Знаки и чудеса

Помещенный в центре рисунок представляет щит, украшенный по окружности перьями орла; на щите показано поселение, состоящее из палаток, расположенных в форме венчика. Вокруг центрального рисунка разбросаны изображения, передающие сцены из битв индейцев между собой и с белыми. В правом верхнем углу тщательно регистрируются головы убитых врагов, а следы копыт и ног левее позволяют сделать вывод о числе конных и пеших вражеских воинов, которых крау отправили в те края, где, как говорится, леса полны дичи и удача вечно сопутствует охоте. В середине слева и внизу справа прикреплены ленты из красной ткани, на которых еще висят отдельные скальпы. Все выполнено в черно-бурых, красных и зеленых тонах.

Рис. 5. Отдельные изображения из «счета зим» племени «Одинокая собака»

Другой прекрасный образец — так называемый «счет зимам» индейцев племени янктонаис-дакота («Одинокая собака»), также записанный на шкуре бизона. Эта погодная летопись (дакота считали годы по зимам, сравни русское «пять лет», «пять зим») охватывает период с зимы 1800/01 года по зиму 1870/71 года. Записи расположены по спирали; каждый год обозначен событием, памятным в истории племени.

Однако было бы ошибкой полагать, что индейцы, особенно культивировавшие рисуночное письмо, пользовались им лишь для сношений внутри одного племени. Как мы видели выше, признаком рисуночного письма является именно то, что оно совершенно не зависит от языка, на котором говорит читающий. Поэтому такое письмо лучше всего подходит для «международных» сношений. Если, например, племя лени-ленапе при помощи пояса вампум еще только как бы скрепляет печатью свой договор с Вильямом Пенном, то семь других североамериканских племен, которых цивилизация наряду с прочими благами одарила также и бюрократией, мужественно, хотя, разумеется, по-своему, бросились в хаотическую бездну параграфов закона, когда им пришлось испрашивать у конгресса Соединенных Штатов право на рыбную ловлю в нескольких озерах. Объединившись, они переслали конгрессу изображенную здесь петицию, документ чрезвычайно любопытный.

Рис. 6. Прошение семи племен североамериканских индейцев, направленное конгрессу США

Семь животных символизируют семь племен; впереди шествует журавль (справа), тотем Ошкабавис. Линии, связывающие сердца и глаза животных, говорят о том, что ведущее племя выражает согласованное между племенами мнение и передает общую просьбу. Линия, которая выходит из глаза журавля и, проходя над животными, ведет к четырем озерам (внизу слева), означает общее желание племен пользоваться правами рыбной ловли в этих озерах, именно их они «имеют в виду»; из другого глаза журавля линия идет вправо вперед; это означает, что он доверчиво обращает свой взор к конгрессу и ждет от него удовлетворения просьбы.

Обычай пользоваться идеографическим письмом встречается, разумеется, не только у индейцев. Это письмо распространено, между прочим, у эскимосов, а также в Африке и Океании. Своего рода маленькими шедеврами подобной письменности являются вырезанные ножом на куске кожи любовные письма девушек-юкагирок из Северо-Восточной Сибири. Рисунок 7 воспроизводит особенно хороший экземпляр, который со времени первой публикации Крамером в 1896 году неоднократно перепечатывался. Принимая во внимание, что уже в 1926 году народ юкагиров (самоназвание «одул») насчитывал приблизительно 2 тысячи человек, а из них лишь около 400 говорили на унаследованном от предков языке, следует предположить, что юкагирский язык за прошедшее с тех пор время полностью растворился в окружающей среде. Это служит еще одним основанием для того, чтобы продемонстрировать здесь названный документ, интересный также и с точки зрения этнографии. Авторами таких писем были исключительно молодые девушки, которым господствующий обычай запрещал признаваться в любви на словах; это разрешалось только молодым людям. Редкие праздники с танцами предоставляли девушкам случай изготовлять и «сбывать с рук» их послания.

Рис. 7. Юкагирское любовное «послание»

Письмо гласит: «Ты уходишь. Ты любишь русскую, которая преграждает тебе путь ко мне. Пойдут дети, и ты будешь радоваться, глядя на них. Я же вечно буду грустить и думать только о тебе, хотя и есть другой, кто любит меня».

Рамка А — В означает дом; в нем живет С, опечаленная девушка, которая изображена в виде контура узкой веерообразной юбки, соответствующей юкагирской одежде, и с косой (пунктирная линия). В доме скрещиваются два пучка линий, что означает печаль. Слева от дома девушки расположен второй дом; рамка не доведена до низу — это значит, что его жители F и G отсутствуют. F — русская женщина, как показывает юбка с более широкой каймой. Любовь тесно привязывает ее к своему супругу (скрещивающиеся линии между F и G). Кроме того, от русской женщины F исходит линия J, которая перерезает линии и L. К и L изображают безответную любовь юкагирки к женатому русскому G. Запутанная линия М показывает, что, несмотря на разделяющую линию J, девушка в мыслях пребывает возле своего возлюбленного. О изображает влюбленного в девушку юкагира, и, наконец Р и Q — это дети F и G.

По соображениям места мы вынуждены ограничить себя приведением только этих примеров подобного рода письменности, хотя своеобразная привлекательность свойственна и многим другим образцам. Хотелось бы также указать на интересное с точки зрения истории культуры обстоятельство, что еще и ныне в повседневной жизни, особенно в больших городах, на каждом шагу пользуются рисуночным письмом. Наиболее частый случай — известные дорожные знаки. Так, например, предупредительные знаки «поворот», «перекресток», «шлагбаум» являются чистой пиктограммой, а знаки, запрещающие движение автомобилей, мотоциклов, велосипедов, — подлинной идеограммой. Другие примеры вы найдете на первой же доске объявлений, чаще всего среди искусно сделанных плакатов, рекламирующих товары широкого потребления. Однако и этого мало. В своих поисках путей взаимного общения между народами люди давно пытались создать всемирный вспомогательный язык. — Ныне уже в погоне за новейшими принципами всемирной вспомогательной письменности некоторые обращают свои взоры к древнейшей ступени развития письма.

С подобными попытками выступили совсем недавно голландский журналист Карел Янсон и немецкий профессор, доктор Андре Экарт. Оба они пользовались системой рисуночного письма, поскольку рисуночное письмо, на первый взгляд, лучше всего могло бы служить в качестве международного средства общения. Оно, как мы помним, совершенно не зависит от звукового состава любого языка. «Будь то дом, Haus, house, maison или casa в «пикто», как называет свое письмо Янсон, пишется всегда так: , — сообщал недавно один известный журнал[28].

Образцы письменности «пикто» могут при поверхностном ознакомлении создать впечатление, будто при помощи этого письма удалось достигнуть того, о чем столь широковещательно объявлялось, то есть что его изобретатель создал комбинации знаков для всех возможностей выражения мысли. Так, например, I в «пикто» означает «я», I+ имеет притяжательный смысл и означает «иметь»,  — «дом»,  — «в» — и  — «город». Отсюда сразу становится понятным и «пикто»-предложение  «у меня дом в городе». Правда, при более строгом рассмотрении скоро обнаруживаются и слабые стороны такой системы (это же, вероятно, относится и к «зафо» — «смысловому письму» профессора Экарта). Во-первых, если даже допустить, что все предусмотренные возможности выражения мысли и в самом деле, хотя и бессознательно, заимствованы из языка или языков, строй и возможности выражения мысли которых изобретатель знает, то один человек по своей природе все же в состоянии иметь реальное представление лишь о небольшой части всех существующих на земле языков. Поэтому подобная система, как это может быть легко доказано средствами сравнительного языкознания, уже с самого начала неприменима для всех языков. Во-вторых, такое рисуночное письмо, составленное из пиктограмм и идеограмм, достаточно только для того, чтобы выразить главным образом конкретные представления и весьма немногие абстрактные понятия. Но попробуйте-ка передать этими средствами начало предисловия Канта к первому изданию его «Критики чистого разума»:

«На долю человеческого разума выпала странная судьба в одной из областей его познаний: его осаждают вопросы, от которых он не может отделаться, так как они задаются ему собственной его природой, но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят его силы».

Разумеется, здесь неизбежно появились бы неясности и многозначность, которые сделали бы практически невозможным недвусмысленный, доступный пониманию каждого читателя перевод.

Всякое рисуночное письмо было бы полностью неприемлемо для международной науки, совершенно недостаточно для обмена высокими абстрактными идеями и абсолютно немыслимо как вместилище поэзии, которая требует слова и живет словом. Отсюда, можно понять (и это было целью нашего упоминания «пикто», «зафо» и других подобных систем), почему у всех народов, владеющих письменностью, чистое рисуночное и идеографическое письмо быстро устарело и сошло на нет, понять внутреннюю необходимость дальнейшего развития письма.

Еще раз: выраженный рисуночным письмом знак  может передавать понятие дом, Hause, house, maison, casa и т. д. Напротив, дом, то есть последовательность букв д-о-м, значит только дом, целиком и полностью соответствует звучанию русского слова дом. Между этими двумя способами выражения понятия — знаком  или любым ему подобным, равнозначным, с одной стороны, и группой знаков д-о-м, с другой, — лежит целая история внешнего и внутреннего развития письма (точнее сказать, история одного пути этого развития — «восточного», которого мы коснулись вначале и который вел от рисунка к букве); внешнее развитие — это изменение формы, идущее от рисунка к стилизованному, упрощенному и единообразно применяемому знаку, внутреннее — изменение значения знаков письма.

Если начать с выяснения вопросов внешнего развития письма, изменения форм знаков, то легко увидеть, что по мере того как письменность распространялась и все более приноравливалась к нуждам повседневной жизни, все настойчивее ощущалась потребность в твердой и урегулированной форме. Пока отдельному лицу предоставлена возможность обозначать «дом» через или  (мы пользуемся здесь уже ранее приводившимся примером) или хотя бы рисовать один и тот же знак, но то маленьким, то большим, остается открытой дверь для двусмысленностей и самых различных домыслов: дворец и хижина, замок и сарай — допустимы все мыслимые толкования. Таким образом, первым шагом к нормализованному письму было (в том, что касается формы) упрощение и фиксация знаков-рисунков — процесс, который особенно хорошо можно проследить и понять на примере того развития, какое прошли древнешумерские знаки «от рисунка к клину».

Рис. 8. Развитие шумерской письменности от древнейших пиктографических знаков к клинописи

Пример этот выбран еще и по другой причине: он позволяет весьма наглядно показать влияние писчего материала на форму письма — фактор, очень важный для развития внешнего вида письменности. Здесь таким материалом является глиняная табличка, на которой, пока глина еще мягкая, деревянной палочкой для письма или заостренным тростником выдавливают знаки; отсюда и «клинообразные» штрихи. Если внешний вид письма открывает дорогу к стилизации и упрощению, то это же стремление к нормализации отражается, конечно, и на содержании значения знака. Можно себе представить (теоретически) некий момент во времени, начиная с которого знак  больше уже не означал «дом», «дворец», «сарай», а характеризовал лишь одно из этих понятий, например «дом». На данной ступени развития, следовательно, в высшей степени четкому и узко очерченному содержанию значения соответствует уже совершенно определенный общеупотребительный знак. Подобное письмо, как и примитивные рисуночные письмена, может передавать не только конкретные предметы и события, но и абстрактные понятия, используя для этого символические знаки, и в то же время оно имеет перед чистой пиктографией и чистой идеографией такое преимущество, как недвусмысленность. Оно могло бы быть слово-рисуночным письмом в наиболее чистом виде. «Могло бы быть», поскольку оно нигде в таком виде не встречается, если, конечно, вслед за Йенсеном не причислить сюда южнонегритянское письмо нсибиди, открытое в 1905 году у негритянских племен ибо и эфик. Из знаков этого письма приведем в качестве иллюстрации к слово-рисуночному письму рассматривавшийся исследователями знак для выражения понятия «семейная ссора»; он выглядит так: (подушка разделяет супругов, которые повернулись друг к другу спиной).

Обе эти ярко выраженные тенденции, одна — к четкому определению и фиксации значения знака-рисунка, другая — к упрощению и нормализации его внешней формы, побуждают письменность преодолеть ступень чистого слово-рисуночного письма. В процессе развития культуры знание и употребление письменности выходят за круг ее первоначальных обладателей и хранителей. Письменность неуклонно проникает в народную среду, и так же неуклонно растет потребность во все большем упрощении форм знаков; хочется писать легче и быстрее, и писчий материал, часто хрупкий, вносит свой вклад в дело упрощения знаков. В связи с этим рассмотрим предпринятое Иоганнесом Фридрихом сопоставление из области египетской письменности. Он сравнивает текст, из Папирусам Эберса, который написан более поздним иератическим («жреческим») письмом, с тем же текстом в иероглифической, транскрипции (рисунок 9).

Рис. 9. Иератическое письмо Папируса Эберса и его иероглифическая транскрипция

Если иероглифика («священные знаки») — это прежде' всего письменность памятников, то иератическое книжное письмо со всей очевидностью показывает, сколь сильно сгладились и «выветрились» при письме на папирусе резко очерченные знаки-рисунки; в своем новом виде они не имеют в глазах неискушенного наблюдателя ни малейшего сходства сг первоначальными формами.

Такой переход знаменует новое качественное превращение. Знак письма, как показывает рисунок 9, столь далеко отошел от предмета, который он некогда, еще будучи знаком-рисунком, достаточно точно изображал, что в конце концов полностью обрывается связь между формой постоянно развивающегося знака письма и первоначальным рисунком предмета. Отныне только слово, то есть звуковое соответствие прежнего рисунка, остается связанным со знаком письма. Тем самым, знак письма превращается в знак, выражающий определенный звук или группу звуков. Данный процесс исследователи/ называют фонетизацией (озвучиванием) письменности.

Это был шаг, приведший к весьма важным последствиям. Как раз отныне и могло происходить то, что затем так часта, имело место в действительности: один и тот же знак стали употреблять для выражения нескольких различных по значению, но случайно созвучных слов. Ранее этот знак стоял только вместо одного слова-понятия, и именно того, из рисунка которого он происходил, теперь же такой знак могли-применять для выражения совершенно отличного по смыслу понятия, как если бы, например, в русском языке слово-знак лук (оружие) вдруг начали использовать для выражения (Поднятия «лук» (овощ)[29].

Но этим открывался также путь и для нового, не столь, большого, но не менее значительного шага — ко второму, более важному и несравненно более часто встречающемуся виду «словного» (в отличиё от «буквенного») письма, так называемому слово-звуковому письму. Ведь существовала уже возможность выражать в письме многие абстрактные понятия знаками письма, первоначально обозначавшими конкретные понятия, если, конечно, оба понятия — конкретное и абстрактное — звучали одинаково.

Если вновь перейти к примерам из русского языка, то это можно было бы объяснить как написание одинаковым значком слов пол (в доме) и пол (мужской, женский), покой (комната) и покой (состояние).

Но и этим еще не исчерпывались возможности слово-звукового письма. Оказалось, что, применяя метод рисунков-загадок, то есть ребусов, использовавшихся уже, как мы видели, в предметных письмах, можно составлять из знаков-рисунков новые понятия. Так, в русском языке, поставив рядом  и , мы получили бы молоко (мол + око).

Однако следует предупредить читателя, что наше изложение слишком упрощенно. Всякая человеческая речь, язык, как и письменность, являются чем-то живым и беспрестанно изменяющимся, поэтому никогда не было и чистого слово-звукового письма (насколько легче давались бы дешифровки и сколько попыток увенчалось бы успехом, если бы такое письмо существовало!); вместо этого повсюду, где писали «словным» письмом, можно найти наряду со слово-рисуночным письмом и слово-звуковое письмо, да сверх того еще и черты чистого рисуночного и чистого звукового письма. В результате получается восхитительно «нелогичный», но захватывающий и постоянно меняющийся в своем составе хаос и в то же время стройное законченное целое. Вот каковы были те многие лабиринты, по которым двигались великие дешифровщики; то;в одиночку, то в сотрудничестве друг с другом, то наследуя достижения предшественников, шли они по этим лабиринтам, чтобы выйти из них с победой.

В основе перехода к следующей ступени развития письменности лежит, без сомнения, слово-звуковое письмо. В самом деле, если языки, которые передаются этим письмом, содержат множество односложных слов или если их многосложные слова имеют простую и закономерную структуру слогов, то слово-звуковое письмо развивается в слоговое письмо. Целый ряд словных письменностей можно рассматривать как стадию перехода к слоговому письму; в то же время чисто слоговое письмо встречается сравнительно редко. К наиболее известным видам этого письма относится японская слоговая письменность катакана, возникшая из китайских слов-знаков; происхождение ее из китайского обычного письма и звуковое значение показывает наш рисунок 10.

Рис. 10. Слоговая японская письменность катакана в ее развитии из обычного китайского письма

Строй подобной слоговой письменности кажется на первый взгляд необыкновенно простым и целесообразным. Пытались даже обосновать вывод, что слоговое письмо практичнее наших европейских буквенных письменностей — ведь последние должны записывать намного больше звуков. Предположение как будто довольно близкое к истине; однако при более внимательном рассмотрении оно оказывается несостоятельным. Слоговое письмо будет практичным лишь тогда, когда в языке имеется не слишком много слогов; в противном случае трудно охватить огромное количество слоговых знаков. Небольшое число слогов имеется только в тех языках, которые, как мы уже упоминали, отличаются простым строением слогов, допускающим чрезвычайно мало комбинаций звуков. И в этом-то отношении японский язык (правда, в древнем произношении) представлял собой идеальный случай: он знал только слоги типа согласный звук + гласный или слоги из одного гласного.

Если же, как почти во всех известных нам языках, звуковая структура языка сложнее и нередко друг за другом стоят несколько согласных, то для полной передачи звукового состава языка недостаточно и средств, используемых слоговым письмом. Развитие идет далее, к последней и высшей ступени — буквенному письму, которое, по крайней мере в принципе, располагает соответствующим знаком для каждого отдельного звука.

Читатель, вероятно, удивится, узнав, что эта столь нам хорошо знакомая и само собой разумеющаяся, но в то же время последняя и наивысшая ступень развития была достигнута лишь в отдельных немногих районах Земли!

Те народы; которые вознеслись к этой ступени (и поднялись к ней от рисунка) и история развития письменности которых нам известна, прошли два различных пути. Один из них прослеживается в истории египетской письменности. Среди знаков этой письменности есть ряд так называемых односогласных знаков, обозначавших первоначально слова или слоги типа согласный звук + гласный- (как, например, ка, ро и т. д.). Из них вследствие пренебрежения к гласным звукам (процесс, который мы едва ли можем себе отчетливо представить, но который обоснован: своеобразием египетского языка) образовались настоящие буквы для передачи СогласйыХ звуков, то есть к, р и т. д.

Другой путь прошли древние семиты. Они как бы отделили начальный звук слова от самого слова и стали писать всё слово-знак только для выражения этого начального звука. Так, из древнего рисуночного знака-слова  бет «дом» (он, вероятно, восходит к египетским иероглифам  и, возможно, к синайскому знаку ) возникла буква б, древнее название которой нам известно из греческого обозначения «бета». Этот принцип, то есть написание прежним словом-знаком начального звука данного слова-знака и тем самым превращение прежнего слова-знака в звуковой знак, называют греческим словом акрофония. Хотя слово это не очень привычно нашему слуху, существо дела давно знакомо каждому. Кому не приходилось передавать по буквам свое имя или фамилию по телефону? «Глеб… да нет, не Лев, а Глеб… Григорий, Людмила, Евгений, Борис!» Это и есть повседневная акрофония.

Рис. 11. Древнесемитский алфавит

Иные не без благоговения станут рассматривать древнесемитские письменные знаки, которые являются прародителями и наших алфавитных букв. Однако при более тщательном наблюдении не остаются в тени и слабые стороны этого почтенного буквенного алфавита: ведь юн даже не имеет знаков, выражающих гласные звуки! Для древних семитов (как и для древних египтян) это, правда, не было заметным недостатком, ибо строй их языков отводит гласным в сравнении с согласными роль намного менее значительную, чем та> которую они играют у нас. Поэтому именно индоевропейцам, выпало на долю увенчать буквенное письмо большей полнотой и однозначностью.

Первую попытку поисков в этом направлении — прекрасный образец новаторства в истории письменности — предприняли древние персы, чья клинопись уже знает неполное написание гласных (что, между прочим, довольно сильно затруднило ее дешифровку!). Однако слава полной и окончательной вокализации семитского алфавита принадлежит грекам. Из определенных знаков семитского письма, для которых не было соответствующих согласных звуков в греческом языке, они сделали необходимые их языку знаки для обозначения гласных звуков. Из таблицы (рисунок 12) видно, как они при этом поступили.

Рис. 12. Греческие алфавиты и их эволюция после заимствования знаков финикийского письма

Казалось бы, напрашивается вывод, что с созданием полного буквенного письма вообще закончилось развитие письменности и едва ли мыслим дальнейший прогресс в этой области. Однако подобный вывод не оправдан. Все современные буквенные письменности страдают двумя недугами. Один из них становится особенно заметным при письменных сношениях между разноязычными народами. И латинские, и русские, в арабские буквы обозначают в разных языках, пользующихся одним и тем же алфавитом, а часто даже и в одном и том же языке весьма различные звуки. Это относится не только к английскому с его сложным правописанием. Можно обратиться к русскому языку и сопоставить о в словах дом и Москва или в в словах волк и Петров! Подобные примеры легко умножить.

Второй большой недостаток: не так-то просто выписывать наши алфавитные знаки, да еще притом красиво и четко! Этот недостаток пытались и пытаются устранить созданием всевозможных сокращенных систем письма. Но и они все тоже несовершенны — в каждом отдельном случае они рассчитаны на своеобразие и потребности отдельных языков. Вспомогательные «единые» сокращенные письменности, которые равным образом употребительны для нескольких языков, не могут иметь успеха, несмотря на то что они уже изобретены и составлены.

Однако первый существенный изъян — отсутствие точности при передаче звуков различных языков — довольно удачно преодолевается уже в течение продолжительного времени, хотя, правда, только в узкой области собственно языкознания, прикладной фонетики и преподавания языка. Это достигается введением различных систем научных звуковых письменностей. Вероятно, не слишком много берет на себя тот, кто предсказывает широчайшее распространение и продолжительнейший успех системе звукового письма Международной фонетической ассоциации. Эта система письма базируется на двух основных положениях: 1) обозначать любой звук всех языков только одним знаком; 2) всегда употреблять один и тот же знак для одного и того же звука. Думается, здесь заложена возможность решения одной почетной задачи: создания смелой комбинации — международной сокращенной письменности, базирующейся на международном звуковом письме.

Настоящая глава, представляющая собой общее введение к теме «письмо и письменности», оказалась бы неполной без двух существенных замечаний. Одно из них — это указание на необычайно значительную роль, которую играет писчий материал в оформлении внешнего вида письма. При рассмотрении истории дешифровок необходимо постоянно обращать внимание на то, чем и на чем были начертаны письмена, подлежащие дешифровке. В ходе изложения деятельности дешифровщиков нам не раз представится случай вернуться к этому вопросу. Хотелось бы уже здесь предупредить, что употреблялись и употребляются различные письменные принадлежности и самые разнообразные писчие материалы: камень, глина, бумага, ткани всяких видов, кожа (пергамент!), дерево, стекло, металлы, воск и другие. Не так уж много времени прошло с тех пор, как из школ были изгнаны аспидная доска и грифель. На древесной коре и лыке, листьях растений и костях не только писали ранее, но кое-где пишут еще и поныне. И прежде чем начать писать гусиным пером и тростниковым калямом, прежде чем начать рисовать кистью, взять в руки стиль и лопатку, скребок, кисточку для письма и граверный резец, человек уже пользовался, как нам известно, в качестве письменной принадлежности своим собственным пальцем, наподобие того, как им и по сей день пользуются дети, играя в песке.

Знакомство с писчим материалом позволяет нам понять и другую сторону истории письменности. Именно на основании этого можно объяснить, прчему одни древние языки и письменности исчезли бесследно, а от других сохранились лишь отдельные фрагменты, тогда как третьи, вверенные трудно-разрушаемому материалу, остались невредимы и смогли открыть нам свои чудесные тайны.

Вначале мы говорили, что всего насчитывается до четырехсот письменностей, и сделали попытку описать всеобщее развитие письма. Отдельные этапы этого развития, как и родство между отдельными письменностями и их зависимость друг от друга, не поддаются графическому изображению. Мы помещаем здесь — лишь как маленький фрагмент этой не созданной еще грандиозной картины — «родословное древо» латинского алфавита (по Э. Герингу). Таблица, правда, не полна и в своем стремлении к упрощению заходит, пожалуй, слишком далеко (особенно в финикийско-греческо-этрусской линии); и тем не менее она позволяет получить ясное представление о тех связях, которые покажутся нам и новыми и поразительными (рисунок 13).

Рис. 13. Эволюция алфавитов от египетских иероглифов до римских букв

II

ЗАГАДКА СФИНКСА

Дешифровка египетской письменности

Уже давно потеряли надежду когда-либо расшифровать иероглифы.

Давид Окерблад, 1802

Я добился!

Жан-Франсуа Шампольон, 1822

«В египетской надписи, начертанной на пирамиде [Хеопса], обозначено, сколько издержано было для рабочих на редьку, лук и чеснок; как я хорошо помню, переводчик при чтении надписи говорил мне, что всего было выдано тысяча шестьсот талантов»[30].

Великим путешественником и летописцем, пожелавшим, узнать перевод надписей на пирамиде Хеопса, был опять же Геродот. Этот острый наблюдатель и искусный рассказчик первым сообщил Западу о письменности египтян. К сожалению, он сказал о ней лишь мимоходом (в полную противоположность прочим своим тщательным описаниям земли и народа Египта). В одном месте он упоминает о «священных буквах египтян». В целом же его известия о письменности скудны и не дают даже приблизительного представления о ее внешних сторонах, не говоря уже об ее структуре и существенных особенностях.

Но, с другой стороны, Геродот своими краткими заметками не причинил, по крайней мере, и никакого вреда, чего нельзя сказать о всех его последователях в античной литературе. Диодор и Плутарх, отец католической церкви Климент Александрийский (он пустил в ход выражение «иероглифы», то есть «священные высеченные знаки»), Порфирий и Евсевий — все они хотя бы бегло касались этого предмета, а иные говорили о нем и более подробно. Однако они имели дело с материалом, который являлся продуктом вырождения египетской письменности, насчитывавшей в целом четырехтысячелетнюю историю, — это было так называемое «энигматическое» письмо, или тайнопись жрецов, игра, напоминающая ребус. Вот эту-то позднюю, выродившуюся письменность, а отнюдь не египетскую письменность эпохи ее расцвета и рассматривали Диодор, Плутарх и Евсевий. Но настоящим проводником на этом ложном пути и основным источником всех позднейших ошибок был некий Гораполлон из Нилополиса.

Сей муж с характерным египетско-греческим именем (Гор-гаполлон) составил в 390 году две книги об иероглифах, написанные первоначально, вероятно, на коптском языке. Это курьезное произведение было в XV веке переведено на греческий язык и воспринято учеными эпохи Ренессанса без всякой критики и с тем благоговением, которое они испытывали перед всеми сочинениями древних писателей. Гораполлон довольно обстоятельно занимался «энигматическим» письмом, а затем без всяких колебаний перенес правильно им подмеченные характерные особенности этого письма и на иероглифы. При этом он, как некогда выразился немецкий египтолог Эрман, дал волю «самым бредовым фантазиям». Так, согласно Гораполлону, изображение коршуна означало «мать», поскольку среди коршунов-де имеются только самки (!); знак, изображающий гуся, означал «сын», так как гусь якобы любит своих детей больше, чем все прочие животные! Или он, например, утверждает: «чтобы выразить силу, пишут передние лапы льва, ибо эти члены у него самые мощные», «чтобы выразить понятие «грязный человек», рисуют свинью, ибо нечистоплотность заложена в природе свиней». Подобные попытки толкований выглядят уже более убедительно, однако и они не менее ошибочны.

Гораполлон объяснял иероглифы как чисто рисуночное письмо, в котором каждый отдельный знак должен был обозначать самостоятельное понятие.

Его представления, как это ни странно, до начала XIX века оставались последним словом науки в этой области, и потребовалось исключительное взаимодействие интеллекта i> интуиции, чтобы рассеять губительную тьму, которую Гораполлон простер над иероглифами, и сорвать пелену, которой сей эпигон закрыл лик Сфинкса.

Однако до этого было еще далеко… Египет, древнейший центр цивилизации, тысячами нитей связанный с Западом, относительно рано отмежевался от христианской ойкумены и объединения, созданного Римской империей. Уже при восточноримском императоре Юстиниане (527–565) говорящие по-коптски и исповедующие христианство египтяне массой отпадали от «маликитской» западной церкви и переходили в монофизитство, где господствовало учение о первенстве божественной природы во Христе (его же человеческая природа понималась лишь как кажущаяся плоть). Этим была разорвана самая прочная нить, связывавшая Египет с Западом. Нет ничего удивительного, что арабы-мусульмане, в 638 году вторгшись во главе с Амром, военачальником халифа Омара, в Египет и завоевав его для арабской мировой державы и ислама, смогли без труда покорить страну, разодранную религиозными спорами, еще истекавшую кровью от прошедших персидских войн и разъединенную с римским Западом. Египет (да и Сирия и Месопотамия) достался арабам, как спелый плод, упавший с дерева. И когда при штурме Александрии— древней столицы мудрецов — рухнули и обратились в развалины остатки некогда всемирно-известной библиотеки, непроницаемая завеса опустилась между Востоком и Западом. Всякая позднейшая исследовательская деятельность — а она была весьма незначительной, — всякие попытки проникнуть в глубь страны и скопировать надписи разбивались об опасность столкновений с фанатичной толпой.

Надписи на памятниках, вероятно, не раз бросались в глаза арабам, однако их толкования не выходили за пределы бессмысленных фантазий. Тянулись на восток христианские паломники, но они искали доказательств библейской истории. Так, в пирамидах они видели закрома Иосифа, узнавали в Гелиополе сикомору, под которой отдыхало святое семейство на пути в Египет, а кости, разбросанные по берегу Красного-моря, принимали за останки фараона и его сподвижников, утонувших — здесь при преследовании Моисея. На надписи, которые ничего не могли рассказать о библейской истории, сига не ‘обращали внимания.

Правда, никакая завеса не может быть вечно столь плотной, чтобы сквозь нее в конце концов нельзя было проникнуть. И все же должна была пройти почти тысяча лет, прежде чем в Италии древность пережила свое второе рождение, «ренессанс», и грандиозный порыв свежего ветра разогнал тьму, которая все еще окутывала сфинксы и пирамиды, обелиски и иероглифы.

Рим сохранил среди свидетельств своего блистательного прошлого, когда он был центром империи, многие трофеи, и между сокровищами, к которым обратились гуманисты и исследователи древности, находилось несколько привезенных из Египта и украшавших Вечный город обелисков с высеченными на них удивительными знаками-рисунками. С ними и связаны первые робкие попытки исследования — сочинения о римских обелисках и иероглифах, — которые, правда, не дали результатов и поэтому ныне с полным правом преданы забвению. Их авторы лишь постольку могут занять наше внимание, поскольку они поставили Египет в поле зрения новых исследований. Однако одному из них принадлежит большая заслуга. Это иезуит Афанасий Кирхер, имя которого впоследствии часто подвергалось несправедливой хуле, но который заложил краеугольный камень египтологической науки.

Знакомого с историей ордена иезуитов и научной деятельностью некоторых его представителей не удивит тот факт, что и здесь, в области египтологии, нашлось место одному из членов ордена. Афанасий Кирхер — подлинный сын своего времени, XVII века, этой эпохи резких противоположностей, неустанных поисков и смелых предвидений, начало которой видело Бэкона, Кеплера и Галилея, середина — Декарта и Паскаля, а конец озарен именами Лейбница и Ньютона. И не кто-нибудь, а сам Лейбниц подтверждает право Афанасия Кирхера быть названным рядом с ними:

«В остальном я желаю тебе, о ты, который достоин бессмертия — в той мере, в какой оно выпадает на долю людей, чему счастливым подтверждением служит твое имя[31], — бессмертия в энергичной, полной юношеских сил старости», — писал он 16 мая 1670 года Кирхеру.

Каким же путем пришел к своим занятиям египтологией сын доктора Иоганна Кирхера, советника княжеского аббата Балтазара Фульдского и чиновника из города Хазельштейн и что привело его на этот путь?