиться на Мадагаскаре, где в 1642 г. строится Форт-Дофин; несмотря на восстание коренного населения, в ходе которого этот опорный пункт подвергся разрушению, в 1686 г. Мадагаскар объявлен владением Франции. Другими базами по пути в Индию стали остров Бурбон (современный Реюньон) и остров Иль-де-Франс (современный Маврикий). В самой Индии также возникали французские фактории и базы: первую из них основала Французская Ост-Индская компания в 1668 г. (Сурат в районе Бомбея), в дальнейшем их число значительно возросло.
Колониальные владения Швеции, Дании и Курляндии
Несомненный интерес для историков представляет и история проигравших — тех стран, которые тоже встали на путь захвата заморских земель, но не сумели расширить или хотя бы надолго сохранить свои владения. К таковым относились некоторые государства Скандинавии, Германии и Прибалтики, в частности Дания, Швеция и Курляндия. Их колониальные предприятия в 20-30-х годах XVII в. имели своей целью встроиться в испытанную систему торговли по Атлантическому треугольнику, а для этого обзавестись факториями как в Африке, так и в Америке.
В 1637 г. в Швеции, при участии таких высокопоставленных лиц, как канцлер Аксель Оксеншерна, была создана компания для колонизации Северной Америки и организации торговли с ней. В 1638 г. экспедиция, отправленная компанией в Америку, достигла устья реки Делавер (Делавэр). Здесь на купленной у индейцев земле заложили колонию Новая Швеция, центром которой стал основанный тогда же Форт-Кристина. Первые годы существования колонии оказались успешными. Отношения с индейцами и с соседними Новыми Нидерландами сначала оставались достаточно мирными, а попытки англичан нарушить торговую монополию Швеции удавалось пресекать. Были основаны еще несколько поселений; население Новой Швеции выросло до 600 человек, в числе которых, наряду со шведами и финнами, имелись голландцы и немцы на шведской службе; поселенцы начали выращивать табак.
Несмотря на быстрый рост колонии, численность ее населения в десятки раз уступала соседним английским и голландским владениям. Неудивительно, что когда в 1655 г. начался конфликт с Нидерландами, отправленное для ликвидации Новой Швеции голландское войско оказалось больше, чем все население шведской колонии, и она была легко захвачена (позже, в 1667 г., сама голландская колония перешла к Англии).
В 1649 г. по инициативе одного из богатейших людей Швеции Луи де Геера была основана Шведская Африканская компания, известная также под названием Гвинейской; ее первоочередной целью стал Золотой берег. В 1650 г. шведы купили там у одного из местных правителей землю и заложили на ней форт Карлсборг. Однако вскоре англичане захватили несколько кораблей компании, создав для колонии значительные трудности. В 1658 г. Карлсборг был захвачен датчанами, что послужило одним из поводов к возобновлению войны между Швецией и Данией. В 1660 г. Швеции удалось вернуть себе колонию, однако тремя годами позже ее захватили голландцы. В 1667 г. шведы за компенсацию отказались от своих владений в Африке и от права вести там торговлю. Заокеанские предприятия Швеции возобновились лишь в XVIII в.
У истоков заморских предприятий Дании стоял голландец Роланд Краппе, перебравшийся в Данию и заинтересовавший короля Кристиана IV перспективами заокеанской торговли. В 1616 г. он обзавелся королевской привилегией на учреждение компании, получившей название Ост-Индской и организованной по голландскому образцу. В 1618 г. датская эскадра отправилась на Цейлон, а после неудачной попытки получить на острове торговые привилегии повернула к Индии. В 1620 г. датчане сумели основать на Коромандельском побережье, на арендованной у одного из местных правителей земле, укрепленное поселение Транкебар, ставшее более чем на два века их опорным пунктом в Азии. Датчане скупали здесь дешевые местные ткани и морем отправляли на Целебес (современный Сулавеси) и Яву в обмен ца пряности и шелк, которые вывозились в Данию. Одновременно датчане встраивались в торговлю португальцев, предоставляя им свои корабли для перевозки товаров. Тем не менее колония долгое время балансировала на грани финансового краха. В 1627 г. датский ригсрод был вынужден просить Соединенные провинции о помощи, и голландская Ост-Индская компания взяла Транкебар под свое покровительство; после этого положение улучшилось, но ненадолго. В условиях Тридцатилетней войны контакты с метрополией были сведены к минимуму, и колонисты, вновь оказавшись в отчаянном положении, нашли выход в каперской деятельности в Бенгальском заливе. Несмотря на это колония вымирала, и лишь возобновление в конце 60-х годов регулярных рейсов из Дании и учреждение в 1670 г. новой Ост-Индской компании принесли плоды: доходы стабилизировались, хотя и оставались небольшими. Попытки Дании расширить свое присутствие в Индии, основав факторию в Бенгалии, успеха не имели.
Уже в начале 20-х годов XVII в. Кристиан IV заинтересовался идеей торговли с Америкой. Однако созданная для этой цели Вест-Индская компания оказалась недолговечной: Тридцатилетняя война надолго сделала торговые связи с Америкой слишком рискованными. Положение изменилось лишь в 1652 г., когда впервые после долгого перерыва был совершен прибыльный торговый рейс в Вест-Индию. В 1666 г. датчане высадились на одном из Виргинских островов (ныне Сент-Томас), а в 1672 г. возобновленная Вест-Индская компания основала здесь колонию. Был построен порт, возникли плантации сахарного тростника, на которых работали африканские невольники. В 1675 г. губернатор присоединил к датским владениям близлежащий остров (ныне — Сент-Джон). В конце XVII — начале XVIII в. компания процветала, успешно занимаясь торговлей в рамках Атлантического треугольника.
Успеху торговли способствовало и наличие у компании с 1658–1659 гг. собственных колоний в Африке, известных как Датская Гвинея, или Датский Золотой Берег. Центром датских владений в Африке стал заложенный в 1661 г. Кристиансборг (ныне в г. Аккра), мощные укрепления которого защищали датскую торговлю золотом, слоновой костью и невольниками.
Собственную прибыльную компанию для колониальной торговли решил создать Бранденбург; в 1682 г. компания получила свою хартию. Ей удалось обосноваться на Золотом Берегу в Африке, где в 1683 г. был основан названный в часть «великого курфюрста» Фридриха Вильгельма форт Гросс-Фридрихсбург, а также две торговые фактории и форт на острове Аргуин. Кроме рабов, корабли компании вывозили золото и орехи кола. Ведущую роль как в торговле, так и в управлении колониями Бранденбурга играли голландцы. Однако с 1698 г. доходы от торговли стали падать. Конкуренция с другими европейскими компаниями были слишком высока. Бранденбург почти прекратил поддерживать свои фактории, и в начале XVIII в. они перешли в руки голландцев и французов.
Во второй половине XVII в. при герцоге Якобе Кеттлере собственными колониями обзавелось и герцогство Курляндия, переживавшее в это время расцвет и обладавшее крупным торговым флотом. В 1637–1642 гг. курляндцы трижды безуспешно пытались основать колонию на Тобаго; испанцы считали его своим, но колонизацией острова не занимались. Первых успехов курляндцам удалось добиться в Африке: в 1651 г. они основали на острове в устье реки Гамбия колонию под защитой форта. Все население колонии состояло из 150–200 военных и нескольких десятков купцов.
Вскоре была предпринята очередная попытка колонизации Тобаго. В 1654 г. курляндский корабль высадил на юго-западной части острова несколько десятков семей колонистов. Тобаго был провозглашен Новой Курляндией, а один из заливов острова до сих пор именуется Большим Курляндским. Поселенцы воздвигли Форт-Якоб, под защитой которого возник город Якобштадт. Были основаны плантации сахарного тростника и табака. Колония росла, однако еще быстрее росла голландская колония, основанная на Тобаго вскоре после курляндской. Когда во время Северной войны 1655–1660 гг. Курляндия была ослаблена и не могла оказывать помощи своей колонии, обе колонии, африканская и американская, были захвачены голландцами. После завершения войны герцогство на некоторое время восстановило свои колонии: в Африке — совсем ненадолго, в Америке — до 1690 г. (с перерывами), когда курляндцы окончательно покинули остров.
Раздел III
Мир к концу XVII столетия
Закончилось ли Средневековье?
В предыдущем томе мы попытались определить черты, характеризующие средневековую Мир-Систему: повторявшиеся пандемии как следствие «смыкания цивилизаций», особая роль Великой степи и сменявших друг друга кочевых империй, господство всадников (чаще всего профессиональных воинов) над пехотинцами, роль мировых религий, служивших становым хребтом средневековых обществ и придававших большую связанность регионам. Применительно к латинскому Западу, который по некоторым причинам считается наиболее близким к идеальному типу «феодального общества», мы ссылались на определение его сущности медиевистом А. Герро, предложившим понятия dominium и Ecclesia. Первый термин указывал на неразрывную связь власти над людьми и господства над землей, причем особенность Запада состояла в том, что единство этих двух граней осуществлялось на локальном уровне, в рамках сеньории, что придавало социальной системе особую устойчивость. Второе ключевое понятие отсылало к Церкви, не только как к институту, но и как к «общине верных» — единственно мыслимой форме стабильного человеческого общежития. Принадлежность к священному мистическому телу, сопричастность ему давали ответ на вопрос о природе связи человека и общества. С известными оговорками определение Герро можно было распространить и на другие регионы средневековой Мир-Системы. Более или менее универсальными являются и такие характеристики Средневековья, как тесная связь непосредственного производителя со средствами производства (главным образом с землей), применение внеэкономического принуждения, значительная роль натурального хозяйства, преимущественно аграрный характер большинства обществ. Средневековые люди в массе своей жили в небольших социумах, основанных на личных взаимосвязях, в идеале все участники социальной коммуникации знали друг друга в лицо (face-to-face communication, по определению социологов). Сторонники теории Мальтуса подчеркивают зависимость роста населения от несущего плодородия земли и указывают на наличие в Средние века определенного «потолка» демографического роста, пределов развития, за которыми неизбежно следовал коллапс. Современные адепты теории магрибского мыслителя Ибн Халдуна говорят о своеобразных циклах политико-демографического развития средневековых обществ, определяемых, помимо прочего, «перепроизводством элит» относительно основной массы населения.
Говоря о специфике Запада, мы отмечали, что в силу ряда причин, прежде всего при отсутствии острой необходимости иметь мощное государство, мобилизующее ресурсы для отпора противнику, он мог позволить себе «роскошь феодализма», понимаемого в узком смысле слова как политическая раздробленность. Динамика европейского общества обеспечивалась не вопреки феодализму, а скорее благодаря ему. Но для конца Средневековья можно говорить лишь о потенциальном преобладании Европы. Другие регионы средневековой Мир-Системы не уступали Западу, а некоторые его явно превосходили по ряду параметров. Что изменилось к концу XVII столетия?
Небесспорная гегемония Запада
Историки смотрят на описываемую эпоху из будущего, зная результат, поэтому применительно к Европе конца XVII в. часто пишут о подъеме Англии на фоне стагнации Голландии, отставания Франции, загнивания Испании и всего региона Средиземноморья. Что же касается Мир-Системы этого времени, то ее принято рассматривать под знаком уже установившейся европейской гегемонии: военной, экономической и политической. Но если взглянуть на мир глазами современников, картина будет иной. Англичане были уверены, что попали под гнет предприимчивых голландцев, которые заполонили страну, взяли ее в долговую кабалу и посадили на престол своего короля. Франция, поставившая во главе испанской империи своего короля — Бурбона, оставалась самой сильной державой. Генуэзские купцы и банкиры продолжали кипучую деятельность на основных биржах Европы, венецианские карнавалы поражали великолепием, в Италии по-прежнему находились важнейшие центры духовной жизни Европы.
Да, Запад активно осваивал мир, хотя и не имея еще на руках главного козыря — индустриального производства: машинная революция еще не свершилась. И потому сальдо торгового баланса Запада в торговле с Востоком оставалось отрицательным. Вопреки меркантилистским доктринам главным товаром, поставляемым Западом на Восток оставались драгоценные металлы. Европейцы часто бывали в других регионах мира, старались эксплуатировать их, извлекать выгоду. Но движение шло в обе стороны, и сеть армянских купцов — подданных персидского шаха и турецкого султана — охватывала и Запад, и Россию, и Индию, их можно было встретить в Кадисе и в Лхасе.
В Амстердаме в 1699 г. была опубликована книга на армянском языке с цветистым названием: «Сокровищница мер, весов, чисел и монет всего света… собранная трудами ничтожного причетника Луки из Вананда иждивением и повелением господина Петроса, сына Хачатура из Джульфы». В этом издании все показательно — и то, что типографию с армянскими шрифтами проще всего было оборудовать в тогдашнем центре мира, Амстердаме (впрочем, конкурирующим центром армянской культуры на Западе будет прежняя экономическая столица — Венеция), и то, что в роли мецената выступил уроженец Джульфы (точнее Новой Джульфы близ Исфахана), и то, что «ничтожный причетник» Лука Ванандеци (на самом деле — эрудит, которого ценил Лейбниц) оказывается способным составить точное описание мер, весов и монетных систем всех европейских и множества неевропейских торговых центров. Книга, написанная «для вас прочих, братия торговцы, кои принадлежите к нашему народу», дает представление об удивительно разветвленной сети армянской торговли. Помимо Западной Европы, Кавказа, Леванта и Ирана, приводятся сведения о Москве, Астрахани, Новгороде, Хайдарабаде, Маниле, о рынках Явы, Сулавеси, Цейлона, Египта, Анголы, Занзибара, Мономотапы… На просторах разросшейся Мир-Системы прекрасно ориентировались отнюдь не только жители Запада.
«Военная революция» многократно усилила Запад, но его военное преимущество то и дело ставилось под вопрос. В 1669 г. после многолетней осады пала венецианская Кандия, и турки полностью завладели Критом. С 1672 г. они утвердились на Украине, в Подолии, а в 1678 г. одержали победу над русскими войсками под Чигирином. В 1683 г. визирь Кара-Мустафа стоял в центре Европы, и Ян Собеский, спасший Вену, был обязан победой не столько техническому превосходству европейского оружия, сколько отчаянной смелости польской конницы. После битвы под Веной военное счастье османов начало закатываться, но турецкую мощь не стоило недооценивать: венецианцы в начале XVIII в. лишились всех своих владений в материковой Греции, а неудача Прутского похода царя Петра I перечеркнула все его прежние успехи на Азовском море.
На Дальнем Востоке в 1661 г. китайцы отбили у голландцев остров Формоза, в 1689 г. Цинское правительство добилось вытеснения русских с правого берега Амура, несмотря на героическую оборону Албазина. Военный и дипломатический успех Китая во многом был основан на помощи европейских иезуитов, обучавших литью новых пушек и обеспечивших ведение переговоров в Нерчинске. В борьбе с европейцами можно было опереться на других европейцев. Османской империи не раз приходила на помощь Франция, англичане помогли персам отвоевать Ормуз у португальцев, голландцы любезно предоставили артиллерию сёгуну для подавления восстания христиан Симабары и для изгнания португальцев из Японии.
Урок Японии и секрет Европы
Пример Японии интересен по многим причинам. Ведь недаром историки часто сравнивают эту островную империю с Европой. В «эпоху воюющих провинций» соперничество между даймё сопровождалось бурным развитием провинций. Рост городов и обретение ими определенной независимости, подъем товарности хозяйства и включение Японии в морскую торговлю повлекли за собой множество инноваций в жизни островов. И в высшей степени показательной является история японского огнестрельного оружия.
В 1543 г. ураган прибил китайскую джонку с португальскими купцами к берегам острова Танэгасима. Местный даймё заинтересовался европейскими аркебузами и велел своему оружейнику изготовить такие же. В течение года в мастерских были сделаны и с выгодой проданы в другие провинции более 600 аркебуз. Вскоре японские ружья (тэппо) стали производиться в массовом порядке, причем японцам удалось усовершенствовать их конструкцию. Предвосхищая европейскую тактику Морица Нассауского, Ода Нобунага в сражении при Нагасино (1575) расположил пехотинцев (асигару) в три ряда и приказал стрелять залпами строго по команде. Чередование шеренг позволило поддерживать непрерывный огонь, который уничтожил лучшую самурайскую конницу. При помощи огнестрельного оружия центральное правительство разгромило коалиции даймё и монастырей, взяв крепости, считавшиеся неприступными. Последним эпизодом в этой борьбе можно считать подавление восстания христиан Симабары в 1638 г., когда против твердыни повстанцев крепости Хара успешно применялись пушки. После этого объединенная Япония два века жила без крупных войн. Стабилизации внутренней жизни способствовало закрытие страны для иностранцев.
Примечательно, что сразу после установления мира сёгуны из рода Токугава строго запретили сначала простолюдинам, а затем и вообще всем жителям Японии хранить тэппо. Самурайская идеология была несовместима с использованием огнестрельного оружия, ведь любой крестьянин с его помощью мог подло убить благородного воина, долго учившегося владеть мечом, и это ставило под вопрос незыблемость социальной иерархии. Во второй половине XVII в. власти полностью запрещают изготовление ружей. В следующем столетии японцы утратили секрет производства огнестрельного оружия, оставив порох лишь для фейерверков.
Большинство европейских монархов, как и Токугава, считали себя рыцарями, чья «идеология меча» отвергала аркебузы, и смерть Баярда, рыцаря без страха и упрека, была тем трагичнее, что он погиб от подлой пули. Но ни у одного из правителей Запада не было возможности запретить новое оружие или выйти из «гонки вооружений» — слишком жестким оказалось военно-политическое соперничество в вечно раздробленной Европе.
Ценности традиционного общества предписывали борьбу за незыблемость социального порядка. Но на Западе силы, стоявшие на страже традиции, оказались не на высоте именно из-за отсутствия политического единства региона. Напомним, что политическая раздробленность на Западе стала возможной только в силу удаленности от кочевых империй Великой степи. Япония же пользовалась благами островного положения, поэтому давнее и почти постоянное соперничество аристократических кланов, мешавшее установлению сильной власти, не вело к завоеванию страны чужеземцами и даже способствовало интенсивному военному, экономическому и культурному развитию, делая японскую историю столь динамичной и не похожей на историю других стран Дальнего Востока. Стабилизация, восстановление реального политического единства в эпоху Эдо, достигнутые при использовании военно-технических инноваций, укрепили возможность властей блокировать опасные новшества.
Китайское величие, его критика и судьбы Великой Степи
При императоре Канси, которого по продолжительности правления можно сравнить с его старшим современником Людовиком XIV, Китай начал восстанавливаться после ужасов гражданской войны и маньчжурского завоевания. Династии Цин удалось укрепить социальную базу, опираясь на союз «восьмизнаменных маньчжуров» с китайскими военными и гражданскими элитами и чиновниками. Демографическому росту способствовало, помимо прочего, и распространение новых культур: маиса, батата и арахиса. Из предметов импорта, кроме серебра, в Китае были востребованы индонезийские пряности, нюхательный и курительный табак и во все большем масштабе опиум (изначально его смешивали с табаком как средство от малярии), большим спросом пользовалась сибирская пушнина. Прочие товары представляли скорее экзотический интерес, как, собственно, и сами европейцы. Мало-помалу христианские миссии стали подвергаться все большим ограничениям, пока, наконец, христианство и вовсе не было запрещено в Поднебесной. Маньчжурские власти не без основания полагали, что европейцы, оказавшие им важные услуги при завоевании Китая, могут помочь и их противникам. Под строгим контролем властей морская торговля с Западом была разрешена лишь в Гуанчжоу, а сухопутная — в Забайкалье. В то же время европейские страны нуждались в китайских товарах неизмеримо больше. Для амальгамирования серебра в рудниках Нового Света привозилась ртуть из Гуйчжоу, все большим спросом пользовался китайский чай, помимо традиционно ценимого шелка, возросла мода на фарфор; курфюрст Август Сильный сам признавался, что подвержен настоящей «фарфоровой болезни». Спрос на китайский фарфор сохранится и после того, как в 1710 г. в Европе будет открыт первый фарфоровый завод.
XVIII век станет периодом восхищения не только китайскими товарами, но и социальным строем Поднебесной, ее справедливыми законами, принципом меритократии, отдающим должности ученым, прошедшим экзамены, — все это импонировало европейским интеллектуалам. Но Китаем восхищались не все европейцы. Вот что говорит один автор устами своего персонажа, оказавшегося там в 1702 г.: «Должен сознаться, что по возвращении домой мне было странно слышать, как у нас превозносят могущество, богатство, славу, пышность и торговлю китайцев…» Миллионный Нанкин не впечатлил путешественника: «Чего стоит китайская торговля по сравнению с торговлей Англии, Голландии, Франции и Испании? Что такое китайские города по сравнению с нашими в отношении богатства, силы, внешней красоты, внутреннего убранства и бесконечного разнообразия? Что такое китайские порты с немногочисленными джонками и барками по сравнению с нашей навигацией, нашими торговыми флотами, нашими мощными военными кораблями? Наш Лондон ведет более обширную торговлю, чем необъятная китайская империя. Один английский, голландский или французский восьмидесятипушечный линейный корабль разбил бы и уничтожил весь китайский флот… Миллион китайской пехоты не мог бы справиться с одним нашим регулярным пехотным полком, занявшим позицию, которую невозможно окружить… Словом, если бы расстояние, отделяющее Китай от Московии, не было столь огромным… то царь московский без большого труда выгнал бы китайцев с их земли и завоевал бы их в одну кампанию… Он сделался бы уже за это время императором китайским и не был бы бит под Нарвой королем шведским, силы которого в шесть раз уступали русским войскам». Эти слова принадлежат Робинзону Крузо, отправленному по воле автора в девятилетнее путешествие «по трем частям света». На склоне лет герой, посетив свой остров, вновь отправился в плаванье и, обогнув Африку, через Индию и Индокитай достиг Цинской империи, откуда с купеческим караваном пересек всю Сибирь. В Тобольске, пережидая лютую зиму, Робинзон угощал китайским чаем местное общество, состоящее из ссыльных вельмож. Затем, оказав помощь в побеге сыну одного из опальных князей, он через Архангельск вернулся в Европу.
Оставим на совести Д. Дефо низкую оценку боеспособности петровской армии. Окажись Робинзон в Тобольске десятью годами позже, его общество составили бы шведы, плененные под Полтавой. Но, может быть, высокомерные слова о превосходстве Запада над Китаем — тоже результат недостаточной информированности автора и его бахвальство основано на недооценке могущества империи Цин?
Заключив Нерчинский мир, империя добилась своих целей: на два века остановила продвижение русских по Амуру, сильно затруднив им дальнейшее освоение других земель в бассейне Тихого океана; русским купцам дозволялось вести торговлю только в особых зонах, что давало возможность, перекрыв торговый поток, в одностороннем порядке воздействовать на Россию, добиваться от нее помощи или, по крайней мере, нейтралитета в отношениях со Степью.
Именно на западном направлении новизна цинской политики была наиболее очевидна. Маньчжуры решили проблему, дамокловым мечом висевшую над Китаем две тысячи лет. Великая стена стала ненужной. Маньчжуры продвигались в Монголию, Турфанский оазис, в сторону Тибета, выселяя в эти области китайских колонистов, поощряя переход номадов к оседлости. Считается, что покровительствуя распространению буддизма в его ламаистской форме, цинское правительство снижало извечную воинственность кочевников. Принципиально менялась структура экономических связей: теперь не земледельцы платили кочевникам дань за спокойствие, маскируя ее под видом торговли, но китайские купцы путем ростовщического кредита устанавливали экономическое господство над скотоводами, подключая их к складывающемуся международному рынку. В следующем столетии Китай нанесет смертельный удар наследнику «кочевых империй» — Джунгарскому ханству.
Переселение калмыков в Прикаспий в первой трети XVII в. и разгром ими Ногайской орды относится к числу последних больших перекочевок. Великая степь все более сжимается: с востока на нее наступал Китай, с севера и северо-запада все дальше продвигались русские засечные черты — Белгородская, Симбирская, Новая, Закамская, Исетская. В начале следующего столетия их сменят солидные укрепленные линии, возводимые в соответствии с фортификационными принципами маршала Вобана. У Великой степи были отвоеваны миллионы гектаров плодородной земли, что в корне меняло экономическую и демографическую ситуацию государства Российского.
Не стоит торопиться и списывать со счетов беспокойный кочевой мир. Степь сотрясали набеги и войны калмыков с башкирами, джунгар — с казахами и киргизами. «Замиренные» и «объясаченные» племена поднимали восстания. Туркмены с Мангышлака переселялись на Северный Кавказ, в Мервский оазис и в предгорья Копетдага, набеги кочевников угрожали русским городам в Сибири и Поволжье. Для правителей Хивы, Бухары и Коканда, да, пожалуй, и Персии, кочевники оставались важнейшим фактором, влиявшим на их жизнь. Но огнестрельное оружие, обученная армия, новые фортификационные системы и возросшая мощь государств с их бюрократическим аппаратом и регулярным налогообложением делали свое дело. Кочевой фактор из всемирного во все большей степени становился региональным. Кочевые империи окончательно сошли с исторической сцены. В этом смысле в XVII в. мировое Средневековье явно закончилось.
Армии нового типа
Средневековье закончилось и в военном отношении. В прошлом осталось преобладание всадника над пехотинцем и сражение, понимаемое как поединки благородных всадников, хотя рыцарская конница еще не раз одерживала победы, особенно в гражданских войнах, как правило, более архаичных по военным технологиям. К концу XVII в. европейские армии изменились уже давно и необратимо.
Заметим, что Робинзон, сравнивая Европу и Китай, начинает с восхваления восьмидесятипушечного корабля. И действительно, после победы португальского флота при Диу в 1509 г. европейцы заявили о претензиях на мировую гегемонию именно на море. Точнее, в океане, поскольку на Средиземном море превосходство Запада не было столь очевидным. Битва при Лепанто, выигранная с величайшими жертвами и не давшая ощутимых результатов, по сути, не сильно отличалась от сражения античных триер. Только океанские корабли, подвижные и оснащенные пушками (пусть поначалу и не приспособленными для прицельного огня), стали основой европейской мощи. Европейцы не переставали совершенствовать маневренность флота и умение вести артиллерийский огонь, что достигалось слаженностью действий матросов и канониров. В XVII в. блестящие эскадры Пиренейских стран будут превзойдены флотами Голландии, Англии, а концу века и Франции.
Купеческий флот почти не отличался от военного. Торговые корабли, оснащенные пушками для защиты от пиратов, сами при случае промышляли морским разбоем, легко превращаясь в военные суда. Казенные военные корабли сопровождали купеческие караваны и перевозили грузы (как, например, Манильский галеон), их капитаны в качестве личной добычи охотно захватывали корабли, сочтенные неприятельскими. Любопытно, что в русский язык слово «приз» вошло из морского устава Петра I, где оно обозначало каперский захват судна. Снаряжение морского корабля изначально мыслилось как коммерческое предприятие.
С войной на суше дело обстояло иначе. Слишком живучи были рыцарские представления о войне как о поприще бескорыстной отваги и подвигов благородных всадников. Но уже сражения XVI в. приучили как к необходимости калькуляции военных расходов, так и к тому, что благородный человек может воевать в пешем строю. Последнюю мысль демонстрировала уже испанская пехота. Но решающим стал рубеж XVI и XVII вв., когда после нововведений Морица Нассауского европейская армия становилась управляемой в бою: дисциплина, постоянные тренировки и муштра вели к тому, что пехота, а впоследствии и конница могли выполнять сложные маневры по приказу командующего. Воинские подразделения представляли собой отлаженный механизм, способный вести организованный и непрерывный огонь из мушкетов. Так, процесс обращения с мушкетом был разбит на 42 операции, выполняемые по четким командам. Художник Якоб де Гейн изобразил каждую из операций в серии эстампов, моментально скопированных в массе изданий (см. с. 62 наст. тома). В России голландские военные наставления были изданы почти сразу в 1607 г., а в 1647 г. они легли в основу устава Алексея Михайловича «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей». Рано столкнувшись с европейскими армиями, русские цари оказались внимательными учениками, вводя «полки иноземного строя». Этим они отличались от османских султанов, одержавших слишком много побед над неверными, чтобы учиться у них военному искусству.
Для слаженных действий на поле боя нужны были постоянные военные упражнения, и потому солдат уже не распускали на период мирного времени. Помимо воинской дисциплины, таким образом достигалась и способность к взаимозаменяемости: место каждого выбывшего воина тут же занимал другой, знавший весь алгоритм действий. Параллельно шел важный процесс унификации вооружений. Уже Мориц Нассауский требовал оснастить армию однотипными мушкетами одинакового калибра, что было выгодно и производителям оружия, гарантировало им постоянные заказы больших партий. Единообразие вооружения, формы и поведения солдат способствовало достижению нового качества. Если предложенный Т. Гоббсом образ «Левиафана» применительно к государству был скорее смелой метафорой, то воинское подразделение, действующее как единое целое, более наглядно воплощало эту идею. Помимо муштры, движения под звуки труб и барабанов военных оркестров (появившихся именно в это время) и приверженности к особой военной субкультуре, единение и дисциплина поддерживались жестокими карательными мерами. На одной из картин Жака Калло из серии «Большие бедствия войны» изображено большое дерево, на котором висят казненные солдаты. Под деревом над барабаном склонились две фигуры, под присмотром офицера кидающие игральные кости. Так, путем жребия осуществлялась децимация: за нарушение приказа и мародерство казнили каждого десятого. Эта мера, принятая во многих европейских армиях, была прописана и в воинском уставе Петра I.
Солдаты новой армии носили с собой шанцевый инструмент и обязаны были копать траншеи и возводить редуты. Во время Чигиринского похода шотландец на русской службе Патрик Гордон тщетно пытался заставить стрельцов взяться за лопаты. Стрельцы не желали уподобляться крестьянам, а Гордон не мог никого казнить за невыполнение приказа — эта прерогатива принадлежала только царю. Важно, что война нового типа требовала огромных земляных работ. Появление пушек лишило средневековые города и замки былой неприступности. Это осознали, конечно, не только в Европе. Восточные владыки стали ценителями артиллерии, что привело к торговому буму, выросли цены на японскую медь и малайское олово, необходимые для литья больших бронзовых пушек. Но в Европе (прежде всего в Италии) города научились бороться с артиллерийским огнем, гордые стены были заменены приземистыми земляными насыпями, бастионами, эскарпами и равелинами. Логическим завершением этого процесса станет «железный» пояс крепостей маршала Вобана. Подобный принцип европейской фортификации можно будет впоследствии обнаружить и в фортах Нового Света, и в крепостях, сжимавших Великую степь, и на далеком Амуре во время второй осады Албазина (1686). Но крепостное строительство по этим правилам сразу и многократно увеличило военные расходы, не говоря уже о том, что содержание регулярной армии и боевых кораблей также требовало огромных денег.
«Деньги — нерв войны»
Военное превосходство достигалось сочетанием экономической мощи с организационными преимуществами. Завоевывать чужие территории, чтобы за их счет покрыть военные расходы, было возможно тогда, когда покорялись земли не в Европе, а в Азии, Америке и Сибири. Война между европейскими державами требовала иных объемов финансирования. Основные средства поступали от сбора налогов, и общей была тенденция роста возможности государств изымать все большую часть доходов подданных. Это было непросто и грозило мятежами. Однако наличие регулярной армии позволяло государству справляться с этими угрозами (особенно после Фронды и современных ей европейских мятежей и революций). Главным было выстроить эффективную фискальную систему, но так, чтобы не подорвать возможности экономического развития страны.
Основная проблема заключалась в том, что налоги собирались медленно, а деньги требовались сейчас. Нужны были люди, которые хотели бы и могли финансировать правителя. Трудно представить себе купца, отказавшегося помочь султану, падишаху или царю. За просьбой могла последовать конфискация. Даже там, где политика «обрубания ветвей, чтобы лучше рос ствол», не провозглашалась открыто, возможность вмешательства власти удерживала накопление частного капитала на определенном уровне.
Поделиться книгой: