Мир в раннее Новое время

Кризис системы военных поселений и армии

Пути превращения государственного земельного фонда в частные владения были разными. Например, земли военных поселений (часто расположенные на границах империи) переходили в частное распоряжение местного военного начальства, чиновников и присылаемых для надзора дворцовых евнухов. Офицеры и военные чиновники заставляли солдат собирать для себя урожай. Многие солдаты-военнопоселенцы бросали свои участки и бежали.

К началу XVI в. доходы казны от военных поселений составляли десятую часть от первоначально получавшихся в конце XIV в. Это непосредственно сказывалось на состоянии армии. Кризисное положение военных поселений и армии в целом описано в «Записях о свершившихся делах династии Мин» (подробной «черновой» хронике, которая составлялась при правлении самой династии Мин и должна была послужить основой для создания официальной истории, выходящей в свет уже при следующей династии):

«В начале династии снабжение армии в большинстве своем опиралось на поступления от военных поселений и соли. Ныне военные поселения пришли в упадок, соляные законы не действуют, и без [достаточных] усилий [их] не восстановить.

Когда говорят об упадке военных поселений, то имеют в виду четыре бедствия: монгольская конница непрерывно [вторгается в] пограничные районы, [а] во время военного положения нельзя заниматься хлебопашеством; волы и семена не выдаются, и нет возможности заниматься хлебопашеством; взрослые работники гибнут во множестве, и нет людей, чтобы заниматься хлебопашеством; [Хэ]тао вот-вот перейдет к монголам; [когда] монголы приходят, [мы] переселяемся [во] внутренние [земли], поля же остаются за границей, [в таких] условиях [мы] не можем осмелиться заниматься хлебопашеством. [Из-за] этих четырех бедствий система военных поселений развалилась, однако [чиновники], управляющие военными поселениями, все еще собирают налоги в соответствии с реестрами. <…> [Таким образом], от военных поселений нет выгоды, а есть вред. Как же могут военные поселения возродиться?»

В итоге, с начала 20-х годов XVI в. власти фактически отказались от практики расселения солдат на землях военных поселений и стали сдавать эти земли гражданским людям на условиях, напоминающих аренду: закрепленные за отдельными хозяевами земли со временем приобретали характер частного владения. Государство было вынуждено переходить к практике найма солдат. Но жалование в войсках было очень низким. С появлением наемной армии постепенно отмирали и наследственные «военные дворы», которые были обязаны пополнять войска. В связи с увеличением числа наемников в течение всего XVI в. солдаты не отвлекались на полевые работы, как они вынуждены были делать это в рамках системы «военных дворов». Однако казнокрадство военных чиновников не уменьшилось, и боеспособность войск была плохой.

Основным каналом приобретения земельных владений продолжала оставаться купля-продажа земли. Цена на землю в XVI в. поднялась по сравнению с концом XIV в. в несколько раз и доходила до 50-100 лян серебра за 1 му (0,046 га). На Юго-Востоке Китая крупные земельные владения в среднем составляли 700 цин (1 цин = 1000 му), в Хэнани (Центральный Китай) от 500 до 1000 цин, в Шаньси — несколько сотен цин. Причем эти данные относились только к земле, учтенной в земельных кадастрах. А к началу XVI в. фонд учтенной земли сократился по сравнению с концом XIV в. на 30–40 %. Государственные земли захватывала как близкая и дальняя императорская родня, так и непривилегированные землевладельцы («обманщики из народа»). Сокращалось и количество податных дворов, служивших основной единицей обложения налогами. В его основе лежала система «двух налогов» (лян шуи) — летнего (пятого месяца) и осеннего (десятого месяца). Уплачивались эти налоги теми видами продукции, которые производились в данной местности, главным образом зерном (пшеницей и просом на Севере, рисом на Юге). В XVI в. в среднем налог с государственной земли составлял приблизительно 1 ши (107, 36 л) с 1 му, т. е. приблизительно 50 % всего урожая.

В XVI в. основной «летне-осенний» налог было уже практически невозможно выплачивать. А помимо него существовали различные дополнительные сборы и трудовая повинность для непривилегированного населения. Мелким землевладельцам проще было становиться арендаторами на чужих землях, что, в свою очередь, еще больше способствовало концентрации крупной земельной собственности в частных руках. В то же время возраставшее число чиновников ставшего неэффективным государственного аппарата и толпы родовой знати требовали для своего обеспечения все большего количества средств. Но в ситуации увеличения числа частных владений и сокращения земель, с которых поступали основные доходы государства, а также в связи с истощением других источников доходов казны (например, из-за несоблюдения введенной еще в конце XIV в. монополии на торговлю солью и чаем), ростом затрат на развлечения императора и строительство его дворцов, казна не справлялась с покрытием основных государственных расходов. С 50-х годов XVI в. не хватало средств даже на покрытие их половины.

Во второй половине XVI в. во время уже упоминавшегося «правления» главы Верховного секретариата Чжан Цзюйчжэна в 1577–1581 гг. было решено укрепить государство, увеличив доходы казны путем выявления скрываемой от налогообложения земли. После проведения новой кадастровой переписи было обнаружено около 3 млн цин «утаенной» от налогообложения земли или 3/7 от всего земельного фонда. Оказалось, что ранее, до переписи 1577–1581 гг., в земельных реестрах числилось немногим больше половины всего земельного фонда. Но даже увеличение облагаемого земельного фонда в результате всеобщей переписи 1577–1581 гг. более чем на 40 %, а количества податных дворов — на 1,5 млн человек не спасало положения. Тогда в 1581 г. Чжан Цзюйчжэн, уже под конец своего управления государством, решил ввести единый налог (итяобянъ). Все прежние разнообразные налоги и повинности заменялись единой денежной ставкой, исчислявшейся в серебре. Чжан Цзюйчжэн определил, что все прежние налоги составляли 60 % общей новой ставки, исчисляемой в серебре, а повинности — 40 %. Предполагалось, что теперь для исполнения повинностей государство будет нанимать работников за деньги. Сумма единого налога исчислялась государственными властями и распределялась на деревни или фискальные общины, состоящие из десятидворок или стодворок. Внутри этих деревень или фискальных общин местные власти — деревенские и волостные старосты — сами раскладывали налоги на отдельные дворы, исходя из количества получаемого ими урожая и числа работников.

Упразднение трудовых повинностей и унификация налогов (при которой многие дополнительные «незаконные» налоги попросту упразднялись) должны были облегчить тяжесть фискального бремени для налогоплательщиков. Однако положительные результаты этой реформы сказывались недолго. Улучшению ситуации в сельском хозяйстве во второй половине XVI в. в целом способствовало проникновение в Китай новых сельскохозяйственных культур из Нового Света, в первую очередь кукурузы и сладкого картофеля, который наряду с рисом превратился в основной продукт питания простого народа. Высокая урожайность этих культур способствовала новому демографическому подъему страны.

Внешняя политика и торговля

В середине XV в. кратковременная активизация внешней политики Китая на суше дорого обошлась империи: победоносный поход в Бирму стоил огромных средств, а война с ойратами (западномонгольскими племенами) закончилась катастрофой — пленением императора и осадой Пекина. Последнее событие усилило позиции и до этого преобладавших сторонников политики «изоляции» страны. В их глазах «варварская» периферия и торговля с ней не могли дать Поднебесной ничего нового, а превосходство китайской культуры и китайских традиций должно было обеспечить империи почтение и повиновение со стороны самих варваров. Для большей безопасности соседние народы следовало «натравливать» друг на друга. Данная схема работала далеко не всегда и далеко не со всеми. Если на Юге правители граничивших с Китаем государств Юго-Восточной Азии чаще всего не представляли для северного соседа какой-либо угрозы, то ситуация на Севере была гораздо более тревожной.

Отступившие в середине XV в. от стен Пекина монголы не прекратили свои набеги, участившиеся после объединения Монголии Даян-ханом в 80-х годах XV в., что побудило правительство Мин в конце XV — начале XVI в. выделить средства на реконструкцию Великой стены. Впрочем, и эта мера не принесла большого успеха, так как южнее стены часть района Хэтао — Ордос оказалась под контролем кочевников. С 1514 по 1526 г. Даян-хан почти ежегодно совершал набеги на северные районы Китая, причем неоднократно доходил до окрестностей Пекина. Попытки китайских войск отвоевать у монголов Ордос не принесли успеха. В 1550 г. монгольские войска овладели городом Датун (бывшем крупнейшим центром китайской обороны на Севере) и вновь подошли к стенам Пекина. Лишь в конце 60-х годов XVI., после окончания долгого правления императора Чжу Хоуцуна, китайцам удалось укрепить армию и оттеснить монголов. Вслед за этим, как уже отмечалось, в 1570 г. при императоре Чжу Цзайхоу был заключен мирный договор, возобновилась торговля, но отдельные набеги монголов с Северо-Запада продолжались и позже.

После событий первой половины XV в. (начиная с вывода в конце 20-х годов китайской армии из Северного Вьетнама, признавшего свой номинальный вассалитет по отношению к Поднебесной, и заканчивая сворачиванием крупномасштабных морских экспедиций в 30-е годы) Китай больше чем на столетие перешел к политике внешнеполитической и торговой «изоляции», выраженной в большей или меньшей степени при том или ином императоре. Этот поворот событий в определенной мере пошатнул положение Китая как «регионального лидера». Все реже и реже крупные и даже мелкие державы Юго-Восточной Азии, числившиеся в номинальных вассалах империи Мин, обращались к китайскому императору как к верховному арбитру при разрешении постоянно возникавших конфликтов, а уж тем более в надежде получить какую-либо реальную поддержку от слабеющей китайской армии. Тем не менее «вассалы» и «данники», в отличие от двора в Пекине, были заинтересованы в поддержании официальных отношений и в увеличении числа посольств, под прикрытием которых проводился интенсивный торговый обмен.

Резкие ограничения, а затем и прекращение официальной морской торговли (в 20-е годы XVI в. правительство династии Мин ввело строгий запрет на сношение с заморскими странами и закрыло Управление торговых кораблей (Шибосы), принимавшее иностранцев и их товары) не устраивали китайское купечество приморских районов. Поэтому торговые связи продолжились нелегально, процветала контрабанда. Более того, именно в руках китайских купцов и торговцев находился основной оборот товаров в регионе. Первые европейцы (португальцы), появившиеся в китайских морях в начале XVI в., не могли составить существующим неофициальным торговым китайским сетям какую-либо серьезную конкуренцию. И даже усиление европейского присутствия в регионе после захвата испанцами Филиппин и появления португальцев в Индонезии мало сказалось на сложившейся ситуации: китайские предприниматели успешно встраивались в новые политические структуры и продолжали оставаться неофициальными торговыми лидерами.

Правительство в Пекине не проявляло никакого интереса к их предприятиям, если они не затрагивали непосредственно территорию империи. Таким образом, экспансия китайских торговцев продолжалась не благодаря, а вопреки действиям официальных структур и ведомств. Жители крупных китайских поселений в других странах рассматривались как эмигранты, недостойные милости и внимания императора. Торговцы же, нарушавшие морские запреты, были объявлены правительством «пиратами» (вокоу — термин, обычно применявшийся к японским пиратам). Впрочем, ни запреты, ни нелегальный статус не мешали расцвету контрабандной торговли. Зачастую «пиратов» поддерживали и местные чиновники самых разных рангов.

Именно в этих условиях развивались отношения Китая с европейцами. Потенциально возникновению конфликтов и непониманию сторонами друг друга способствовало множество факторов, начиная с различного отношения к вопросу о значимости внешней торговли, рассматривавшейся европейцами в качестве источника богатства, а китайскими властями — в виде ненужной «ветви», которую следует обрубать (что и делали морские запреты), и заканчивая разными представлениями о дипломатии. Для Китая постоянное посольство иностранной державы при императорском дворе было невозможным: китайский император мыслился в качестве правителя всего мира, поэтому в Поднебесной не могло быть равновеликого ему партнера. Именно поэтому приезд иностранных послов в Пекин мыслился лишь в традиционной форме прибытия «данников», которые, проникнувшись добродетелями правителя Поднебесной, должны были нести гуманность и просвещение в свои «варварские» периферийные государства. Несоответствие традиционной китайской системы построения внешних связей и принятых среди европейских стран дипломатических норм стало источником непонимания и трений между китайцами и европейцами с самого начала появления европейских кораблей у китайских берегов. В 1516 г. в Китай приплыл итальянец на португальской службе Рафаэль Перестрелло, ав 1517 г. — португальская эскадра Фернана д’Андраде. Тогда же появился первый португальский посол Томе Пиреш, отправившийся в Пекин. В ходе этого посольства португальцы попытались получить факторию в Китае, но власти не дали на это согласия. После отказа возникли вооруженные столкновения, неизбежные в условиях действия «морских запретов». В 40-е годы XVI в. португальцы самовольно захватили торговую базу вблизи Нинбо в Чжэцзяне и высадили колонистов.

Наибольшие усилия по реализации «морского запрета» были предприняты в 1547–1549 гг. губернатором провинции Чжэцзян Чжу Ванем, когда он начал укрепление обороны побережья. В 1549 г. Чжу Вань выбил португальцев из Нинбо. После 1555 г. «вокоу» были также вытеснены им из прибрежных вод Цзянсу и Чжэцзяна в южном направлении — к Фуцзяни и Гуандуну. Но под натиском противников запретов морской торговли Чжу Вань вскоре был смещен со своего поста и казнен. После этого нелегальная морская торговля вновь оживилась по всему юго-восточному морскому побережью. Конфликты и столкновения китайских властей с португальцами продолжались вплоть до 1557 г., когда с помощью подкупа местных властей португальцы получили в свое распоряжение город и порт Макао (Аомынь).

Пиратские флотилии из джонок в этот период доходили по Янцзы вплоть до Нанкина, и лишь в начале 60-х годов XVI в. китайскому правительству удалось ослабить их натиск. Но действия «пиратов», наряду со сменой императора, принесли свои плоды: в 1567 г. Чжу Цзайхоу отменил запрет на сношения местного населения со всеми заморскими кораблями (кроме японских). Подобное исключение для японцев было связано с ростом активности настоящих «вокоу», которые в условиях очередного ослабления центральной власти в Японии с начала XVI в. активизировали свои нападения на побережья соседних стран, включая Корею, Китай и Юго-Восточную Азию.

Ослабел и «морской запрет» для самих китайских мореплавателей, что способствовало еще большему усилению частной торговли китайских купцов, к концу XVI в. охватывавшей практически все крупные порты стран Южных морей. Однако и после 1567 г. китайское правительство пыталось сохранить контроль за морской торговлей: все выходившие в море корабли должны были иметь письменное разрешение, патент (инь пяо), за который требовалось платить. По возвращении корабля с привозимых товаров также выплачивались налоги. Контролем внешней торговли теперь занимались в основном провинциальные губернаторы и чиновники: они вели сношения с европейцами, которых долгие годы не удостаивали приема при императорском дворе.

В результате отмены «морских запретов» количество китайских колонистов, поселившихся в портах стран Южных морей, значительно выросло по сравнению с началом XVI в. В Сиам и Сингапур ежегодно приходило более 100 китайских торговых кораблей. На Филиппинах в 1583 г. их насчитывалось около 200 (а в ходе «репрессий» 1603 г. испанцами было убито 23 тысячи китайцев, живших в Маниле). Но китайское правительство по-прежнему остерегалось тех, кто покидал пределы страны, и не поддерживало никаких связей с обосновавшимися в странах Южных морей китайскими колонистами. Тем не менее именно они оставались носителями той самой высокой культуры Поднебесной (пусть и не в ее классической форме), которая должна была, по мнению сторонников «изоляционизма», положительным образом влиять на «варваров» и их страны. Последние, правда, все меньше проявляли интерес к установлению отношений с Китаем в их традиционной форме, с 60-70-х годов XVI в. регулярно двор в Пекине посещали лишь послы Вьетнама и Чампы.

Развитие культуры

Кризисные явления в жизни империи Мин (с точки зрения ориентированной на «этатистские» ценности китайской конфуцианской традиции), как уже было отмечено, вызвали в XVI в. у части чиновников и представителей учено-служилых кругов стремление исправить положение. Наиболее распространенной и официально признанной философско-мировоззренческой концепцией продолжало оставаться конфуцианство (а точнее — неоконфуцианство, в котором конфуцианская основа сочеталась с элементами даосизма и буддизма). Именно в его рамках проходило обучение в столичных и провинциальных школах и академиях, что не могло не сказываться на политических установках китайских чиновников, добросовестно изучавших классические тексты и проходивших через систему основанных на них экзаменов.

Все китайские «реформаторы» мечтали о возвращении к «идеалу древности». Необходимо было делать все возможное, дабы возвратиться в архаичный рай путем устранения всех «наслоений», «новшеств», «новаций», которые возникли после времен Яо, Шуня и Юя (легендарных императоров Китая, которых Конфуций считал воплощением «совершенного человека»). Следовало вернуть императору его древний облик «добродетельного» правителя и дать ему возможность придерживаться даосской концепции «недеяния» (деятельности, согласующейся с естественным ходом миропорядка). Чиновников следовало сделать честными, а управленческий аппарат — работоспособным. Армия должна была стать сильной и многочисленной. Крестьян нельзя было чрезмерно эксплуатировать. А ремесленников, торговцев и предпринимателей необходимо ущемлять, дабы не дать возможности развиться их частнособственническим инстинктам, подрывающим основы традиционного социального порядка. Минимумом реально выдвигаемых традиционалистами требований являлось возвращение к временам основателя династии Мин — Чжу Юаньчжана. Чиновники и ученые настаивали на прекращении «нерегулярного» управления. Они хотели, чтобы император взял в свои руки государственные дела и решал их в соответствии с конфуцианскими нормами, опираясь на чиновников государственного аппарата, а не на фаворитов и евнухов. В частности, они требовали укрепить разложившуюся армию, на содержание которой у центральной власти не хватало ни сил, ни средств. Традиционалисты предлагали также прислушиваться к мнениям, выражаемым в поступающих «снизу» докладах. К концу XVI столетия центр деятельности сторонников возвращения к «идеалу древности» переместился из столичной Академии Ханьлинь в провинции, и прежде всего на Юг.

Несмотря на то что с точки зрения неоконфуцианцев существовавший в Китае миропорядок был неидеальным, монголы нападали с севера, а пираты с востока, налоги были тяжелы и количество частных владений росло, жизнь в империи Мин, по мнению европейцев, во многих отношениях оставалась весьма комфортной. Невзирая на явное преимущество Запада в области изготовления огнестрельного оружия и навигационных приборов, а также в способах добычи и обработки металлов, многие китайские технологии еще долгое время превосходили европейские. К их числу относились чрезвычайно эффективные методы ведения сельского хозяйства, позволявшие худо-бедно кормить постоянно растущее население. (Возможно, именно с этими сельскохозяйственными технологиями связано более быстрое, по сравнению с Европой, распространение пришедших из Америки культур.) Не могли европейцы не обратить внимание и на китайскую технику ремесленного производства, в первую очередь на обработку шелка и хлопка, изготовление фарфора, производство бумаги. В городах существовали крупные специализированные рынки самых различных товаров. Вся страна, включая отдаленные периферийные районы, была связана торговыми путями, по которым ремесленные товары попадали в дальние уголки империи. По этим же путям происходило распространение «культурных достижений» во все более отдаленные провинции.

Вэнь Чжэнмин. Деревья зимой. 1542. Британский музей, Лондон

К концу XVI в. значительно выросло количество издаваемых в империи книг, что способствовало еще большему распространению знаний и книжной культуры. Среди них были труды самых различных жанров: от официальных исторических хроник и докладов чиновников, географических атласов и описаний зарубежных стран (первые из которых составлялись в период действия «морских запретов») до книг по фармакологии и медицине.

Наиболее известными литературными произведениями XVI в. стали романы «Путешествие на Запад» («Си ю цзи») и «Цветы сливы в золотой вазе» («Цзинь, Пин, Мэй»). В первом из них У Чэнъэнь (1500–1582), считающийся автором «Путешествия», в форме фантастического сатирико-приключенческого романа описывает странствие буддийского монаха VII в. Сюань Цзана по Великому Шелковому пути в Индию. В этом романе огромное внимание уделяется фантастическим персонажам, спутникам монаха — царю обезьян Сунь Укуну (фактически главному герою произведения), получеловеку-полусвинье и полулошади-полудракону. «Путешествие на Запад», написанное в полупрозаической полустихотворной форме, пользовалось популярностью как во времена династии Мин, так и в последующие эпохи, причем не только в Китае. «Путешествие на Запад» считается одним из четырех классических китайских романов (наряду с «Троецарствием» и «Речными заводями», созданными в начале правления династии Мин, а также «Сном в красном тереме» XVIII в.). В отличие от «Путешествия», «Цветы сливы в золотой вазе» (автор этого романа неизвестен) высмеивают реальность китайской жизни XVI в.

Главный герой — разбогатевший «авантюрист» Сымэнь Цин — проводит свою жизнь в развлечениях и пьянстве, окруженный шестью женами и множеством наложниц. Роман считается первым реалистическим произведением китайской литературы.

Архитектура XVI в. отразила общие тенденции: императоры и знать, интересовавшиеся больше развлечениями, чем государственными делами, строили роскошные дворцы и храмы с характерным изяществом внешнего декора. В это же время продолжалось возведение Храма Неба в столице и комплексов императорских погребений династии Мин. В живописи развивался традиционный китайский жанр «цветы и птицы», одним из самых известных представителей которого был Люй Цзи (1495–1576). Пожалуй, наиболее ярким художником конца XV — начала XVI в., рисовавшим как сценки из повседневной жизни, так и людей, пейзажи, цветы и животных, являлся Ду Чжин. Всё большее распространение книгопечатания приводило к появлению первых книжных иллюстраций, в том числе и цветных гравюр.

Фарфор и керамика, предметы домашнего обихода из самых различных материалов в XVI в. отличались не меньшим изяществом, чем крупные архитектурные формы. Фарфор и керамику в этот период начали расписывать в технике монохромной цветной глазури (желтой, зеленой, черной, розовой, часто с прорисовкой ветвей растений и птиц). Сохранялась также появившаяся еще в конце XV в. техника дау цай («борьба цветов»), характерной особенностью которой являлось сочетание подглазурной росписи кобальтом с надглазурной красной, зеленой и желтой эмалевыми красками.

Корея во второй половине XV–XVI веке

В корейском государстве Чосон, находившемся под властью династии Ли (1392–1897), после политического и экономического подъема при правлении вана[6] Седжона (1418–1450) с середины XV в. началась структурная перестройка, затронувшая многие области управления и изменившая соотношение между государственным и частным землевладением. Ориентация на «идеалы древности», отдававшие предпочтение государственной собственности на землю, привела к тому, что правители время от времени препятствовали переходу земель в частные руки и превращению свободных крестьян (янъинов) в лично зависимых (ноби). Но тенденция к приватизации земли и личной зависимости всё больше усиливалась, поэтому проводимое перераспределение лишь ненадолго могло решить экономические и социальные проблемы. Другие же способы экономического регулирования не соответствовали корейским традициям. В конце XV — начале XVI в. на троне Чосона часто оказывались либо малолетние, либо не слишком интересующиеся государственными делами правители (эти две характеристики могли сочетаться), что способствовало снижению контроля государства за ситуацией как в провинции, так и в столице. В то же время ваны, принимавшие активное участие в государственном управлении, часто проводили разнонаправленную политику, так что чиновники и остальное население не всегда успевали приспосабливаться к изменениям политического курса.

В середине XV в. страна столкнулась с периодом политической нестабильности, вызванным борьбой за власть внутри правящей династии. Узурпировавший через пять лет после смерти Седжона престол ван Седжо (1455–1468) отправил в ссылку свергнутого племянника и жестоко расправился с оппозицией, попытавшейся добиться возвращения изгнанника. Стремясь укрепить государство и его «обороноспособность», новый ван увеличил численность военнообязанных, построил ряд крепостей на границе и в стратегически важных административных центрах, упорядочил организацию сухопутных войск и флота. Такая политика была до определенной степени оправдана усилением в это время внешней угрозы со стороны чжурчжэней и ослаблением династии Мин в Китае. Для претворения в жизнь крупных строительных проектов и укрепления армии требовались средства, отсутствовавшие у государства, что привело к росту налогов и увеличению количества различных повинностей. Действия властей вызвали широкое недовольство как в столице, так и в провинциях, что выразилось в нескольких восстаниях, разгоревшихся в конце правления Седжо. Политика Седжо явно противоречила установкам неоконфуцианства, становившегося в этот период в Корее вслед за Китаем государственной идеологией. Неоконфуцианство учило правителей опираться на чиновников и стремиться к проведению мирной политики. Неприятие ваном подобных идеалов привело к притеснениям конфуцианских ученых, поддержке буддизма, даосизма и народных верований.

Но во время правления вана Сон Джона (1470–1494) началась «обратная реакция». Ван приблизил к себе группу молодых ученых — саримов («лес ученых»), большинство из которых происходили из провинции и принадлежали к сторонникам неоконфуцианства. В правление Сонджона началось и противостояние двух основных группировок чиновников, которое продолжалось на протяжении большей части XVI в. Первую из них представляли уже упомянутые саримы, вторую — хунгупха — чиновники «старого поколения», сторонники традиционного конфуцианства, выражавшие интересы столичной «аристократии». Но возрождение неоконфуцианских традиций управления было прервано правлением князя Ёнсана (Ёнсан-гуна, 1494–1506, гун — «князь»), лишенного потомками за недостойное правление титула вана и посмертного храмового имени.

Ёнсан-гун был сыном второй жены вана Сонджона по имени Юн. Обвиненная в поведении, недостойном ее высокого сана (подозрение в заговоре против мужа), Юн была лишена своего положения и сослана в провинцию, когда ее сыну было три года. Через три года ее вновь обвинили в подготовке заговора, и она получила от Сонджона приказ совершить самоубийство. От Ёнсана скрывали произошедшее с его матерью даже после того, как он стал правителем Чосона. Вступив на престол в 18 лет, Ёнсан-гун проявил себя как талантливый политик, стремившийся укрепить границы на Северо-Западе и защитить побережье от японских пиратов, увеличить производство оружия и содействовать изданию исторических и географических произведений.

Но в 1498 г. произошел конфликт, связанный с подготовкой «черновой» хроники династии, описывавшей недавние события. Ёнсан воспротивился правдивому изложению событий, связанных с воцарением вана Седжо, на котором настаивали саримы. Данный конфликт, многочисленные жалобы и петиции от представителей нового чиновничества и интриги «старых» чиновников привели к казням и ссылкам саримов, пытавшихся противостоять усилению власти вана. Сам правитель перестал интересоваться государственными делами и проводил время, развлекаясь самыми изощренными способами. Пиры и охотничьи забавы Ёнсан-гуна разоряли казну; ради организации охотничьих угодий было приказано снести все здания на определенном расстоянии от Ханяна. В то же время члены правящего дома захватывали пахотные земли, леса, рыболовные угодья и даже реки, что превратило клан правителя в крупнейшего земельного собственника в стране. Увеличивались налоги, росли коррупция и произвол на местах.

Ситуация стала еще хуже после того, как Ёнсан-гун узнал о судьбе своей матери. Все причастные к делу лица и чиновники, включая бабушку правителя, были убиты, репрессии коснулись и сановников, не имевших никакого отношения к смерти Юн. Достаточной причиной для гонений считалась критика действий правителя. Часть институтов управления, которая могла как-либо влиять на вана (включая дворцовые совещательные органы), была упразднена. Употребление и преподавание простого по сравнению с китайской иероглификой корейского алфавита (хангыль), с помощью которого записывались содержавшие критику петиции или трактаты, было запрещено по всей стране. В 1506 г. представители оставшихся придворных хунгупха свергли Ёнсана и отправили его в ссылку. На трон был возведен родной брат свергнутого правителя, ставший ваном Чунджоном (1506–1544). Он усилил гонения на буддизм и возобновил поддержку неоконфуцианства.

Роль, сыгранная хунгупха в смещении Ёнсана, способствовала сохранению влияния этой группировки в течение 10 лет, но затем возобновилось их противостояние с молодыми саримами. В этот период сложилась оригинальная политическая система и была разработана особая политическая культура корейского общества XVI в., заложены основы сохранения власти династии Ли на протяжении трех последующих столетий. За группировками чиновников стояли интересы тех или иных слоев населения и районов страны. Во многом это было связано с развитием сети местных частных конфуцианских религиозных институтов, являвшихся одновременно школами. Они получили название «храмов славы» (совонов), некоторые из которых стали «привилегированными» и получали от государства земли, ноби (крепостных крестьян), освобождение от налогов и повинностей.

Саримы, добившиеся во второй половине XVI в. ведущей роли в управлении, к концу столетия начали образовывать «партии», названные по сторонам света (Западная, Восточная, Северная, Южная). Борьба за власть между различными группировками и «партиями» часто была связана с борьбой внутри королевского дома, обострившейся в середине века. Вместо малолетнего вана Мёнджона (1546–1567) правила его мать, последовательница буддизма. Часть саримов осудила ее действия, направленные на восстановление позиций этой религии, и была вынуждена уйти в оппозицию, другая же относилась к буддизму и даосизму вполне терпимо. Во время правления вана Сонджо (1567–1608) саримы окончательно заняли лидирующую позицию. Но усиливались идейные противоречия между ними самими, отразившиеся в разных системах жизненных ценностей. Саримы, происходившие из относительно отдаленных, не очень богатых провинций, мало связанных с окружающим миром, выступали за необходимость сосредоточиться на совершенствовании моральных ценностей. В то же время ученые чиновники из провинций, близких к столице и портовым городам, отстаивали важность развития сельского хозяйства и торговли, которые могут принести богатство.

Стремление к обогащению отражало дух времени. Государство постепенно теряло контроль над земельным фондом страны, росли крупные частные земельные владения. Законными и незаконными способами члены семьи вана, представители знати, группировки чиновников, богатые торговцы и ростовщики захватывали различные виды земель и угодий, иногда даже целые уезды. Крестьяне в этих условиях часто уходили со своих наделов, так как не могли выплачивать налоги и исполнять повинности; продавали участки крупным собственникам и оказывались арендаторами своей же земли или становились наемными рабочими; бродяжничали, шли в буддийские монастыри. Эти же процессы вели и к увеличению числа ноби. Налоговые недоимки с покинувших свою землю или неплатежеспособных крестьян чиновники пытались получить с их соседей. Кризис в сельском хозяйстве усугублялся постепенным разрушением ирригационной системы, на ремонт которой не хватало казенных денег. Недовольство крестьян выражалось в коллективных жалобах и протестах, бегстве в глухие места, волнениях и восстаниях. Наиболее крупное восстание, длившееся два года (1559–1560), началось в Хванхэ под руководством Лима Ккокчона. Корейский «Робин Гуд» захватывал богатства чиновников и открывал государственные зернохранилища, раздавая их запасы бедным. Движение затронуло и соседние провинции, отряды восставших доходили до столицы, где они нападали на правительственные учреждения и дома богачей, освобождали из тюрем заключенных. Возможно, именно эти события послужили основой для известного корейского романа конца XVI — начала XVII в. «Сказание о Хон Гильдоне».

Процесс перехода земель к крупным частным землевладельцам затронул и военные поселения, благодаря которым должны были снабжаться органы управления армией и флотом, гарнизоны крепостей и военных портов. Их земли расхищались местными властями, что значительно ослабляло обороноспособность страны. Корейская армия была оснащена устаревшими видами вооружения. Во многом положение корейских войск было связано с приходом к власти саримов, выступавших за «нравственную политику» и не видевших необходимости в наращивании военной мощи. Север Кореи продолжал подвергаться нападениям чжурчжэней. Предпринятая в 1540 г. операция, в ходе которой корейские войска вытеснили обосновавшихся у Амноккана кочевников и, перейдя Туманган, нанесли удар по жившим там племенам, на определенное время обеспечила спокойствие на северных границах. С 80-х годов XVI в. нападения чжурчженей возобновились. Однако главные внешнеполитические трудности были связаны с Японией. Для японских купцов были открыты три корейских порта, но жившие в них японские поселенцы отказывались подчиняться местным властям. Кроме того, южное побережье Кореи на протяжении нескольких веков служило местом для пиратских набегов японцев. Корейское правительство несколько раз в течение XVI в. разрывало отношения с Японией. Связи с Китаем продолжали поддерживаться в форме обмена посольствами с подарками, формально представлявшими собой дань от вассального государства. «Варвары»-чжурчжэни рассматривались Чосоном как вассалы, обязанные данью уже ему.

Пагода храма Вонгакса. 1467 г. Сеул

Несмотря на политические и экономические трудности, с которыми сталкивался Чосон в конце XV–XVI в., в этот период продолжалось развитие корейской культуры. Во время правления вана Седжо по всей Корее появились крепости и военные укрепления; членами королевской семьи был возведен ряд храмов, в числе которых пагода буддийского храма Вонгакса в Сеуле (1467). Но дальнейшее развитие архитектуры было связано со строительством по всей стране скромных по форме комплексов «храмов славы». Совоны окружались красивейшими парками с бамбуковыми рощами, ручьями и беседками. В живописи продолжалось развитие традиций пейзажа. Виды природы сочетались с изображением людей и «жанровыми сценками», иллюстрирующими жизнь Чосона.

Среди многочисленных литературных произведений этой эпохи до нас дошли сочинения отпрысков знатных родов, саримов и других чиновников, лиц более низкого происхождения, в том числе выходцев из ноби. Многие из них критиковали правительство Чосона, высмеивали его политическую систему и чиновников. Бросивший карьеру чиновника и ставший отшельником поэт Лим Чже перед смертью сказал: «Среди четырех морей нет государства, не провозгласившего себя империей. Только наша страна не смогла этого сделать. Поэтому стоит ли горевать, что родился и умираешь в таком государстве?» Эти слова отразили политическую реальность XVI в. В то время, как различные части мира оказывались все более связанными друг с другом, Чосон проявлял мало заинтересованности в налаживании внешних контактов, развитии морской, да и сухопутной внутренней торговли. Вопрос о том, насколько был нужен Корее другой путь развития, активная внешняя политика и включение в систему международной торговли, обсуждался в самом корейском обществе XVI в. Считалось, что не корейцы заимствовали что-то у соседей, а соседи перенимали у них, не корейцы хотели что-то продать, а у них хотели купить. Но «наслаждаться» самодостаточностью и не замечать происходившие в экономике перемены Чосон мог позволить себе лишь на протяжении относительно мирных XV и XVI столетий. Вторжение японцев в конце XVI в. резко изменило всю жизнь государства.

Япония в период сэнгоку дзидай

В японской и западной историографии нет единого мнения по вопросу о хронологических рамках периода «воюющих провинций» (сэнгоку дзидай). В данном разделе в качестве начала этого периода будет рассматриваться 1467 г., когда началась смута годов Онин-Буммэй, в качестве окончания — 1590 г., когда Тоётоми Хидэёси уничтожил княжество Ходзё (Гоходзё) в Восточной Японии и подчинил северные районы страны, тем самым завершив объединение Японии.

Эпоху сэнгоку нередко сводят к политическому хаосу и междоусобным войнам, которые отрицательно отразились на социально-экономическом развитии страны. Характеризуя этот период, многие историки используют встречающееся в источниках выражение гэкокудзё («низы ниспровергают верхи»). В самом деле в Японии в конце XV–XVI в. происходили острые социальные и политические конфликты: крестьянские восстания, выступления за отмену долгов, жестокие войны между удельными правителями, против которых поднимали мятежи вассалы. Враждующие буддийские школы вели друг с другом не только диспуты, но и настоящие сражения. Однако этот же «бунташный» период японской истории характеризовался прогрессом в экономике, развитием городов (многие из них вырастали из поселений вокруг замков даймё и монастырей), распространением начал самоуправления в самых разных общественных группах, расширением внешних контактов, блестящим расцветом культуры как в центре, так и на периферии.

Эпоха «воюющих провинций» характеризовалась упадком сёгуната Асикага и нарастанием политической децентрализации. Раздоры внутри дома Асикага и кланов могущественных военных наместников (сюго) привели к кровопролитным междоусобным войнам годов Онин-Буммэй (1466–1477). После того как в 1493 г. сёгун Асикага Ёситанэ был отстранен от власти в результате дворцового переворота, инспирированного канрэй (своего рода «первым министром») Хосокава Масамото, произошло дальнейшее ослабление авторитета бакуфу (административного аппарата сёгуната). Все сёгуны, начиная с Ёситанэ и заканчивая последним властителем из династии Асикага — Ёсиаки (1568–1573), вынуждены были подолгу скитаться в провинциях, укрываясь от врагов. Все они умерли вдали от Киото, кроме Асикага Ёситэру (1546–1565), который покончил с собой, после того как почти все его воины пали в ожесточенной схватке с силами мятежных вассалов. Сёгуны после смуты годов Онин превратились в марионеток могущественных сановников и вассалов, которые в реальности определяли политику сёгуната Асикага (представители различных ветвей дома Хосокава, а затем клан Миёси). Военное правительство бакуфу в это время в полной мере не контролировало даже ближайшие к Киото провинции.

На фоне упадка центральной власти в японских провинциях в конце XV–XVI в. возвысились фактически независимые от центра правители (сэнгоку даймё — даймё эпохи Сэнгоку). Сейчас историки называют этим термином властителей, значительно отличавшихся друг от друга структурой властных полномочий, а также размером контролируемой территории (от нескольких уездов до нескольких провинций). Некоторые сэнгоку даймё происходили от военных наместников (сюго) сёгуната Асикага (Такэда, Имагава, Оути, Отомо, Симадзу). Однако лишь некоторые сюго смогли удержать власть после смуты годов Онин. Лишившись поддержки центра, многие из них были смещены своими могущественными вассалами, занимавшими должность сюгодай (заместителей сюго). К сюгодай изначально принадлежали даймё Уэсуги (Нагао), Асакура, Амако. С другой стороны, многие правители периода сэнгоку, например Мори, Тёсокабэ, Мацудайра (Токугава), Асаи, Датэ, Рюдзодзи были выходцами из родов, набравших силу кокудзин (провинциальных землевладельцев). В целом сэнгоку даймё происходили из различных слоев господствовавшего военно-служилого слоя.

С середины XVI в. в регионах страны заметно усилились центростремительные тенденции, стали выделяться сильнейшие княжеские дома, захватывавшие земли более слабых соперников. На Севере (провинции Муцу и Дэва) усилился дом Датэ, в районе Канто и соседних с ним провинциях — дома Гоходзё, Такэда, Уэсуги, Имагава, в Киото и центральных областях — клан Миёси, фактически контролировавший бакуфу. В Западной Японии господствующие позиции приобрел клан Мори, на острове Сикоку — дом Тёсокабэ. На Кюсю боролись между собой дома Симадзу, Рюдзодзи, Отомо. Соперники заключали непрочные союзы, легко предавая друг друга и примиряясь со вчерашними врагами. С княжествами наиболее могущественных даймё граничили или же нередко попадали от них в зависимость полуавтономные владения мелких князей. В ряде областей страны (прежде всего в центральных районах), где не было сэнгоку даймё или их положение было непрочным, большое значение приобрели лиги провинциальных землевладельцев-воинов. Такие союзы в первой половине XVI в., например, образовали мелкие землевладельцы (дзидзамураи) провинции Ига, а также уезда Кога провинции Оми. Союзы (икки) самураев формировались для решения взаимных споров и противоречий, сохранения господства над крестьянами, обороны от врагов. Сэнгоку даймё зачастую стремились искоренить подобные объединения. В то же время некоторые князья (например, Мори) первоначально сами были участниками лиг кокудзин, и, постепенно возвысившись над своими союзниками, превратили их в вассалов.

Один из примеров своеобразия политического развития Японии в период «воюющих провинций» — вооруженные выступления, восстания и войны, которые со второй половины XV в. до начала 1582 г. организовывали последователи буддийской школы «Чистой земли» (Дзёдо синсю). По всей Японии к ним присоединялись представители различных социальных слоев: крестьяне, ремесленники, торговцы, воины. Большое идейное и политическое влияние на них оказывали настоятели храма Хонгандзи. Провинция Кага полностью перешла под контроль адептов секты «Чистой земли».

Даймё, самураи, крестьяне: японское общество периода сэнгоку дзидай

В обстановке политического хаоса сильная власть сэнгоку даймё в различных областях страны была востребована со стороны землевладельцев — буси (воинов). В условиях продолжающихся социальных конфликтов с крестьянами они нуждались в авторитете и иных ресурсах княжеской власти для сохранения господства над своими поместьями и вотчинами. Основными формами социальной борьбы было бегство отдельных крестьян или уход целых общин со своей территории. Крестьяне также отказывались платить землевладельцу годовой оброк (нэнгу) и подати даймё, оказывали вооруженное сопротивление сборщикам налоговых недоимок. В Японии к концу XV — началу XVI в. крестьянские общины (со) стали серьезной социальной силой и добились широкой автономии: получили право самостоятельно, без вмешательства вотчинника, раскладывать и собирать нэнгу и повинности среди своих членов. Община нередко располагала собственной военной силой, сама поддерживала порядок на своей территории, могла самостоятельно судить и наказывать преступников. Общины заключали союзы и вели войны друг с другом из-за прав на водные ресурсы и земельные угодья.

Создание сэнгоку даймё эффективной податной и административной системы, регламентация вассальных связей, забота о хозяйственном процветании княжества были напрямую продиктованы необходимостью ведения оборонительных и захватнических войн. От прочности вассальной системы зависели размеры и боеспособность войска сэнгоку даймё, которое состояло из отрядов вассалов и соединений, непосредственно подчиненных даймё. В своем княжестве даймё выступал верховным распорядителем земельных владений. Он выполнял функции, ранее принадлежавшие Асикага бакуфу, и в специальных грамотах, удостоверенных его личной монограммой или печатью: 1) подтверждал права на родовые вотчины воинов; 2) жаловал новые «лены» вассалам и служилым людям, земли святилищам и храмам, корпорациям торговцев и ремесленников. Взамен признания со стороны даймё прав на вотчины и поместья и пожалование новых земель вассалы обязаны были нести военную службу, привлекать своих крестьян к выполнению трудовой повинности, ремонту крепостей и др. Даймё стремился ограничить отчуждение как пожалованных, так и родовых владений вассалов, устанавливал порядок наследования статуса вассала и его земель.

Регламентация вассальных связей была ключевым направлением внутренней политики сэнгоку даймё. Масса служилых людей и вассалов не была однородна. Вассалы отличались друг от друга не только размером владений и объемом военной повинности, но и давностью срока службы и степенью зависимости от даймё. Даймё нередко брал заложников из недавно покоренных кланов, чтобы гарантировать их верность. Названия различных разрядов вассалов варьировались от княжества к княжеству. В целом можно выделить следующие основные категории высшего слоя вассалов: 1) кровные родственники даймё, боковые ветви его рода; 2) фудай — потомственные вассалы; 3) кунисю — могущественные провинциальные землевладельцы; 4) такокусю — недавно покоренные кланы, по сути находившиеся в неравноправных союзнических отношениях с даймё. Степень контроля над различными по статусу вассальными кланами не была одинаковой. Наиболее тесные связи складывались между наследственными вассалами и даймё. Вместе с тем в пределах княжества кунисю сохраняли значительную самостоятельность. Они издавали в своих землях документы, подтверждающие землевладельческие права, выдавали иммунитетные грамоты, освобождавшие от налогов и др. Высокопоставленные вассалы (как фудай, так и кунисю) жили в своих замках, многие мелкие вассалы — в деревенских усадьбах. Некоторые из них одновременно строили усадьбы в замке — резиденции даймё.

Постоянные военные кампании определяли потребность в увеличении численности армий сэнгоку даймё. С этой целью они рекрутировали в вассальную организацию богатых крестьян (дого, мёсю). За несение ратной службы даймё освобождали их от податей и повинностей. Привлечение к военной службе крестьян позволило даймё мобилизовать весьма значительные по сравнению с прежними эпохами японской истории военные силы.

Даймё стремились в корне пресечь раздоры между вассалами, представлявшие потенциальную угрозу их власти и военной мощи княжества. Так, в сводах законов периода сэнгоку был установлен принцип кэнка рёсэйбай — одинакового наказания как для атаковавшей, так и для защищавшейся в ходе стычки стороны: вплоть до смертной казни (вместе с тем в большинстве кодексов были оговорки, ограничивавшие действие этого закона). Это было нарушением известного обычно-правового принципа «японского Средневековья» — самостоятельного, без оглядки на публичную власть использования военной силы для отстаивания своих интересов. Таким образом, даймё стремился монополизировать роль верховного судьи в разрешении конфликтов между вассалами. Хотя, по сравнению с военными наместниками сюго первой половины периода Муромати, сэнгоку даймё контролировали провинциальные военные кланы намного более эффективно, их власть не была абсолютной. Неписаные принципы взаимоотношений князя и его служилых людей предполагали не только вознаграждение землей за верную службу, но и участие вассалов в управлении княжеством. Кроме того, баланс сил между разными группировками вассалов мог определять выбор наследника даймё.

Даймё правил своими владениями, опираясь на административный аппарат, посты в котором были распределены между его потомственными служилыми людьми. Сэнгоку даймё не был всего лишь главой военного дома, сюзереном, которому повиновались вассалы и служилые люди. Он выступал в качестве носителя высшей публичной власти в своем княжестве. Так, минуя вассалов-землевладельцев, он напрямую устанавливал связи с крестьянскими общинами. Крестьянские общины как из частных владений, так и из домена самого князя платили в его казну подати (тансэн, мунабэцусэн). Во многих княжествах законодательно признавалось право крестьян обращаться к даймё с иском против своего господина. Даймё запрещали вассалам конфисковать земельный надел крестьянина до тех пор, пока он исправно уплачивал нэнгу и исполнял иные повинности в их пользу. Для даймё крестьяне в определенной степени были не просто частнозависимыми земледельцами, но подданными, защищенными княжескими законами. Вместе с тем вмешательство даймё в отношения землевладельцев и крестьян можно рассматривать и как проявление политики княжеской власти по ограничению автономии вассалов. Крестьянские общины не были внутренне однородными. К деревенской верхушке принадлежали мёсю и дого, нередко являвшиеся представителями княжеской администрации. В хозяйствах богатых крестьян трудились не только безземельные батраки, но и несвободные, холопы, являвшиеся их собственностью. Вся крестьянская община платила нэнгу и другие поборы землевладельцу, а также подати даймё. Вместе с тем мёсю и мелкие самураи, проживавшие в деревне, взимали с крестьян в свою пользу ренту.

Земли в княжестве делились на домен даймё (важнейшие городские поселения, рудники, а также владения, конфискованные у изменников и преступников и др.) и вотчины вассалов, провинциальных храмов и святилищ. Многие даймё стремились установить по возможности более полный контроль над земельным фондом княжества, проводя обмеры земли (кэнти). В этом отношении князья периода «воюющих провинций» были предшественниками второго из объединителей Японии — Тоётоми Хидэёси, который в масштабе всего государства провел тщательную регистрацию земельных угодий. Однако сэнгоку даймё (как и первый из объединителей страны Ода Нобунага) не прибегали к единовременному и систематическому обмеру земли на территории всего своего княжества. Кэнти правителей периода сэнгоку осуществлялись спорадически и на сравнительно небольших территориях. На основе данных из земельных кадастров даймё определял объем военной и других повинностей своих вассалов, а также объем «общегосударственных налогов», которыми облагались крестьянские деревни. В то же время даймё поощряли доносительство на тех вассалов и богатых крестьян, которые скрывали настоящую площадь своих владений. Утаивавшиеся крестьянами доходы и земли могли быть либо конфискованы, либо пожалованы крестьянам взамен несения военной службы. Впрочем, ввиду многообразия политических форм в период сэнгоку отмеченные выше черты политической власти были в неодинаковой мере присущи разным княжествам и владениям.

Даймё-правители и законодатели

Некоторые сэнгоку даймё предприняли попытку упорядочить судебную и административную систему своего удела путем составления законодательных уложений: («Имагава канамокуроку» («Перечень [законов] дома Имагава, [записанных] каной») — 1526 г., «Дзинкайсю» («Собрание множества соринок») — 1536 г., «Коею хатто-но сидай» («Законы провинции Каи»; Коею — провинция Каи) — 1547–1554 гг., «Роккаку-си сикимоку» («Свод законов клана Роккаку») — 1567 г. и др.). Содержание этих кодексов различно. Так, в «Имагава канамокуроку» даймё возвышался над вассалами, создавая для них предписания и законы, а в «Роккаку-си сикимоку» княжеская власть серьезно ограничивалась, этот свод — по сути дела договор, содержащий взаимные обязательства даймё и его служилых людей, подтверждающий вольности и привилегии последних. Законодательные уложения сэнгоку даймё посвящены не только вассальным отношениям. Они затрагивали вопросы, касающиеся принципов правосудия, борьбы с уголовными преступлениями, поддержания мира и порядка в княжестве, компетенции публичной власти, стоящей над интересами отдельных социальных групп.

Судебная власть даймё распространялась не только на его служилых людей, но и на представителей других сословий. В княжествах Имагава и Гоходзё для людей низкого социального статуса, не имевших своего покровителя-посредника для обращения в суд даймё, предусматривалась возможность подавать жалобы особым способом — опуская соответствующие документы в «ящик для исков» (мэясубако). Вместе с тем к подаче петиций через мэясубако прибегали, видимо, свободные простолюдины (крестьяне и др.). Несвободные были подсудны своему хозяину, т. е. находились вне сферы судебной юрисдикции даймё. Наконец, в законодательных уложениях и отдельных указах даймё заявляли о своей исключительной власти над всеми жителями данного княжества безотносительно к их сословному положению. Они стремились поставить под свой надзор все связи с «внешним» по отношению к собственному уделу (бункоку) миром. Так, декларировался запрет на «своевольное» заключение брачных связей и обмен без санкции даймё посланиями с жителями неподвластных ему провинций. Запрещалось оказание военной помощи жителям других княжеств и т. п.

Одной из интересных особенностей законодательных сводов даймё являются запреты на споры о вероучении между различными буддийскими школами на территории княжества. Очевидно, что запреты были призваны предотвратить масштабные конфликты и столкновения между последователями различных школ и направлений буддизма (подобные случаи неоднократно имели место в период «воюющих провинций»). Сэнгоку даймё считали благосклонность синтоистских божеств, будд и бодхисаттв залогом успеха в войне, процветания княжества. Чтобы снискать поддержку свыше в борьбе с недругами, святилищам и храмам передавались щедрые денежные пожертвования и обширные земельные угодья. Даймё достаточно активно вмешивались в дела некоторых буддийских храмов и синтоистских святилищ, регламентируя своими рескриптами широкий круг вопросов: от наследования должности настоятеля до порядка проведения церемоний и празднеств. В законодательных уложениях также запрещалась купля-продажа земель буддийских и синтоистских храмов. В целом даймё выступали гарантами «религиозного мира» внутри княжества, улаживали разногласия между различными религиозными корпорациями и храмами, заботились об их благосостоянии.

Несмотря на упадок центральной власти между сёгуном и даймё, а также тэнно (императором) и даймё сохранялись важные церемониально-этикетные и политико-символические связи. Прежде всего, продолжало быть престижным формальное назначение на должность сюго, санкционированное из Киото (обычно вознаграждавшееся даймё щедрыми дарами). Князья также ожидали, что бакуфу будет ходатайствовать перед тэнно о присвоении им ранга и должности при дворе, которые не давали реальных полномочий, но ценились как титулы. Известно, что последние представители династии Асикага нередко играли роль посредников в заключении мира между даймё. Тем не менее сёгун утратил возможность по своему усмотрению назначать и смещать даймё, ставших сюго. Даймё же обращались к его авторитету лишь в той мере, в какой он им был необходим для легитимизации их власти.

Начало объединения Японии

Во второй половине XVI в. начался длительный и кровавый процесс объединения Японии, завершившийся к XVII в. Некоторые историки выделяют между эпохами сэнгоку и Токугава отдельный период Адзути-Момояма (1573–1598), в течение которого был положен конец эпохе раздробленности. Этот период получил свое наименование в соответствии с японской традицией по названиям резиденций двух первых объединителей Японии (Адзути — замок Ода Нобунага, Момояма — место, где был расположен замок Тоётоми Хидэёси — Фусими). В 60-е годы XVI в. произошло резкое усиление позиций одного из даймё — Ода Нобунага, который к 1560 г. нанес поражение соперникам в провинции Овари, объединив ее под своей властью. Овари находилась в стратегически важном районе, через который проходила дорога, соединявшая основные центры Японии: окрестности Киото с восточными провинциями Канто. Положение Ода первоначально было достаточно слабым по сравнению с другими даймё Востока. Самыми могущественными из них были кланы Уэсуги, Ходзё, Такэда и Имагава, борьба между которыми раздирала провинции Канто уже не одно десятилетие.

Возвышение Ода Нобунага началось после неудачной попытки Имагава Ёсимото установить контроль над частью провинции Овари. Существует также мнение, что Ёсимото двинул свои силы, чтобы окончательно подчинить запад провинции Микава. В битве при Окэхадзама в 1560 г. войска Ёсимото были разгромлены, несмотря на многократное численное превосходство его сил (ок. 2 тысяч у Нобунага против 20–25 тысяч у Имагава). Ода Нобунага использовал эффект внезапности, начавшуюся грозу и неудачное расположение лагеря противника. Гибель Ёсимото в сражении при Окэхадзама привела к кризису альянса Такэда, Ходзё и Имагава. В 1568 г. Такэда Сингэн, координируя свои действия с бывшим вассалом клана Имагава и талантливым военачальником Мацудайра Мотоясу (позднее сменившим имя на Токугава Иэясу), напал на наследника Ёсимото — Имагава Удзидзанэ, которого поддержал дом Ходзё. Чтобы нейтрализовать коалицию противников, в 1569 г. Сингэн вторгся во владения Ходзё. Конфликт между основными участниками политической борьбы на Востоке страны предоставил Ода Нобунага возможность для вмешательства в дела столичного региона.

Кроме того, еще в 1562 г. Ода Нобунага смог переманить на свою сторону Токугава Иэясу, что позволило ему двинуться на Киото, так как провинция Микава, которую контролировал Токугава, закрывала тыл владений Ода. Благодаря этому осенью 1568 г. Нобунага смог откликнуться на призыв претендента на место сёгуна Асикага Ёсиаки о помощи против враждебного ему триумвирата вассалов Миёси (Миёси саннинсю), чьей марионеткой был сёгун Асикага Ёсихидэ. В течение короткого времени Нобунага сумел покорить ряд провинций вокруг Киото. Ёсиаки попытался включить Нобунага в должностную систему сёгуната, предлагая ему различные престижные должности, от которых тот отказался. Вскоре Ёсиаки стал тяготиться опекой своего могущественного вассала, который уже в 1569 г. заставил его признать кодекс «Дэнтю онъокитэ», ограничивший свободу действий сёгуна.

В 1571 г. Нобунага разрушил и сжег дотла один из наиболее почитаемых храмовых комплексов Японии Энрякудзи на горе Хиэй, истребив всех его защитников. Многими его современниками это было воспринято как святотатство, хотя монахи Энрякудзи воевали на стороне его врагов — кланов Адзаи и Асакура. Сохраняя контроль над Киото, Ода Нобунага противостоял различным коалициям своих соперников. Восстановив союз с Ходзё, Такэда Сингэн удалось обеспечить безопасность тыла на Востоке и в 1572 г. выступить в масштабный военный поход на Запад. По одной из версий, поход Сингэн был направлен непосредственно против Ода Нобунага. По другой — Сингэн хотел подчинить провинцию Тотоми и захватить провинцию Микава, которой владел Токугава Иэясу, союзник Нобунага. Такэда сумел также договориться с западными кланами Асакура и Адзаи о совместных действиях против Нобунага. В 1573 г. Сингэн разгромил союзную армию Ода и Токугава в битве при Микатагахара (провинция Тотоми), но в том же году умер из-за болезни. Это стало одним из факторов, помешавших коалиции противников Нобунага одержать решительную победу. Нобунага вновь установил свой контроль над Киото и свергнул сёгуна Ёсиаки, де-факто прекратив правление сёгуната Асикага. Он ходатайствовал перед императором Оогимати о смене девиза правления и получил на то его согласие. Сёгун Ёсиаки сбежал на запад, чтобы заручиться поддержкой могущественного клана Мори. 1573 г. стал переломным: Нобунага смог занять лидирующие позиции в центре страны.

В 1575 г. Ода Нобунага и Токугава Иэясу разбили Такэда Кацуёри — наследника Такэда Сингэн — в знаменитом сражении при Нагасино (провинция Микава). Победа союзников была достигнута во многом благодаря мастерскому использованию огнестрельного оружия их войсками. Успех кампании 1575 г. привел к дальнейшему сближению Нобунага с императорским двором. Нобунага был удостоен престижной должности коноэ-но дайсё, которую, начиная с Асикага Ёсимицу, получали от тэнно сёгуны из династии Асикага. Но противники Нобунага: Мори на западе, Уэсуги Кэнсин на востоке, а также последователи Икко в столичном регионе и другие его враги — объединились против Ода. Продолжая выступать от имени «сил порядка», действующих в интересах центральной власти, Нобунага, как следует из его переписки с императорским двором, используя традиционную китайскую идеологему, называл своих противников «варварами». В последующие годы «варвары» нанесли Ода ряд поражений, но к 1579 г. Нобунага вновь одержал верх, во многом благодаря борьбе между наследниками в клане Уэсуги и переходу Ходзё на сторону Нобунага и Иэясу. В 1582 г. силы Ода Нобунага и его союзников уничтожили дом Такэда и захватили его удел. После этого Нобунага назначил в Канто своего наместника, что должно было продемонстрировать установление его власти над Востоком страны.

Установление контроля над центром страны и Канто позволило Ода Нобунага приступить к подчинению Запада. Войска его вассалов были брошены против сил могущественного клана Мори, но сам Ода оставался в столичном регионе. Находясь в буддийском храме Хоннодзи в Киото, Нобунага был неожиданно атакован превосходящими силами своего вассала Акэти Мицухидэ (ум. 1582) и сгорел в пламени охватившего храм пожара, по одной из версий, предварительно сделав себе сэппуку (ритуальное самоубийство).

Япония во второй половине XVI в.

Вскоре после смерти Нобунага разразилась борьба за власть между его полководцами и приближенными. Победу удалось одержать Тоётоми Хидэёси (1537–1598), предположительно выходцу из крестьян, на службе у Ода Нобунага выдвинувшемуся до положения влиятельнейшего военачальника. Хидэёси отомстил за гибель своего господина, стремительно заключив перемирие с Мори и через несколько дней разгромив Акэти Мицухидэ. В ходе военных кампаний Хидэёси удалось в 1585 г. подчинить остров Сикоку, в 1586 — остров Кюсю, в 90-е годы — регион Канто, провинции которого вскоре после смерти Нобунага были разделены между Токугава Иэясу и домом Ходзё.

Военному подчинению провинций, не признававших претензии Тоётоми Хидэёси на роль главного представителя центральной власти, предшествовали попытки установить над ними контроль «законодательным» путем. В 1585 г. и 1587 г. Хидэёси ввел указы соответственно для острова Кюсю и области Канто и северных областей Японии, которые запрещали даймё разрешать территориальные споры силой оружия и обязывали их обращаться к его посредничеству. В 1590 г., воспользовавшись нарушением этого запрета одним из вассалов Ходзё, Хидэёси начал подчинение Востока Японии. В ходе стодневной осады столицы Ходзё Одавара Хидэёси также привел к покорности даймё северных областей Японии (Датэ и др.). Падение дома Ходзё в 1590 г. можно считать датой завершения периода «воюющих провинций».

Экономический подъем и культура «воюющих провинций»

Во второй половине XV–XVI в. в Японии наблюдался экономический подъем: совершенствовалась техника сельскохозяйственного производства, росли урожаи, получило широкое распространение хлопководство. Сэнгоку даймё, нуждаясь в средствах для своих военно-политических акций, поощряли освоение целины, проводили осушение затопленных водой территорий, строили ирригационные сооружения, дамбы и плотины. Разрабатывались золотые и серебряные рудники, что во многом было связано с растущим спросом на драгоценные металлы в Китае и других странах. Япония стала одним из ведущих поставщиков серебра на мировой рынок наряду с недавно открытыми землями Нового Света.

Прогресс в сельскохозяйственном производстве вызывал потребность в рынках, где можно было бы продать излишки продуктов. Это стало одной из причин появления множества небольших городов (призамковых, прихрамовых и т. п.). Необходимость в вооружении, строительстве сложных фортификационных сооружений обусловила покровительство даймё по отношению к литейщикам, оружейникам, кузнецам, которые селились в призамковых городах. Крупные города, такие как Сакаи, Хаката, Кувана и другие, добились широкого внутреннего самоуправления. Получавшие от даймё всевозможные льготы и привилегии купеческие кланы торговали в центральных районах страны, а также могли осуществлять масштабные внешнеторговые операции. В XVI в. японские купцы торговали с империей Мин, плавали на острова Рюкю, Тайвань, Филиппины, в страны Юго-Восточной Азии. Отсутствие сильной центральной власти привело к уменьшению контроля над прибрежными водами, что способствовало росту пиратства и контрабанды. Жертвами набегов японских пиратов часто становились берега Китая, Кореи и Индокитая. Значительный толчок экономическому развитию Японии дало появление на берегах архипелага первых европейцев. Португальцы, испанцы, а затем голландцы стали достаточно частыми гостями не только портов Юго-Запада Японии, но и резиденций даймё, в том числе объединителей страны Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси. На протяжении XVI столетия Япония оказалась гораздо в большей степени, чем прежде и позднее, вовлечена в экономические процессы, связывавшие теперь не только Евразию и Африку, но и Новый Свет.

Удивительной для Японии чертой эпохи сэнгоку дзидай стала необычайная восприимчивость жителей архипелага к иностранным технологиям, товарам и идеям. Одной из возможных причин ускоренного экономического развития Японии и ее открытости внешнему миру и инородным влияниям была, вероятно, именно политическая нестабильность и децентрализация власти. С одной стороны, это способствовало различным административным, налоговым и экономическим «экспериментам» даймё, с другой — постоянная борьба между ними стимулировала поиск и внедрение всех тех технологических и военных новшеств, которые могли бы обеспечить преимущество над конкурентами. Последовавшее за объединением Японии и установлением сильной власти сёгуната Токугава относительное «закрытие» страны для активной международной торговли и иноземных влияний не отменяет значение тех экономических, социальных и административных перемен, которые произошли в течение XVI в. и во многом способствовали формированию качественно новой системы власти.

Проникновение и распространение христианства

В XVI в. японская цивилизация впервые вошла в непосредственное соприкосновение с европейской. Период с 40-х годов XVI в. по 30-е годы XVII в. в западной историографии получил название «христианское столетие». Первыми европейцами были португальские торговцы, которые приплыли на остров Танэгасима (находится южнее острова Кюсю) на китайском корабле в 1542 г. Важнейшим результатом этого первого контакта японцев с европейцами было знакомство с огнестрельным оружием — аркебузами, вскоре получившими широкое применение во внутренних военных конфликтах.

Первые миссионеры, иезуит Франциск Ксавье (1506–1552) с двумя помощниками, прибыли в Японию в 1549 г. на остров Кагосима (вблизи Кюсю). Проповедь Ксавье и его преемников имела успех: христианство принимали даже японские князья, одним из наиболее известных покровителей иезуитов был могущественный даймё острова Кюсю Отомо Ёсисигэ. Центром деятельности иезуитов, сохранявших монополию на проповедь христианства вплоть до прибытия францисканцев в 1593 г., был остров Кюсю. Во многом это было связано с их изгнанием из Киото, которого временно добились буддисты в 1566 г. Важнейшей базой иезуитов, а также и португальских торговцев на Кюсю в 70-90-е годы XVI в. становится г. Нагасаки. В 1580 г. даймё Омура Сумитада, первым из японских князей принявший крещение, передал Нагасаки и окрестности в вечную собственность Ордену иезуитов.

Прибывший в 1579 г. в Японию с инспекционной поездкой иезуит Алессандро Валиньяно (1539–1606) несколько раз встречался с Ода Нобунага. Иезуиты строили больницы и приюты, основали несколько школ. Оказанный им поначалу теплый прием чрезвычайно воодушевил иезуитов: они стали считать Японию самой многообещающей из азиатских стран, а японцев самыми восприимчивыми к христианской проповеди. К 1582 г., году гибели Ода Нобунага, в большинстве случаев покровительствовавшего христианам, в Японии было ок. 150 тысяч христиан и примерно 200 церквей (численность населения на 1600 г. оценивается приблизительно в 12 млн человек).

Тоётоми Хидэёси первоначально относился к христианам благосклонно, но после военной кампании против непокорных даймё острова Кюсю он изменил свое отношение к христианству. Во-первых, Хидэёси воочию убедился, как нетерпимы могут быть христиане — некоторые принявшие крещение даймё разрушали буддийские и синтоистские храмы и силой принуждали своих подданных вступить в новую веру. Во-вторых, объединитель Японии был обеспокоен тем, что христиане могут поднять бунты и восстания подобно приверженцам «чистой земли». В-третьих, гнев Хидэёси вызвала продажа португальцами японцев в рабство за границы Японии, хотя «Общество Иисуса» просило запретить подобные операции. Наконец, опасения Хидэёси вызвал и суверенитет иезуитов над Нагасаки, который выдавал их претензии не только на религиозную, но и на светскую власть. Владения иезуитов были конфискованы, а управлять городом был назначен ставленник Хидэёси.

В 1587 г. Хидэёси издал два указа. Один предписывал вассалам, размер владений которых превышал 200 тё (1 те = 0,99 га), просить его разрешения для принятия крещения, а также запрещал им насильно обращать в христианство своих крестьян, другой объявлял Японию «землей богов», а христианство «пагубным учением» и повелевал всем миссионерам покинуть страну в 20-дневный срок. Последний указ фактически не исполнялся, но уже через десять лет в 1597 г. 26 христиан (среди них — шесть францисканских миссионеров, три иезуита, 17 мирян-японцев) были распяты в городе Нагасаки, в том же году был издан новый указ о высылке всех миссионеров (к этому моменту число христиан в стране увеличилось до 300 тысяч). Этот указ также не был исполнен. Неисполнение указов предположительно объясняется заинтересованностью Хидэёси в сохранении торговых связей с португальцами. Курс на последовательное искоренение христианства был взят лишь в начале XVII в.

Политическая нестабильность, бурное экономическое развитие, значительные социальные изменения в Японии конца XV–XVI в. не могли не сказаться на специфике культурной жизни. Продолжался процесс распространения моделей первоначально элитарной придворной культуры из Киото во всё более удаленные уголки страны, образу жизни столичных аристократов во многом стремились подражать воины-буси. Этому содействовал рост грамотности, вызванный, в свою очередь, активизировавшимися торговыми связями, расширением самоуправления деревень и повышением социального статуса буси. Особенно популярным жанром литературы по-прежнему были «воинские повести», отразившие идеалы самураев. Своего расцвета достигла поэзия рэнга («сцепленные песни»). Поэтические собрания, во время которых сочинялись рэнга, устраивались в храмах, усадьбах аристократов и буси. Прославленными мастерами «сцепленных песен» были Соги и Сатомура Дзёха, Сокан и Аракида Моритакэ и др. Тем не менее важными средствами, с помощью которых было достигнуто относительное «единство» японской культуры в этот период, оставались и неписьменные способы передачи традиций (в том числе и переработанной литературной): песни, танцы, развивающиеся театральные формы (но, кабуки, театр кукол нингё дзёрури).

Именно в конце XV–XVI в. ряд наиболее известных японских традиций приобрел свою классическую форму. От этого периода до наших дней дошли, например, наиболее ранние из сохранившихся павильонов для чайной церемонии (тяною). Это искусство было популярно как среди распространявших его дзэнских монахов, так и среди воинского сословия. Один из противников Токугава Иэясу, лидер западной коалиции даймё, боровшийся с Токугава за власть после смерти Тоётоми Хидэёси, — Исида Мицунари считался одним из лучших мастеров чайной церемонии, что способствовало его быстрому возвышению среди приближенных Хидэёси. Хидэёси служил и замечательный мастер тяною Сэн-но Рикю, который во многом определил каноны этого искусства.

Сэссю Тоё. Зимний пейзаж. Конец XV — начало XVI в. Национальный музей, Токио

Монументальное строительство в первую очередь замков-резиденций даймё требовало привлечения огромных финансовых средств (что становилось возможным во многом благодаря эффективной экономической политике, проводимой даймё) и мобилизации значительной массы населения. Так, не одну осаду выдержала неприступная крепость Одавара; шедеврами фортификационного искусства был Осакский замок и замок Адзути, впрочем, достаточно быстро разрушенный. Наряду с крупными архитектурными формами развивались и более характерные для Японии традиции «камерного» искусства: уже упоминавшиеся чайные павильоны и сады, сады камней; в это время окончательно сформировались и представления об организации внутреннего пространства жилища. Спрос даймё и самураев на оружие и предметы престижного потребления, например появившийся в XVI в. фарфор, привел к расцвету многих видов прикладного искусства. Переживала расцвет и японская пейзажная живопись: были созданы шедевры художников Сэссю и Сэссон, живописцев школ Тоса и Кано.

Раздел III

По обе стороны Атлантики: Африка и Америка

Эфиопия во второй половине XV–XVII веке

Середина XV в. — правление Зара-Якоба (1434–1468) считается расцветом средневековой Эфиопии. Но многие из его реформ оказались недолговечными. Уже преемник Зара-Якоба Баэда-Марьям (1468–1478) вернулся к прежней «косвенной» системе управления вместо введенной в середине века строгой административной системы, при которой наместники провинций являлись практически государственными чиновниками.

Мусульманские султанаты и христианская империя

Появление в Красном море новых сил — турок-османов на севере и португальцев на юге — привело к падению влияния местных мусульманских торговцев и их защитников — приморских султанов. Внутри Эфиопии продолжалось соперничество христианского центра и мусульманской периферии. Особенно удачными для христиан были некоторые походы Лебна-Денгеля (Давид II, 1508–1540), который, по сообщению одной из хроник, вторгся в землю Адаль, сжег города и укрепления, «пленил… мужчин и женщин, старых и малых». Но успех правителя был недолгим. Области переходили из рук в руки, и население, чтобы обезопасить себя, часто меняло веру. Особенно обострилось положение с появлением на политической арене Ахмеда ибн-Ибрагим аль-Гази, получившего прозвище Левша (Грань). Ахмед сумел привести к покорности старую купеческую верхушку Адаля и отказался выплачивать ежегодную дань негусу (императору). Левша занялся созданием из разрозненных отрядов, привыкших жить разбойничьими набегами, единой регулярной армии. Это было нелегко, так как многие кочевые племена (особенно сомалийские) жили без единоначалия, все вопросы решались народными собраниями. Тем не менее удачи Ахмеда и его щедрость при дележе захваченного постепенно привлекли на его сторону большинство племен, которые превратились в единое войско.

В 1529 г. Левша одержал победу над войсками христиан. Вернувшись в свою ставку, он вновь занялся укреплением войска, которое самовольно покинули кочевники, как только получили свою часть добычи. Ахмед Грань отправил богатые подарки турецкому паше города Забида в Йемене, а тот помог ему получить наемных мушкетеров, купить семь пушек и нанять пушкарей. После двух лет интенсивной подготовки Левша двинулся на завоевание Эфиопии, захватил сначала восточные области с мусульманским населением, а затем и христианские районы.

Неожиданные неудачи и тяжкие поражения христианских правителей этого времени скорее всего объясняются раздробленностью, так как полки негуса, разбросанные по стране, не имели опоры в областях, где властвовали местные земледельцы и вельможи. Воины не получали жалованья и кормились за счет населения, это приводило к моральной деградации одних и росту недовольства других, что мешало объединиться для сопротивления внешней угрозе. Напротив, идеи создания единого государства (Ахмед Грань на завоеванных землях оставлял прежних правителей провинций или назначал подчинявшихся ему напрямую наместников) воодушевляли мусульман, хотя им и было нелегко отказаться от привычки прекращать войну, как только была захвачена большая добыча.

Почти вся Эфиопия была разорена. На значительной части ее укрепились воины Левши, остальные земли подвергались набегам, разрушались церкви и монастыри. Богатства христианских правителей и церкви перешли в руки мусульман. По сообщению хроник, «они… разрушили все дома молитвы, стены которых были сооружены из серебра, золота, драгоценных камней, камня индийского. Они перебили множество верующих мечами и пленили юношей и дев, мальчиков и девочек, и продали их в рабство… Тогда многие оставили веру церкви христианской и совратились в веру мусульман… В эти дни был голод великий в земле Абиссинской».

Но вскоре голод коснулся и завоевателей, начались эпидемии. Левша лихорадочно пытался организовать гражданскую власть и систему управления, наладить мирные отношения с христианами. Для этого он собирался жениться на дочери Лебна-Денгеля. Когда этот замысел не удался, он постарался использовать его сына Мину, в 1540 г. попавшего в плен. Левша окружил юношу заботой и любовью и даже женил его на своей дочери. Этим планам мирного урегулирования не суждено было сбыться. Слишком сильна была оппозиция воинствующих эмиров, для которых война и грабежи, а не мирное развитие, были основой и образом жизни. Мина был отослан «в подарок» йеменскому султану, правда, через год, после поражения и гибели Левши, его обменяли на сына последнего и позднее он стал императором.

Царица Елена

В поисках союзников негусы неоднократно обращались к португальцам. Первое посольство с письмом о помощи было подписано Лебна-Денгелем, но фактически послано Еленой (Ылени, ум. ок. 1522). Она была незаурядной личностью. Мусульманка по рождению, дочь Мехмеда, правителя подчиненной императору области Хадия, она крестилась после своей свадьбы с Зара-Якобом. Хотя ее отец и признавал сюзеренитет христианского правителя Эфиопии, тот ему полностью не доверял, боясь, что Мехмед при удобном случае перейдет на сторону традиционных противников центральной власти — правителей мусульманских султанатов на Востоке страны.

При дворе негуса, имевшего целый гарем, Елена была не главной женой, хотя и носила почетный титул «царицы справа». Она не имела тронного имени, как другие жены правителей, например Наод Могаса — жена негуса Наода (1494–1508, внук Зара-Якоба) и мать будущего правителя Лебна-Денгеля. Согласно эфиопским хроникам, «истинные царицы» или «царицы слева», первые женщины двора, получали новое имя, созвучное тронному имени супруга. Но обе царицы присутствовали на всех важных церемониях, чтобы уравновесить их влияние на принятие решений. После смерти Зара-Якоба Елена не покинула двор, уйдя в монастырь, как это делали эфиопские царицы и до, и после нее. Она продолжала активную политическую деятельность и при его преемнике Баэда-Марьяме, который «весьма любил и царицу справа Елену, ибо она была от бога совершенна во всем — в праведности, в вере, в молитве, в приобщении и в мирских делах — в изготовлении стола, в законе, в знании писания и речи». Елена принимала участие в придворной борьбе за престол после смерти самого Баэда-Марьяма, а затем и его младшего сына Наода и немало способствовала тому, что выбор знати был сделан в пользу юного Лебна-Денгеля, которому в то время едва исполнилось 12 лет. С этого времени Елена, сумев отстранить соперничавшие группировки знати, фактически стала правительницей страны. Многие деяния Лебна-Денгеля на деле и задумывались Еленой, и осуществлялись под ее неофициальным руководством. В их числе была и борьба против мусульманских султанатов. Елена считала важнейшим условием процветания и благополучия родины заключение мира и создание условий для внешней торговли, которая велась как раз через земли, охваченные войной. Когда планы замирения не увенчались успехом, Елена начала поиски союзников в христианском мире. Выбор пал на португальцев, уже знакомых с Эфиопией, к которым решили отправить посольство.

Посольства Елены в Европу

Послом был выбран торговец-армянин Матфей (Матевос). Армяне издавна бывали в Эфиопии, со временем возникла многочисленная община, существующая и поныне. Выбор именно армянского купца определялся и тем, что официально он являлся «райя» — подданным Османской империи, любого другого «первый же турок, в чьей власти он мог оказаться, продал бы… в рабство». В письме, подготовленном для португальского короля, Елена предлагала заключить союз против мусульман и скрепить его династическим браком, за пределами страны совместно бороться с мусульманами. Предполагалось, что Португалия вышлет для этого морской и сухопутный корпус.

После долгого путешествия (начавшегося в 1510 г.) через Гоа в Индии (где была штаб-квартира генерал-губернатора «обеих Индий», главы португальской колониальной империи) Матевос добрался до Португалии и вместе с португальским дипломатом Дуарте де Галваном повез в 1515 г. ответное письмо короля Мануэла, но это посольство не добралось до Эфиопии, уже прочно отгороженной от христианского мира мусульманскими султанатами.

Только в 1520 г., после смерти Матевоса, в страну прибыло ответное посольство, имевшее лишь дипломатические цели. Однако это было первым шагом для установления новых отношений между Эфиопией и Европой. В Португалию и Рим были посланы дорогие дары и письма, в которых выражалось согласие на занятие португальскими гарнизонами побережья Красного моря, на утверждение там католического епископата. Эти предложения тогда остались без ответа.

Неудачей окончилась и попытка Елены в 1516 г. добиться от Египта заключения договора о мире и торговле, поскольку вскоре Египет был захвачен турками. На смену же дипломатической осторожности Елены пришла воинствующая политика Лебна-Денгеля. Хотя постаревшая царица Елена по-прежнему была любима народом, она перестала участвовать в политической жизни страны, покинула двор и переселилась в свой удел в Годжаме, ведя жизнь благочестивой богатой христианки.

Поражение мусульманских султанатов

После проигранной в 1531 г. кампании войска Лебна-Денгеля были вынуждены отступить в глубь страны. Власть императора, ставка которого была расположена высоко в горах, еще держалась, хотя христиане вынуждены были сдавать позицию за позицией. Лебна-Денгелю пришлось вновь обратиться за помощью к Португалии. Около 1535 г. в Лиссабон и Ватикан с царским посланием отправился Жоан Бермудеш, уроженец Галисии и участник португальского посольства 1520 г., живший при дворе в качестве заложника. Но сам Лебна-Денгель не дождался ни ответа европейцев, ни поражения старого противника. Его сын и преемник Клавдий (Галадеус, 1540–1559) оказался счастливее.

Его войска одержали ряд побед и начали постепенно освобождать потерянные ранее территории. К тому же у берегов Красного моря наконец появился флот под командованием нового вице-короля Индии дона Эштебана да Гама. С ним прибыло 400 воинов со 130 слугами. Этот отряд под командованием брата вице-короля Криштована отправился на соединение с войсками Клавдия. Первые совместные действия были весьма успешными — удалось обеспечить покорность перешедших в ислам мятежных вассалов негуса в приморских провинциях. К этому времени к сопротивлению, помимо войск негуса, стал переходить и измученный народ. Отряды вдовы Лебна-Денгеля, царицы Сабла Вангель, — крестьяне, поднявшиеся против мусульман, и португальцы, идя на встречу с войсками Клавдия, провели ряд военных операций против войск Ахмеда Граня и разбили их 4 апреля 1542 г. Левша был ранен, а воины его обращены в стремительное бегство.

Эта победа вдохновила эфиопов, упавших духом за годы несчастий. Даже неудачи в августе этого же года не развеяли надежды на лучший исход, тем более что вскоре произошла встреча Клавдия с войсками. Не остановила их и гибель Криштована да Гама, захваченного в плен Ахмедом. Решительное сражение при Вайна Дага произошло 20 февраля 1543 г. Во время него погиб и сам Ахмед, бывший долгие годы грозой не только христиан, но и непокорных соседей-мусульман. После его кончины еще продолжались военные столкновения между войсками негуса и исламскими воинами, но исход их был уже предрешен.

Со смертью Левши распалось единство созданного им султаната. Идея образовать единое государство из мелких разрозненных султанатов держалась скорее на авторитете Ахмеда, чем на действительной необходимости. Оставшись без идейного главы, преемники Левши не сумели противостоять массовому сопротивлению. Хотя время от времени и вспыхивали движения мусульман, но период могущества султанатов был уже позади. Султанаты вновь подчинились центральной власти. Окончательный же удар был нанесен еще через четыре года, когда Клавдий совершил победоносный поход на Адаль, «разрушил укрепления их и открыл их запертые города, землю их, землю Адаль, он сделал обитаемой птицами».