Помоги проекту - поделись книгой:
Москва, 9 марта 1985.
Дорогой Гена! Мне дали на рецензию твоего «Кота», я только что прочитал и под свежим впечатлением хочу поздравить тебя с успехом. «Кот», по сравнению с прежним, это совсем другой уровень, я, не задумываясь, включил бы «Кота» в любую антологию избранных повестей нашей НФ. Все настолько хорошо, что я, придира, нашел в повести лишь несколько ничтожных шероховатостей. Теперь ты просто не имеешь права писать ниже этой вещи!
Излишне говорить, что я горячо рекомендовал повесть в очередной сборник.
Вот все, что я хотел тебе сказать. Радуюсь твоему успеху и еще раз поздравляю.
Д. Биленкин.
(От Виктора Колупаева)
Томск, 9 апреля 1985.
Плиний Младший шлет Диону Хрисостому сердечный привет!
Я плакал. Тебе везет. Куда бы тебя ни забросила жизнь, ты везде находишь прекрасных писателей и поэтов. Ты их просто притягиваешь, они бессознательно ищут тебя, ты счастлив. Прочитал твой трактат «О деяниях В. К.»95. Замечаний существенных нет. Несколько фактологических исправлений наверняка заставят тебя все перепечатать. Зато бутылка «хиосского» за мной. Где ты откопал этого писателя? Поставлен ли ему при жизни бронзовый бюст? Хватит ли папируса в плавнях Нила, чтобы опубликовать все, что он написал, еще напишет и так никогда и не напишет?
Найти совершенно пустынный остров, на котором тем не менее имеются тростниковые заросли, Плиний Младший, рыжебородый Эпиктет, некто Смирнофф да еще крапчатая форма жизни96, мне бы тоже очень хотелось. «Хиосское» можно ведь гнать и из бамбука! Природа обо всем таком хорошенько позаботилась. Но где эти желанные острова? На одних рвут бомбы, на других строят взлетно-посадочные площадки…
Часть твоей энергичной тоски забираю, часть своей безысходной бодрости отдаю. Вспомни, как ты бродил по неасфальтированным дорогам Понта и Вифинии, Ахайи и Египта! Пастушеская сумка на боку, набитая любимыми авторами (не в буквальном смысле), вощеными дощечками и стило (стилятами, стилами). Ночи у пастушеских костров, сухой сыр и козье молоко. Ты был свободен, ты свободен, ты всегда будешь свободен. Плевать на все! Наше богатство в наших головах, нашей памяти, нашей дружеской привязанности. Стилов и чистых бумагов на наш век хватит. Остальное сделаем сами. Не грустуй. Привет всей твоей семье.
А от крапчатой формы жизни персональный привет Гомбоджапу97, который избил Гаргантюа и Пантагрюэля. Будь здоров, твой В. Колупаев.
(От Георгия Гуревича)
Москва, 6 октября 1985.
Дорогой Геннадий! Поздравляю! «Огород» — это здорово! Это достижение! Это вы прыгнули выше головы Прашкевича. Это высокий уровень. И не величайте себя моим последователем. Никаких следов нет. Оригинально, свежо, остроумно, хороший язык, яркие образы. Запоминается. Молодец!
Я даже не очень поверил своему первому впечатлению, обратился к компетентному филологу, кандидату наук, своей собственной жене. Она тоже прочла залпом, хвалила чрезвычайно, собиралась даже что-то приписать. Припишет, если найдет время. Хорошо!
А теперь подумайте вот о чем.
Герой Ваш хочет написать «лоцию». Вы — тоже. Но лоция — это не только перечень встречных объектов, лоция еще и фарватер, наставление, куда плыть. И каждый читатель, сознательно или бессознательно, прочтя книгу, сделает вывод, куда следует плыть. В заголовке стоит «или»: огород или уроки географии. Хотя вопросительного знака нет, но вопрос поставлен. И вывод однозначен: никакая не география, огород и только огород в тайге, в Тайге! Вывод, продиктованный и конечным решением героя, и всей системой героев: положительная мама, положительный Ефим (прижимист, не пригрел жену пьяницы и его детей, самодельный трактор изобрел, людей выручил бы, хлебом кормил бы), а с другой стороны — отрицательный спившийся географ и совсем противные горожане — кукушка Ирина, кочующая по постелям чужих мужей, и друзья ее философы-дворники.
Город раздражает. Правда у стариков в деревне? Так? И вольно или невольно Вы встали в затылок за нашими почвенниками — Беловым, Ф. Абрамовым, Распутиным. Впрочем, и за Львом Николаевичем… Почетный ряд… но ведь фальшивый. Фальшивый потому, что зовет в прошлое… и кого зовет?
Был я как-то на юбилейном выступлении Ф. Абрамова в Москве в Доме литераторов. Стоял он на трибуне, маленький, подбородок вытягивал и сердитым голосом кричал, что деревенские девки, кончив десятилетку, бегут из деревни, такие-сякие. Туфельки им нужны, коровником брезгуют, в навоз лезть не хотят, а Россия вся стоит на навозе (буквальные слова). Так вот, девок он звал в навоз, а сам-то жил в Ленинграде в двух квартирах, во второй личную сауну городил.
Не знаю, может быть, Вы так и хотели противопоставить глубинку развратному центру Сибири, тогда я замолкаю. Но, может, это получилось случайно, потому что Вы художник-портретист, и написали художественные портреты, и не подумали о том, как выглядит галерея.
Б. Горбатов98 говорил мне в древние времена, что не надо идти на поводу у материала. И еще о том, что надо знать свои слабости и уметь обходить их. Ваше сильное: зоркость, точные портреты. Ваше слабое: композиция галереи. По-моему, я писал Вам об этом.
Как быть? Можно мириться со слабостью, помнить о ней и затушевывать. Я лично всегда предпочитал самонадеянно кидаться на все без разбора. Иногда получалось, иногда не получалось. Может быть, Вы заметили, что у меня в повести «Ия» (в последней книге) тоже есть философ-дворник Сергей. Но ведь ему противопоставлен Алеша, лезущий вверх. Почему Вам такие не попались на глаза? Они должны быть в Академгородке.
Если Вы огорчились, перечитайте еще раз первые десять строк этого письма. В них главная суть. Могу повторить: «Огород» — это здорово! Это достижение! Это новая ступень! Это Вы прыгнули выше Прашкевича. Мне такого не написать! Так и держите, на таком уровне.
Гуревич.
1 Геннадий Мартович Прашкевич (род. в мае 1941 г. в с. Пировском Красноярского края) — поэт, прозаик, переводчик, историк литературы. Член Союза писателей СССР с 1982 г. (Союза писателей России — с 1992 г.), Нью-Йоркского клуба русских писателей — с 1997 г., российского ПЕН-центра — с 2002 г. Заслуженный работник культуры РФ (2007), лауреат отечественных и зарубежных литературных премий. Автор романов «Секретный дьяк», «Пес Господень», «Теория прогресса», «Дэдо», «Гуманная педагогика» и других. Живет и работает в Новосибирске. Постоянный автор «Сибирских огней».
2 В начале 1957 г. я написал письмо И. А. Ефремову — на адрес Палеонтологического института АН СССР, рассказав о своем (и школьных моих приятелей) огромном интересе к миру давно вымерших животных и растений. Очень скоро пришла из Москвы бандероль: «Дорога ветров» — об исследованиях палеонтологов в Монголии, с автографом: «Кружку трех палеонтологов г. Тайги на добрую память от автора». С этого и началась переписка. — Здесь и далее примечания автора.
3 Ефремов Иван Антонович (1908—1972) — крупный палеонтолог, основатель тафономии (одного из важных разделов этой науки), доктор биологических наук, лауреат Сталинской премии (1952, как раз за монографию «Тафономия и геологическая летопись»), писатель-фантаст, член Союза писателей СССР, автор знаменитых романов «Туманность Андромеды» и «Час быка», путевых записок «Дорога ветров». В одном из своих интервью (1969) очень ясно высказался о роли фантастики. «Эту роль я попытался бы сформулировать так: фантастика отражает отказ человечества от утилитарности мышления, возрождая на новом уровне идеи просветительства. Фантастика должна отвечать обязательному требованию: быть умной. Быть умной, а не мотаться в поисках каких-то необыкновенных сюжетных поворотов, беспочвенных выдумок, сугубо формальных ухищрений — в общем, всего того, что поэт метко охарактеризовал “химерами пустого баловства”». Для меня эти слова Ивана Антоновича до сих пор остаются действенными.
4 В Шестаково по совету Ивана Антоновича мы действительно съездили. К сожалению, вода в реке Кия в то лето стояла высокая, зато мы нашли многочисленные следы стоянок людей каменного века.
5 А. К. Рождественский — палеонтолог, кандидат биологических наук, коллега Ефремова.
6 Повесть о людях каменного века, написанная мною в 1957 г. С некоторыми правками я напечатал ее в 1971 г. в журнале «Байкал» (Улан-Удэ), в последующем она не раз включалась в мои сборники, была даже переведена на болгарский язык.
7 Я много в тот год писал для городской газеты «Тайгинский рабочий».
8 Платов Леонид Дмитриевич (1906—1979) — прозаик, фантаст, журналист, член СП СССР. Научно-фантастические романы Платова «Архипелаг исчезающих островов» и «Страна семи трав» многое определили для меня в выборе пути в жизни.
9 Мне очень нравилась научно-фантастическая повесть Гуревича «Подземная непогода» (Гос. изд-во дет. лит., Москва, 1956).
10 Гуревич Георгий Иосифович (1917—1998) — писатель-фантаст, критик и исследователь научной фантастики, популяризатор науки, член СП СССР. Мы дружили с ним многие годы. Он последовательно и уважительно учил меня «организовывать» мозг (по выражению Герберта Уэллса). Надеюсь, это удалось.
11 Эту книжку (два разных издания) Георгий Иосифович дарил мне дважды: в августе 1957 г. и в июле 1976 г., когда мы, наконец, впервые встретились в Москве — на Всесоюзном семинаре по фантастике.
12 В то время уговаривать меня и не надо было: из написанных в школьные годы рассказов в будущем возникли такие повести, как «Мир, в котором я дома» (1974) и «Разворованное чудо» (1975), опубликованные в журнале «Уральский следопыт» (Свердловск) в 1974 и в 1975 годах соответственно.
13 Плавильщиков Н. Н., «Недостающее звено», Гос. изд-во дет. лит., Москва, Ленинград, 1945.
14 «Горшок гвоздики стоял на окне пятого этажа. На перилах балкона третьего этажа дремала голубая персидская кошка. Тинг, выглядывая в окно, столкнул горшок. Падая, горшок задел кошку, а та спросонок прыгнула и упала на мостовую».
15 Плавильщиков Николай Николаевич (1892—1962) — зоолог широкого профиля, популяризатор науки, энтомолог, крупнейший в мире специалист по систематике и фаунистике жуков-усачей (Cerambycidae), доктор биологических наук, профессор, писатель, член СП СССР. Научно-фантастическую его повесть «Недостающее звено» я считал и считаю одним из самых ярких проявлений жанра.
Уверен, Николаю Николаевичу было бы приятно знать, что в мою честь (во многом считаю себя учеником Плавильщикова) названы новые виды джунгарского паука — Gnaphosa prashkevichi Fomichev — и бабочки с индонезийского острова Сулавеси — Tarsozeuzera prashkevitchi Yakovlev.
16 Меньше всего места в нашей переписке Иван Антонович уделял литературе, по крайней мере на мой взгляд. В 1957 г. по завершении Очерской (Пермский край) палеонтологической экспедиции я приехал (вместе с монолитами, отправленными на грузовике) в Москву. По молодости лет все меня восхищало. Вот ведь как бывает: рядом со мной настоящий ученый, можно выведать многие научные тайны, о которых тебе никто другой не расскажет. Я и пытался говорить о чем-то таком, но Иван Антонович, к безмерному моему удивлению, думал о чем-то своем. Так, он вдруг совершенно неожиданно спросил, прочел ли я «Анну Каренину» и вообще что там случилось в этой семье. Я обрадовался, ведь в школе мы это проходили. Закончилось все в общем нормально, напомнил я забывчивому ученому: Анна Аркадьевна бросилась под паровоз, старенький Каренин занялся вопросами образования, флигель-адъютант куда-то слинял. Иван Антонович даже остановился, и по его глазам я вдруг почувствовал, что сказал явно не то что-то. «Вернешься домой, — сказал Ефремов, — перечитай книгу и напиши мне».
И я вернулся в Тайгу. И принес книгу из городской библиотеки. Толстая книга, я бы сказал — слишком, но я ее внимательно перечитал. И впервые, в процессе этого медленного, как бы даже навязанного мне чтения, каким-то неясным образом стало доходить до меня, что Лев Николаевич роман свой написал, кажется, не ради несчастной Анны Аркадьевны. Но чего, чего ради? В ужасном, каком-то лихорадочном ожидании я дошел наконец до последней, восьмой, части, на которую прежде не обращал внимания. «Уже стемнело, — вчитывался я, — и на юге, куда он (Левин) смотрел, не было туч. Тучи стояли с противной стороны. Оттуда вспыхивала молния и слышался дальний гром. Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его Млечный Путь с его разветвлением. При каждой вспышке молнии не только Млечный Путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния, опять, будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех же местах». Это вспыхивающее и потухающее небо поразило меня. «Ну, что же смущает меня?» — думал Левин (а с ним — я). «Мне лично, моему сердцу открыто несомненное знание, непостижимое разумом, а я упорно хочу разумом и словами выразить его».
Знание, непостижимое разумом… Эти слова будто раздавили меня… А то, что Левин никак не может примириться с женой, хотя очень хочет этого, стремится к этому, совсем меня расстроило. Левин шел по аллее и думал: «Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей…» Вот оно… Вот оно… Я уловил мысль… Вечность и непонимание… «…Но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!»
Сложно, не просто было сказано. Но я упорно вчитывался, упорно пробивался к сути. До этого литературой я считал все, что лежало передо мной, все, что походило на книгу (особенно толстую). Сказки, песенники, фантастические романы, даже стихи. А теперь вдруг до меня дошло, что не красивые мощные лошади на ипподроме, не энергичные флигель-адъютанты, не блестящая светская жизнь привлекают к себе внимание настоящего писателя, а то, что происходит в душе человека, каждого человека, хотя бы и скучного (как, скажем, Каренин). Я читал и — впервые — сравнивал прочитанное с тем, что окружало меня: деревянные дома, палисады, низкая луна над улицей Телеграфной, вечная лужа на площади, уже зарастающая зеленой ряской, споры соседей, паровозный дым, запах угля и дыма, купающиеся в пыли куры. Потрясенный тем, что до меня дошло, я написал об этом Ивану Антоновичу, и он ответил. Так что впервые истинный смысл литературы, ее внутренний смысл, нашу вписанность в любой мировой сюжет (события) мне открыли не писатели и поэты, с которыми я общался, а крупный, известный своими открытиями ученый. Правда, он сам был писателем.
17 «Мои товарищи». Опубликовано в журнале «Смена», 1962, № 18.
18 С 1959 г. по нынешнее время я живу (с вычетом семи лет, проведенных на Сахалине) в новосибирском Академгородке. Светлый мир светлых умов — иного определения у меня нет. Геолог Г. Л. Поспелов читал нам, поэтам первого созданного нами в Академгородке литобъединения, свои стихи («Разве итог у юности — старость, разве итог у старости — смерть?»), цитировал Илью Сельвинского, Велимира Хлебникова, Владимира Луговского. Химик В. М. Шульман восхищался Андреем Белым (и прозой его), Николаем Гумилевым, Анной Ахматовой, Владиславом Ходасевичем. Всегда под рукой была знаменитая антология И. С. Ежова и Е. И. Шамурина «Русская поэзия XX века» («Новая Москва», 1925). Но этого нам было мало. Мы решили издавать свой собственный журнал, даже пригласили к участию в этом деле Анну Андреевну Ахматову. (Ох, не обратил я, совсем не обратил внимания на слова, подчеркнутые многоопытным Долматовским: «не включайте в журнал отдел мало известных сегодня поэтов».) Как и следовало ожидать, инициатива наша (практически нереальная) была жестко пресечена: партийные работники и сотрудники КГБ в те годы вполне справлялись со своими обязанностями. Подробности можно прочесть в книге Л. К. Чуковской «Записки об Анне Ахматовой» (любое издание) и в очень интересной работе новосибирского историка А. Г. Борзенкова «Молодежь и политика: фотографии, факсимиле, плакаты и рисунки по истории студенческой политизированной самодеятельности на востоке России (1961—1991 гг.)» (Новосибирск, 2003).
19 В издательстве «Советский писатель» (Москва) планировалось в серии «Библиотека поэта» избранное О. Э. Мандельштама. Издание это растянулось на много лет, и книга вышла только в 1973 г.
20 Долматовский Евгений Аронович (1915—1994) — поэт, прозаик, публицист, автор многих известных советских песен, член СП СССР, лауреат Сталинской премии. Прошел всю войну, попадал в окружение. Кавалер многих орденов и медалей. Вся страна пела его «Песню о Днепре», «Сормовскую лирическую», «Венок Дуная», «Любимый город», «Дорогу на Берлин», «Все стало вокруг голубым и зеленым» и многое другое. С подачи Евгения Ароновича в 1962 г. в журнале «Смена» появились первые мои стихи.
21 Нашел. Прочел. Не вооружила.
22 Все лето 1968 г. я находился на полевых работах на севере Сахалина. Вернувшись осенью в Южно-Сахалинск, с удивлением узнал от редактора А. Кириченко о том, что книжка моих стихов остановлена цензурой. «Ты сам поговори с цензором», — посоветовал мне Кириченко. Он был неопытным редактором, пришел в издательство с флота; иметь дело с цензорами в СССР имели право только редакторы, но никак не авторы. Все же я нашел нужный кабинет, цензором оказалась женщина привлекательная и воспитанная. «Давно не читала ничего такого свежего». Словечко «свежего» резнуло мне слух, но я обрадовался: если так, то мы, наверное, тут же решим проблему! Но претензии касались идеологической стороны, в частности содержания стихотворения «Путь на Бургас». «Где Кормчая книга? Куда нам направить стопы?» — процитировала цензор. И пояснила: «Программа построения социализма, товарищ Прашкевич, нами уже выработана». И непонимающе усмехнулась: «Болгары бегут. Их преследует Святослав». Это в нашей-то братской стране? «Сквозь выжженный Пловдив дружины идут на Бургас. Хватайте овец! Выжигайте поля Сухиндола!» Разве мог наш (мне послышалось: советский) князь Святослав вести себя подобным образом в мирной солнечной (мне послышалось — братской) стране?» Все мои попытки доказать историческую правоту стихотворения (даже с помощью работ знаменитого историка академика Н. С. Державина) привели только к тому, что симпатичная цензор сухо подвела итог. «В каком году издана работа академика Державина, товарищ Прашкевич? В одна тысяча девятьсот сорок седьмом? Ну вот. Все правильно. В девятьсот шестьдесят восьмом году наш (советский) князь Святослав мог делать в мирной солнечной (братской) стране Болгарии все, что ему могло заблагорассудиться. — Цензор выдержала обдуманную строгую паузу. — Но в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году мы ему этого не позволим!» И моя первая в жизни книга ушла под нож.
23 Я довел книгу стихов Ким Цын Сона до печати. Она вышла в свет, до сих пор издается и переиздается.
24 Ким Цын Сон (1918—1973) — советский корейский поэт и драматург. Как любой восточный, азиатский поэт — лирик. Разумеется, он писал и то, что было как бы нормой определенного времени: «И по веленью сталинской руки восходит солнце из-за небосклона». Мы с ним дружили. Практически в один год попали под удар. Уволенный с поста заместителя главного редактора корейской газеты (резко выступил против решения первого секретаря Сахалинского обкома партии П. А. Леонова закрыть единственную на весь остров Сахалин корейскую школу), вынужден был (член Союза писателей СССР) устроиться завхозом в столовую.
25 Предложили: завхозом в школу. Так поэт и умер — завхозом. Утешение одно: другие умирали и лауреатами, а кто их помнит? Через много лет, в девяностые годы (уже в Новосибирске), я получил из Москвы такое письмо: «26 сентября. Здравствуйте, уважаемый Геннадий Мартович! Пишет Вам Зоя Иннокентьевна. Если забыли это имя, то Вам стоит вспомнить корейского поэта Ким Цын Сона. Я его жена. Дело в том, что я получила письмо из Южно-Сахалинска, там живет мой сын со своей семьей — в квартире, где Вы не раз бывали. Вышел сборник Дальневосточного книжного издательства, Сахалинское отделение (1989 год). В этом сборнике помещены стихи Ким Цын Сона, Ваш перевод с корейского языка из сборника “Пылающие листья”. Я пишу Вам потому, что там ошибка: год его смерти указан — 1982, а он умер 18 июня 1973 г. С первого марта 1969 г. он был (без причины) отстранен от занимаемой должности зам. редактора корейской газеты. Причиной послужил выход статьи в газете “По ленинскому пути”. В основу этой статьи положена статья корреспондента ТАСС Кулаковского за 6 июля 1968 г. Номер с этой статьей был подписан редактором Хан И. А. Причин его (Ким Цын Сона. — Г. П.) болезни много. Гипертония плюс треволнения. Все мы живем работой, в ней находим и радость, и боль, несправедливость, равнодушие, зависть. Все это сделало (Ким Цын Сона. — Г. П.) калекой в 50 лет — не нужным никому, коме родных. Ему назначили пенсию 49 руб., хотя он потерял все. Таким образом, его сейчас нет среди живых.
Уважаемый Геннадий Мартович, если что интересует Вас о нем, то я бы хотела встретиться с Вами, чтобы рассказать обо всем случившемся с ним, как издевались над ним П. А. Леонов (первый секретарь сахалинского обкома партии), Хан и другие…
Такое письмо впервые я пишу только Вам. Я проживаю одна, часто приезжает ко мне дочь. От меня привет Вашей семье. Желаю хороших успехов в Вашей творческой работе. С уважением — Зоя Иннокентьевна».
26 Рецензия на мою книгу стихов. К сожалению, помочь ей ничто уже не могло.
27 Лившиц Семен Ефимович (1924—2010) — поэт, публицист, член СП СССР. Более четверти века работал в Магадане. Приложил много сил к тому, чтобы спасти в 1968 году мою первую поэтическую книгу («Звездопад», Южно-Сахалинск, 1968), запрещенную цензурой. К сожалению, попытки помочь никому не удались, зато я обрел друзей на всю жизнь, в том числе Семена Ефимовича.
28 Я пришел. В издательстве находилась рукопись моей повести «Такое долгое возвращение», останавливать которую у цензуры причин не было. Таким образом, именно эта книжка (о ней я стараюсь не вспоминать) стала моей первой (вместо книги стихов).
29 Максимов Николай Иванович (1911—1993) — прозаик, публицист, член СП СССР. Жил и работал на Чукотке, в Порт-Артуре, Хабаровске, Южно-Сахалинске. В конце 60-х возглавлял Сахалинское отделение Дальневосточного книжного издательства. Заслуженный работник культуры РСФСР.
30 Савицкий Дмитрий Петрович (1944—2019) — прозаик и поэт. Мы подружились с ним в 1967 г. в Москве, куда я не раз прилетал с Сахалина, активно переписывались. Судьбу свою Дима предсказал сразу: или уеду, или сяду. В декабре 1978 г., находясь в поездке во Франции, в Париже, отправил свой загранпаспорт по почте в Кремль, на имя Л. И. Брежнева, с 1988 г. Д. П. Савицкий — гражданин Франции. Я писал о Диме в повести-эссе «Черные альпинисты, или Путешествие Михаила Тропинина на Курильские острова», публиковавшейся только в журнале «Проза Сибири» (Новосибирск, 1994, нулевой номер).
31 Имеется в виду Литературный институт им. А. М. Горького, в котором Дима тогда учился.
32 «Такое долгое возвращение» (Южно-Сахалинск, 1969).
33 К сожалению, мы уже никогда больше не встречались, а в 2019 году писатель и поэт Дмитрий Савицкий ушел из жизни — в Париже.
34 Корнилова читала рукопись. Впервые «Столярный цех» был опубликован в моей книге «Люди Огненного Кольца» (Магадан, 1977).
35 Сергей Иванович Ларин — муж Гали Корниловой. Литературный критик и переводчик. За свои переводы с польского был удостоен звания заслуженного работника культуры ПНР.
36 Повесть «Двое на острове» тоже вошла в состав моей магаданской книги.
37 Корнилова Галина Петровна (род. 1928) — прозаик, публицист, член СП СССР. В шестидесятые годы прошлого века работала в редакции журнала «Знамя» (пыталась — безуспешно, к сожалению, — напечатать там «Поэму без героя» Анны Ахматовой). Поддержка Корниловой много для меня значила. Да, ей не удалось напечатать «Столярный цех» в своем журнале, но она поддержала мою уверенность в правильности пути.
38 В сентябре 1972 г. состоялась большая поездка по Оби. Возглавлял московских, вологодских, томских и новосибирских писателей московский поэт Лев Иванович Ошанин, но душой компании, конечно, был Виктор Петрович Астафьев.
39 Отрывок из «Оды» Астафьева предполагалось дать в литературно-публицистическом сборнике для юношества «Собеседник», который мы в Зап.-Сиб. кн. изд-ве готовили с Л. В. Белявской.
40 Евгений Александрович Городецкий (1934—2005) — прозаик, работал в Зап.-Сиб. кн. изд-ве. Мне очень нравилась его повесть «Лето и часть сентября» — редкий случай, когда повесть действительно начиналась прямо с названия.
41 Николай Николаевич Яновский (1914—1990) — литературовед, литературный критик, историк литературы. В 1969 г. — составитель и главный редактор известного издания «Литературное наследство Сибири» (вышло 8 томов), в 1979—1990 гг. входил в редакционную коллегию книжной серии «Литературные памятники Сибири» (Вост.-Сиб. кн. изд-во, Иркутск).
42 Астафьев Виктор Петрович (1924—2001) — прозаик, эссеист и драматург, сценарист, член СП СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат двух Государственных премий СССР, Государственной премии РСФСР им. М. Горького, двух Государственных премий РФ, участник Великой Отечественной войны. Перегрузка всеми этими почетными регалиями не сделала его литературным чинушей, общение с Виктором Петровичем никогда не бывало скучным.
43 «Ошибка создателя» — сборник фантастических рассказов и повестей Виктора Колупаева, Давида Константиновского, Геннадия Прашкевича (Новосибирск, 1975).
44 Рецензент Госкомиздата РСФСР незадолго до этого подверг уничтожающей критике книгу моих фантастических повестей, предложенных Зап.-Сиб. кн. изд-ву.
45 Писатель-фантаст Александр Петрович Казанцев имел большой вес в официальных кругах. Кстати, к моим вещам он отнесся с интересом и пониманием.
46 Сергей Александрович Абрамов — писатель-фантаст, журналист и общественный деятель.
47 Евгений Львович Войскунский — писатель, впоследствии мой добрый, надежный друг.
48 Для очередного сборника «Собеседник», выходившего в Новосибирске.
49 Виталий Иванович Бугров (1938—1994) — критик, библиограф, историк фантастики, работал в редакции журнала «Уральский следопыт». Библиографические работы Бугрова «Советская фантастика: книги 1917—1975 годов» и «Погребенные в периодике (1945—1976)» были опубликованы в сборнике «Собеседник». Бугров, несомненно, был душой самой главной отечественной премии по фантастике — «Аэлита». При жизни Виталия Ивановича ее вручали: Аркадию и Борису Стругацким, а также Александру Казанцеву (1981, всем троим — сразу), Зиновию Юрьеву (1982), Владиславу Крапивину (1983), Сергею Снегову (1984), Сергею Павлову (1985), Ольге Ларионовой (1987), Виктору Колупаеву (1988), Северу Гансовскому (1989), Олегу Корабельникову (1990), Владимиру Михайлову (1991), Сергею Другалю (1992), Василию Звягинцеву (1993), Геннадию Прашкевичу (1994). Я последним получил этот приз из рук Виталия Ивановича. На моем портрете, помещенном в магаданской книге «Люди Огненного кольца», можно рассмотреть локоть слева (фотография была неудачно обрезана) — это локоть одного из самых близких, самых добрых моих друзей — Виталия Ивановича Бугрова.
50 «Разворованное чудо» (Новосибирск, 1978). Выход книги был непрост: многократное рецензирование, непонимание. Даже замечательный сибирский фантаст Михаил Петрович Михеев, очень дружески ко мне относившийся, решил, что сведения об Иностранном легионе в повести излишни. Впрочем, Михеева я смог убедить, он был человек опытный, пуганый. В тридцатые годы работал монтером в электроцехе в городе Бийске, пописывал (по его собственному выражению) стишки. «В фабкоме встретились шофер и комсомолка». А однажды на свадьбу друга написал настоящую песню: «Есть по Чуйскому тракту дорога». Ее запели. Имени автора сейчас никто не знает, но песню поют. А тогда, в тридцатые годы, бийская городская газета напечатала статью о плохом состоянии алтайских дорог, о частых авариях, о плохой дисциплине среди шоферов. Да и какой может быть дисциплина у шоферов, спрашивала газета, если они поют подобные песни? Утром на работе крикнули: «Михеев, в особый отдел!» Михаил Петрович шел, и ноги у него дрожали. Из особого отдела можно было загреметь куда угодно, хоть в Магадан. Вошел, снял кепку. Особист в форме долго смотрел на его оттопыренные уши и молчал. Ну и Михаил Петрович молчал. Он же видел: перед особистом лежит тетрадный листок с текстом его песни. «Твоя работа, Михеев?» — «Моя». Ждал чего угодно, даже самого плохого, а особист вдруг с силой хлопнул ладонью по столу: «Да ты у нас, оказывается, поэт! Мы учиться тебя отправим!» Вот и такое случалось. Удивительно чистым человеком был Михаил Петрович. Трогательные старые часики на руке, кепка, каких уже почти не носили, ездил на старенькой советской «Победе». И кредо соответствующее. «Хочу, чтобы моего главного героя было за что любить. Мое призвание — электрик, я очень этим горжусь, но самое нужное дело — литература».
51 Брандис Е., Дмитревский В. «Взято из действительности: заметки о научной фантастике». — «Правда», 1978, 3 сентября.
52 Это мне советовал и Аркадий Натанович Стругацкий. Я, наконец, прислушался. В 1983 г. фантастическая повесть «Великий краббен», написанная на материале моих курильских экспедиций, вышла в свет тиражом в 30 000 экземпляров, и тут же весь тираж ушел под нож цензуры. Впрочем, книжный магазин «Военторг» успел продать несколько сотен книг, до сих пор встречаю это (первое) издание у любителей фантастики. А криминал состоял в том, что главного героя повести, обаятельного и неунывающего, — бывшего алкоголика, бывшего бытового пьяницу, бывшего боцмана с балкера «Азия», бывшего матроса портового буксира «Жук», бывшего кладовщика магазина № 23, того, что в селе Бубенчиково, бывшего плотника «Горремстроя» (Южно-Сахалинск), бывшего конюха леспромхоза «Анива», бывшего ночного вахтера крупного научно-исследовательского института, наконец, бывшего интеллигента — в третьем колене, как уточнял сам герой, — звали Серп Иванович Сказкин. В кальдере Львиная Пасть (остров Итуруп) он первый наткнулся на явившегося из океанских глубин плезиозавра. Дикая доисторическая тварь активно гоняла Сказкина по узкой кромке каменистого берега. «Кто сказал, что Серп не молод?» Подобные шутки, как и само имя героя, были сочтены рецензентами Госкомиздата РСФСР непозволительным надругательством над священной символикой страны. Выгоняя из дому неверную жену, богодул Сказкин рубил китайские пуховики бельгийским топориком, крушил тайваньским ломиком чешскую мебель, возглашая: «Свободу узникам Гименея!» Это тоже не пошло в жилу. «В наши дни, когда в Египте, Уругвае, Чили, в Южной Корее томятся в мрачных застенках борцы за мир, истинные коммунисты, чистые люди, положившие жизнь за свободу угнетенных всего мира, чего и кому требует Г. Прашкевич?» Повесть, кстати, кончалась вполне пророческими словами: «Что касается профессора Иосинори Имаидзуми, профессор пока молчит. Но и тут я настроен оптимистично: почта будет». После чего следовали заключительные слова: «Лишь бы в это дело не вмешалась политика». Но именно политика и вмешалась.
53 В. А. Прокофьев — прозаик, литературный критик, член СП СССР, рецензент издательства «Молодая гвардия». В конце семидесятых в этом издательстве именно он решал судьбу моей повести «Каникулы 1971 года».
54 Владимир Маркович Санин (1928—1989) — прозаик, сценарист, драматург, полярник, путешественник. В 1987 г. рецензировал мою повесть «Война за погоду» (первое издание: Новосибирск, 1988).
55 В книгу «Люди Огненного кольца» (Магадан, 1977) вошли повести: «Столярный цех», «Ильев. Его возвращение», «Двое», «Люди Огненного кольца», «Мирис» и «Каникулы 1971 года».
56 Катаев Валентин Петрович (1897—1986) — прозаик, поэт, драматург, член СП СССР. Лауреат Сталинской премии (за повесть «Сын полка»), Герой Социалистического Труда. Основатель (1955) и главный редактор (до 1961 года) чрезвычайно популярного журнала «Юность». Оценку Катаевым моей прозы я очень ценю.
57 К письму была приложена рекомендация: «Книгу Геннадия Прашкевича “Люди Огненного кольца” я прочитал залпом. Книга эта — необычна, ибо при всей ее разности со страниц встает сам автор — нельзя его не понять и не почувствовать. Автор этот влюблен в жизнь, которая прекрасна — во всей ее многосложности и противоречивости. Автор этот — романтик, который ведет многотрудный поиск прекрасного; он умеет находить прекрасное и в столярном цеху, где пахнет стружкой и клеем, и где каждый человек — человек, то есть характер, и на Курильских островах, в людях “Огненного кольца”, — однако и там, в краю романтики, Прашкевич не ищет легкого, поверхностного, он копает вглубь, и копает отменно. Прашкевич раскован в своей прозе; эпитеты его порой дерзки, и это прямо-таки замечательно. Нашему учителю Горькому много досталось за “море смеялось”. Критики Горького забыты — Алексей же Максимович вечен. Можно соглашаться или не соглашаться с “дерзостями” Прашкевича, однако же нельзя не признать, что рождены они талантливостью его литературного дара, его добротою и ответственностью за наше молодое поколение, которое постоянно корректируется в наш стремительный век. Герои Прашкевича — рабочие люди. И замечательно, что он так пристально любит их, гордится ими, так открыто за них радуется.
Есть у Прашкевича и иные герои: недобитые гитлеровцы, шваль Иностранного легиона — бандитские наемники империалистов. И здесь Прашкевич на высоте: он не мажет их черным, он не делает их глупцами, он пишет врага, которого надо уничтожить, а когда враг силен, тогда шапкозакидательство преступно. Разносторонность таланта Прашкевича очевидна. А талантливому литератору следует быть в рядах Союза Писателей, чтобы работать еще активнее.
От всего сердца рекомендую Геннадия Прашкевича в члены СП СССР. Юлиан Семенов».
58 Рецензент Госкомиздата РСФСР.
59 Семенов Юлиан Семенович (1931—1993) — журналист, публицист, кинодраматург, прозаик и поэт, член СП СССР, основатель журнала «Детектив и политика» и газеты «Совершенно секретно». Лауреат Государственной премии РСФСР, заслуженный деятель искусств РСФСР. В тяжелое для меня время (в 1983 году цензурой была запрещена моя повесть «Великий краббен») активно и дружески помогал мне.
60 Хабаровский журнал «Дальний восток», 1977, № 4. В этом номере была напечатана повесть «Двое на острове».
61 Юрьев Зиновий Юрьевич (1925—2020) — писатель-фантаст, сценарист, сатирик, член СП СССР. Лауреат премии «Аэлита» (1982).
62 В почтовом отделении новосибирского Академгородка телеграмма вызвала переполох: «Вы правда снежного человека видели?»
Поделиться книгой: