Помоги проекту - поделись книгой:
63 Казанцев Александр Петрович (1906—2002) — писатель-фантаст, журналист, публицист, член СП СССР. В 1939 г. был главным инженером промышленного отдела советского павильона на Всемирной выставке в Нью-Йорке, участник Великой Отечественной войны. Роман «Пылающий остров» и рассказ «Взрыв» — важные вехи советской фантастики. Лауреат премии «Аэлита» (1981).
64 Планировалось выступление Юрьева в Доме ученых Академгородка.
65 После успешной первой стадии приема в СП СССР в Новосибирске, процесс затормозился — в Москве (по чисто идеологическим причинам), и вся эта история нудно тянулась вплоть до 1982 года.
66 «Понедельник начинается в субботу» (Москва, 1979). Кроме указанной, в книгу вошла повесть «Парень из преисподней».
67 Повесть Стругацких «Гадкие лебеди» должна была выйти в 1968 г. в изд-ве «Молодая гвардия», но не была разрешена цензурой. В 1972 г. «Гадких лебедей» опубликовало (без ведома авторов) изд-во «Посев» (ФРГ).
68 Стругацкий Борис Натанович (1933—2012) — писатель-фантаст, сценарист, переводчик, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1981). Писал в соавторстве со своим старшим братом, после смерти Аркадия выпустил два самостоятельных романа. Одна из самых печальных книг, посвященных советской литературе 1970—80-х годов, — это, на мой взгляд, «Комментарии к пройденному» (Санкт-Петербург, 2003). Атмосфера, в которой мы жили, только сейчас, издали, кажется романтичной. В реальности она была густо напитана тяжелым дыханием бесчисленных идеологических работников, завистников, людей бездарных, но имеющих власть. Честь и слава братьям Стругацким, сумевшим сделать многое (к сожалению, далеко не все) из того, что они собирались сделать.
69 По сравнению со «Школой гениев» — научно-фантастической повестью, написанной в соавторстве с В. Свиньиным.
70 Не указываю фамилию ленинградского писателя-фантаста. Дела давние.
71 Не указываю фамилию по тем же причинам.
72 Повесть «Парадокс Каина», написана в 1979 г.
73 «Разворованное чудо» (Новосибирск, 1978).
74 Стругацкий Аркадий Натанович (1924—1991) — писатель-фантаст, сценарист, переводчик, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1981). Писал в соавторстве с младшим братом Борисом, но выступал и под одним своим именем. После окончания Бердичевского пехотного училища был откомандирован в Военный институт иностранных языков. С 1949 по 1955 г. служил (как военный переводчик) в Советской армии — в Канске, на Камчатке, в Хабаровске. Встречаясь в Москве, мы особенно часто вспоминали Курилы, на которых я провел не один геологический сезон.
75 Это так. Я всегда работал в разных жанрах, мне это было интересно.
76 Брандис Евгений Павлович (1916—1985) — литературовед, критик, член СП СССР, кандидат филологических наук.
77 В 1982 г. я был, наконец, принят в Союз писателей СССР. Очень вовремя. Думаю, что годом позже, после истории с запретом моей книги «Великий краббен» (Новосибирск, 1983), вряд ли мое вступление в Союз состоялось бы.
78 Войскунский Евгений Львович (1922—2020) — прозаик, писатель-фантаст, член СП СССР, лауреат премии «Аэлита» (2011, совместно со своим многолетним соавтором Исаем Лукодьяновым). Участник Великой Отечественной войны. Долгие годы мы дружили с ним, и наши отношения никогда ничем не были омрачены. В некоторых своих книгах он с удовольствием (его собственные слова) писал и обо мне.
79 «Вокруг света».
80 «Среща с медуза» (София, 1983).
81 Биленкин Дмитрий Александрович (1933—1987) — писатель-фантаст, литературный критик, журналист, член СП СССР.
82 «Спасать человека». Под названием рассказа было указано: «Необходимое дополнение к трем законам Азимова — посвящается Геннадию Прашкевичу».
83 Одного из героев рассказа «Спасать человека» Штерн назвал Мартовичем. Ему, как и многим другим друзьям, очень нравилось мое отчество.
84 Штерн Борис Гедальевич (1947—1998) — прозаик, член СП СССР. Один из самых ярких фантастов России, мой близкий друг. Радикальная смена жизни нашей страны в 1990-е гг. катастрофически отразилась и на нем, что, несомненно, ускорило его уход из жизни.
85 Позже под названием «Игрушки детства» этот рассказ входил в разные сборники.
86 Кир Булычев (Игорь Всеволодович Можейко, 1934—2003) — писатель-фантаст, драматург, сценарист, литературовед, историк и востоковед, доктор исторических наук, лауреат Государственной премии СССР, лауреат премии «Аэлита» (1997). Светлый человек, мы дружили с ним до самой его смерти. Писал Игорь действительно много и быстро, перечень написанного им занимает десятки страниц. Он был легок на подъем и всегда благожелателен, и загорался сразу. «Что? У тебя денег нет? — участливо спрашивал он, встретив меня в Москве. — Это не проблема. Сейчас же идем в издательство такое-то, его директор — мой друг. Он тебя знает. Подпишешь договор на книжку и сегодня же получишь аванс». — «Какую книжку? У меня ничего свободного нет». — «Напишешь». — «О чем?» — «Ну, о народах сибирского Севера, зря, что ли, ты там годами таскаешься?» — «Я не настолько хорошо знаю быт и историю народов сибирского Севера». — «А я, думаешь, хорошо знаю быт и историю Атлантиды? А вот написал же о ней целую книжку».
87 Пастухов — какая-то неизвестная мне фамилия; видимо, Борис что-то напутал. О повести «Великий Краббен» и ее судьбе я рассказывал выше.
88 Опять этот загадочный Пастухов.
89 В киевском сборнике «Пригоди, подорожi, фантастика» в переводе на украинский печатались мои повести «Розграбоване диво» и «Я бачив снiгову людину».
90 Близким своим друзьям Виктор давал прозвища, тесно связанные с его философскими романами последних лет жизни.
91 Одно из названий, придуманных Виктором для Томска.
92 Имеется в виду Виталий Бугров — редактор из «Уральского следопыта».
93 Одна из книг Виктора, редактором которой я был.
94 Колупаев Виктор Дмитриевич (1936—2001) — писатель-фантаст, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1988) за сборник «Весна света». Я был редактором «Весны», и вообще мы с Виктором дружили много-много лет, встречались в Томске, в Новосибирске, в Свердловске.
95 «Любовь к земле: о творчестве Виктора Колупаева». Предисловие к книге В. Колупаева «Весна света» (Томск, 1986).
96 Собака Виктора по имени Дисла.
97 Мой кот Гомбоджап Цыренджапович, известный всем нашим друзьям своими необыкновенными похождениями.
98 Борис Леонтьевич Горбатов (1908—1954) — писатель и сценарист, журналист, военный корреспондент, член СП СССР, лауреат двух Сталинских премий за повесть «Непокоренные» (1946) и сценарий фильма «Донецкие шахтеры» (1952).
(От Бориса Штерна)
Киев, 28 сентября 1986.
Мартович! Говорил с Либкиным. С твоим «Котом» все в порядке, жду в ноябрьском номере. Петрянов1 подписал на январь «Производственный рассказ № 1». Полный захват «Химии и жизни»! Надо прочитать в № 9 или в № 10 рассказ Биленкина — Либкин говорит, что исключительное дерьмо, но им пришлось взять из уважения к мэтру. Ну не будем злословить над больным человеком. Почитай эту заметочку в черкасской газете. Обрати внимание, что я продолжаю оставаться сибирским писателем2 — но теперь я уже живу в Красноярске. Почему — сам не понимаю.
Мой редактор наконец-то наткнулся на посвящение — я его замаскировал так (в заголовке рассказа): «СПАСТИ ЧЕЛОВЕКА» (необходимое дополнение к трем законам Азимова — посвящается Геннадию Прашкевичу).
Спрашивает по телефону: Что это такое?
Я отвечаю: Посвящение хорошему человеку.
Он: Никаких посвящений!
Я: начинаю долго и нудно объяснять и доказывать, напирая на личные, общественные и общечеловеческие духовные ценности.
Он: Ладно, ладно, пока оставляем, но не ручаюсь…
Жму руку! Всем привет! Твой Штерн.
(От Георгия Гуревича)
Москва, 15 мая 1987.
Дорогой Геннадий! Я долго откладывал это письмо, помня, что Вы просили отчет о юбилее. Но юбилей оказался растянутым на полтора месяца и все еще не кончился.
Во-первых, должен Вас предупредить, что в самом 70-летии нет ничего хорошего. В молодости не хватает денег и времени, в старости не хватает сил. Жизнь наполнена промежутками между кратковременными полезными часами. Какие-то пустяки требуют усилий, отдыха и раскачки. Тьфу! Но это так.
Что касается самого юбилея, самый главный день я провел по собственному вкусу. Загодя освободил этот день от обязанностей и провел его на кровати с книжкой. Выпали «Дети Арбата», их я и читал. Впрочем, без большого удовольствия. В этот день предпочел бы перечитывать Диккенса. А гости — только родня — были в предыдущую субботу. Племянников не звал, только ровесники. И надраться было некому.
Получил два примечательных подарка. Один из Свердловска — приз имени Ефремова — в форме кубка из серого мрамора с перечислением моих заслуг. Кажется, я первый лауреат этого приза, и есть опасение, что последний. Впрочем, возможно, Бугров расскажет Вам точнее. Вместимость кубка заметно больше четвертинки. Когда приедете, проверите.
Другой подарок — настольные электронные часы. Сейчас на них 18:12. В часах этих есть нечто давящее на психику. Они лезут в глаза настойчивее стрелочных. Они настырно напоминают: идет время, идет! Уже 18:15. Начался поход Наполеона, и вот он уже — на Елене. Кроме того, каждая секунда обозначена двоеточием. Две точки. Итак? Итак? Итак? 18:16! Нет душевного спокойствия.
Что еще юбилейного? Вчера в Доме ученых был юбилей Ефремова. У нас же роковая связь со стариком: я моложе на 10 лет и 2 дня. Говорил ученым об этом. А кроме того и о том, что Ефремову присуще было точное ощущение грядущего. Он всегда писал о том, что будут воспевать на следующем этапе развития. В конце войны писал о романтике мирной жизни, в эпоху ползучей заземленной фантастики задумывал «Туманность Андромеды». Некий дотошный юноша зачитывал с трибуны цитаты из «Часа Быка», они дословно совпадают с речами на XXVII съезде. О чем бы писал Ефремов сейчас? Не о перестройке, а о том, что будет волновать после. Я спрашивал Вас об этом, но Вы отшутились. Таков отчет.
Привет внуку, дамам и Гомбоджапу, конечно. Ваш — гуру3.
(От Георгия Гуревича)
Москва, 1987.
Дорогой Геннадий! Не сразу ответил на Ваше деловое письмо только потому, что надо было разобраться в своем собственном положении. Впрочем, и сейчас особенной ясности нет. Посланные Вам материалы держите. Задержка — рядовое дело в литературе. Когда сможете, публикуйте. Может быть, в другую редакцию попадет юбилейный отчет… но после Вас.
О «Книге обо всем»4. Она не совсем такая. В тексте всего 6—7 листов + 30 страниц + 30 страничек пояснений к таблицам. Вот так я решил написать ее — тезисно, поняв, что пять томов я буду писать пять лет, а за эти пять лет набегут новые материалы, которые надо будет отражать и переиначивать еще пять лет. А у меня не такие сроки в распоряжении. Итак, книгу я написал вкратце и послал в ноябре в N-ское нелитературное изд-во. А дальше произошло несусветное. В январе объявился рецензент, в феврале он написал рекомендацию, а на прошлой неделе мне сказали в редакции, что планируют книгу на следующий год. Лично я не верю. Но так сказали.
За год я написал одну, всего одну повесть листов на 5—6. И писал Вам: «Если сумею написать, как следует, молодец буду». Неля одобрила, кроме нее, никто пока не читал. Будете в Москве — дам почитать. Повесть не для уровня нашей н.-ф. смелости. Даже не знаю, куда понесу. Взрослым? Но кому? Вам даже не предлагаю.
Юбилейное5 письмо Вам показалось грустным. А сейчас пойдет абзац мрачноватый.
Вы знаете, что я болен. Все знают. Болею девятый месяц. Лечат меня слоновыми дозами, от которых рождаются новые болезни. Врачи разошлись. Вчера был на консультации, разговоры со мной идут о месяцах-немесяцах жизни, но о месяцах — до следующей больницы. И в этой связи напоминаю Вам мельком и легкомысленно высказанное Вам пожелание — разобраться в моем архиве. Если Вы, подумавши, откажетесь, претензий нет никаких… Не думаю, что мои черновики имеют художественное значение. Но кое-что есть набранное типографским шрифтом. Детское представляет интерес — документы эпохи. В общем, я вступлю в переговоры с Неличкой, с ЦГАЛИ и с Вами. Разговор это сугубо предварительный, теоретический. Пока еще время есть. Месяцы… или годы…
Ради бога, только не снисходите до утешений. Деловой разговор идет. Порядок хочу навести в «функции». На том желаю Вам вдохновения. А Гомбоджапу… воробья поймать.
Ему — воробья, нам — жар-птицу. Ваш Гуревич.
(От Бориса Стругацкого)
Ленинград, 8 декабря 1987.
Дорогой Гена! Извините меня, я задержался с ответом, так как уезжал и вернулся только что. Я очень рад, что предисловие к нашему сборнику будете писать именно Вы6. И рад буду оказаться Вам полезен.
Мы начали писать «Обитаемый остров» в середине 1967 года, и писался он легко, весело и с азартом. У нас только что оказались запрещены к опубликованию наши самые последние вещи: «Сказку о Тройке» отверг Детгиз, а потом и НФ (для которого был написан сокращенный вариант), «Гадкие лебеди» отвергла «Молодая гвардия», и настроение у нас было такое: ах, вы не хотите серьезных вещей? хрен с вами, тогда мы покажем вам, как пишутся боевики — даешь комсомольца-супермена!
Сначала было все хорошо. Детгиз принял ОО благосклонно, взял в работу. Удалось даже опубликовать повесть в толстом журнале — в «Неве». Пришлось, правда, при этом выбросить описание атомной войны и кое-какие эпизоды из жизни Неизвестных отцов, а так же Комиссию по Галактической Безопасности (так в первом варианте назывался КОМКОН-2) и энное количество «задниц», «чертей» и «закаканцев» — это нынешний Главный «Невы» позволяет у себя в журнале и «жопы», и «засранцев» и даже эпитет…7, а тогдашний главный — Попов А. Ф., лауреат Сталинской премии, автор бессмертного фильма «Далекое плавание» — даже слово «дьявол» переносил не без труда…
Короче, все было очень мило, но тут в газете, как сейчас помню, «Известия» грянула статья под названием «Листья и корни», в коей два деятеля из Пушкинского Дома (Ленинград) поносили современную литературу за отрыв от почвы русской и отеческих корней. В одном абзаце авторы крепко дали по «Обитаемому острову» — главным образом за засилье технологии и терминологии. (Если судить по этому абзацу, наш ОО — сочинение вроде «Семи цветов радуги» — про самоходные трактора и самонадевающиеся ботинки.)
Мы утерлись и думали, что на этом все кончится, ан нет. Вдруг — небывалое дело! — в издание ОО в Детгизе вмешалась цензура. Вообще говоря, цензура вмешивается крайне редко и требует, например, убрать номерные автомобильные знаки, упомянутые в тексте, или, скажем, планету Уран, или еще какой-нибудь бред вроде этого. Теперь же Главлит пошел на ОО стеной. Сначала заявлено было, что вообще не может быть речи об опубликовании. Потом позиция была смягчена, и был дан список более чем 300 (!) поправок — от отдельных слов до целых страниц, которые надлежало выбросить. Можно было только догадываться, что они хотели сделать Саракш как можно более непохожим на Землю, а поэтому надо было упразднять землеподобных животных, земные термины и т. д. А Детгиз — со своей стороны — внес предложение сделать Максима немцем. Так Ростиславский превратился в Каммерера. (Гораздо более жалко Неизвестных отцов, превратившихся по категорическому требованию Главлита в Огненосных Творцов.) В общем, мы учли тогда 240 замечаний, и повесть, хоть и с запозданием, но вышла.
С «Жуком» проблем почти не было. Правда, первое издание его в лениздатском сборнике редактировали два идиота, которым приходилось объяснять, что такое кроманьонец, и один из них вбил себе в голову, что стишки «стояли звери…» — это парафраз какой-то песенки гитлерюгенда; откуда эта идея взялась и кто ее породил, мне выяснить не удалось. Так что пришлось текст песенки слегка изменить, а эпиграф убрать совсем.
«Волны» вообще прошли в журнале без хлопот. Но, правда, они еще ни разу не издавались в книжке. Так что — посмотрим.
Для альманаха НФ (Вашего) всячески рекомендую Вам: В. Рыбакова, А. Столярова, А. Измайлова, С. Логинова, Н. Галкину, А. Щеголева. У всех у них найдутся хорошие вещи, способные сделать честь любому альманаху.
Желаю удачи, Ваш Б. Стругацкий.
(От Бориса Стругацкого)
Ленинград, 18 августа 1988.
Дорогой Гена! Только что вернулся в Ленинград и спешу ответить на Ваши вопросы.
1. Фотографии тех времен если и сохранились где-нибудь в семейных альбомах, то — совершенно любительские и в типографии их не вытянуть. Могу прислать только более или менее современные — пяти-, десятилетней давности.
2. «Спонтанный рефлекс» у меня не сохранился. Он был опубликован, помнится, в «Знание — сила», так вот, ни одного номера я у себя не нашел. А зачем он Вам? Единственное его достоинство — что был это, кажется, чуть ли не первый в СССР рассказ о разумном кибере, а в остальном — жуткая ведь бодяга: завязка — кульминация — развязка — объяснение. Возьмите уж лучше «Извне» (повесть, разумеется) — там хоть исходная идея красивая: первые пришельцы на Земле — автоматы. До этого тогда никто, даже американцы, по-моему, не додумался.
3. Теперь об атмосфере тех лет. Связно писать об этом — значит потратить не час времени, а гораздо больше. Поэтому я предпочел бы отвечать на конкретные вопросы. Некоторые Вы задали. Отвечаю:
— Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего — сплошные «Семь цветов радуги»8. Мы любили без памяти Уэллса, А. Толстого, Чапека, Конан Дойла, и нам казалось, что мы знаем, КАК надо писать, чтобы это было интересно читать. Было (действительно) заключено пари с женою А[ркадия] Н[атановича], что мы сумеем написать повесть, точнее — сумеем начать ее и закончить, — так все и началось. «Страна багровых туч» после мыканий по редакциям оказалась в Детгизе, в Москве, где ее редактировал Исаак Маркович Кассель после одобрительных отзывов И. Ефремова (который уже тогда был Ефремовым) и Кирилла Андреева, который сейчас забыт, а тогда был среди знатоков и покровителей фантастики фигурой номер один.
— В Детгизе нам покровительствовал главным образов К. Андреев — именно он принял на ура «Возвращение» и вообще всячески нас продвигал. А среди журналов главную роль сыграл «Знание — сила», но об этом лучше расскажет А. Н. — он с ними тогда контактировал. Чуть позже (уже в 60-х) нас взяла под крыло тогдашняя «Молодая гвардия», т. е. Белочка Клюева и Сергей Жемайтис. А Иван Антоныч в те времена очень к нам хорошо относился и всегда был за нас. В Ленинграде нас поддерживали тогда Дмитревский, работавший в «Неве», и Брандис — в то время чуть ли не единственный спец по НФ. Правда, Дмитревский так и не опубликовал нас ни разу, а Брандис все время упрекал Стругацких, что у них «машины заслоняют людей», однако же оба они были к нам неизменно доброжелательны и никогда не забывали о нас в тогдашних статьях своих и обзорах.
— Сопротивления особенного я не припоминаю. Ситуация напоминала сегодняшнюю: журналы печатали фантастику охотно, хотя и не все журналы, а в издательства было не пробиться — от «Детгиза» до «Мол. гв.». Помнится, главное, что нас тогда раздражало, было абсолютное равнодушие литкритики. После большой кампании по поводу «Туманности Андромеды» литкритики, видимо, решили, что связываться с фантастикой — все равно, что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку — никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу — всё доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов. Однако статьи эти напечатать не удалось — и слава богу! Сегодня их было бы стыдновато читать.
Если у Вас будут еще КОНКРЕТНЫЕ вопросы, рад буду ответить.
Желаю всего доброго, всегда Ваш Б. Стругацкий.
P. S. Да! Мне не очень понравилось Ваше сообщение, что наш «том в Томске выходит в начале года». Я же специально просил их выпустить нашу книгу во второй половине, а лучше — в последней четверти года! Они же нас под неприятности подведут: «Волны…» должны выйти в начале года в «Сов. писе», а там с этим строго. Один раз «Сов. пис.» уже расторгал с нами договор в аналогичной ситуации.
(От Бориса Стругацкого)
Ленинград, 12 сентября 1988.
Дорогой Гена!
1. Разумеется, я пришлю вам распечатку «Извне» (на расклейку у меня нет экземпляров) и перепечатку двух наших ранних (неопубликованных) статей об НФ и о критике НФ (это самый конец 50-х, а может быть, самое начало 60-х — даты на статьях, увы, нет). Однако все это я отдам в распечатку только после получения договора или гарантийного письма издательства. (Извините, но «таков наш примар», иначе мы тоже давно вылетели бы в трубу.) Тогда же пришлю и фото. Заодно.
2. Предисловие к сборнику ФАНТАСТИКИ Прашкевича я бы еще взялся, пожалуй, написать (хотя очень не люблю такого рода работу и делаю ее лишь в самом крайнем случае, когда другого выхода нет). Но предисловие к сборнику, где помимо фантастики есть еще и публицистика, и документалистика, и реалистическая проза — нет, увольте, за такое я не возьмусь ни за какие коврижки! Так что уж извините меня, Гена, великодушно.
Поделиться книгой: