Помоги проекту - поделись книгой:
Дом № 5. Фото авторов, 2021 г.
Первым владельцем участка на левом берегу Фонтанки за Невской перспективой возле Троицкого подворья в 1730-е гг. стал гофинтендант императрицы Анны Иоанновны Антон Кормедон. Авантюрист, бывший парикмахер, поставлен Минихом на эту должность, а позже возглавил и Канцелярию от строений. Именно он построил на этом участке двухэтажный деревянный дом на каменном фундаменте с цокольным этажом. Однако вскоре усадьба Кормедона, «взятая в казну по начету», т. е. попросту отобранная за долги, «выпрошена» Густавом Бироном, братом всесильного тогда временщика герцога Эрнеста Иоганна Бирона. После смерти Анны Иоанновны в 1740 г. и дворцового переворота братьев арестовали, усадьбу конфисковали, а уже через год, в результате очередного переворота, на российский престол взошла Елизавета Петровна. Она одарила многих своих сторонников, а эту усадьбу пожаловала своему духовнику Федору Яковлевичу Дубянскому[185].
В известной книге М. Пыляева «Старый Петербург» о Федоре Яковлевиче Дубянском сказано, что он священник «украинской вотчины цесаревны Елизаветы, села Понорницы. Черниговской губернии, Новгород-Северского уезда, некогда отобранного у Шафирова» и был «при дворце в большой силе; придворные считали его недалеким простачком, которого никто не боялся, но на самом деле это был ловкий и умный царедворец; по его представлениям совершались все перемены в составе духовенства, а также объявлялись разные распоряжения по церковному ведомству. По преданию, Дубянский жил очень открыто на своей даче; в записках современника встречаются следующие заметки: «Бывали у отца духовного Дубянского… бокалов по десяти венгерского выпивали…»Дача, о которой говорит М. Пыляев, это и есть бывшая усадьба Бирона[186].
«Федор Яковлевич Дубянский, — говорится в „Русском биографическом словаре“ Половцова, — отличался редкой для своего времени ученостью среди белого духовенства… был очень близок императрице Елизавете Петровне, имел значение при дворе Екатерины II»[187].
Указом императрицы Елизаветы Петровны в 1761 г. протоиерей Федор Дубянский возведен в потомственное дворянство. Сыновья его служили в гвардии. Яков Федорович был майором и к тому же Великим магистром масонской ложи «Астерия». Его дети не оставили потомства. Два других сына протоиерея — Михаил и Захар — принимали активное участие в перевороте 1762 г., в результате которого на российский престол взошла Екатерина II. Активный участник июньских событий 1762 г., Захар Федорович умер через три года холостым в чине капитан-поручика лейб-гвардии Преображенского полка.
Михаил Федорович, старший сын протоиерея, стал при Екатерине II унтер-шталмейстером и егермейстером Двора. Сын же егермейстера, Федор Михайлович Дубянский, был популярным композитором, автором известных песен, среди них — романс «Стонет сизый голубочек» на стихи И.И. Дмитриева. Сестра Федора Михайловича, фрейлина императрицы Екатерины II Варвара Михайловна Дубянская, вышла замуж еще при жизни старшего брата. 17 февраля 1790 г. в большой придворной церкви Зимнего дворца, в присутствии цесаревича Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны, состоялось ее бракосочетание с представителем старинного и знатного рода камергером Василием Николаевичем Зиновьевым. Через 53 года вся усадьба на Фонтанке, 46, перейдет по наследству от Александра Михайловича, последнего и бездетного брата Варвары Михайловны, к ее сыну Николаю Зиновьеву[188]. В «Атласе тринадцати частей…» владельцем двух участков на набережной Фонтанки значится генерал-майор Н.В. Зиновьев[189].
Николай Васильевич Зиновьев не оставил потомства и по завещанию в 1882 г. передал дом своему племяннику, хранителю семейного архива Зиновьевых, Степану Степановичу, который опубликовал ценнейшие документы прошедшей эпохи[190].
Но дом принадлежал ему недолго. В «Табели домов города Санкт-Петербурга…» за 1889 г. он уже числится за Кабинетом Е.И.В[191]. Из адресной книги «Весь Петербург» за 1894 г. нам удалось установить имена тех, кто в это время проживал здесь в старом деревянном доме.
Их совсем немного. Это чиновники, контролеры Министерства Императорского двора — статский советник Н.А. Андриевский и титулярный советник М.П. Оберемченко[192], преподаватель Александровского Лицея К.И. Пестич[193], штабс-капитан П.А. Ерехович и В.И. Колосов, мастер чугунного литья[194].
В июле 1895 г. к барону В.Б. Фредериксу, министру Императорского двора, обращается герцог Г.Г. Мекленбург-Стрелицкий с официальным письмом о своем желании купить дом на Фонтанке, 46[195].
Герцог Георгий Георгиевич Мекленбург-Стрелицкий — внук великого князя Михаила Павловича и знаменитой Елены Павловны. Он родился и вырос в Михайловском дворце. В завещании его матери написано: «Советую детям, чтобы средняя часть Михайловского дворца была отдана с разрешения императора под помещения какого-либо полезного для науки и искусства учреждения, например. Национального музея»[196]. При Николае II дворец выкупили у наследников для устройства в нем Музея Александра III. Мекленбург-Стрелицкие должны были подобрать себе подходящее здание. Им и оказался этот старинный особняк на Фонтанке, в то время уже принадлежавший Министерству Императорского двора.
Этому предшествовала романтическая история женитьбы Г.Г. Мекленбург-Стрелицкого на фрейлине матери, Наталье Федоровне Ванлярской, — событие, которое определило судьбу интересующего нас дома вплоть до сегодняшнего дня. Этот брак, по понятиям того времени, был мезальянсом, и великая княгиня Екатерина Михайловна, женщина властная и консервативная, категорически воспротивилась ему. Она отстранила девушку от фрейлинской службы, и та поселилась с отцом в доме № 20 по Фурштатской[197].
Кроме согласия матери (отец к тому времени умер), Георгий должен был получить и согласие великого герцога Мекленбург-Стрелицкого, т. к. являлся одним из наследников на его престол. К нему-то он и направился с твердым намерением ради достижения своей цели отказаться от престолонаследия.
В середине января 1890 г. из Германии было получено официальное свидетельство, что владетельный герцог Мекленбург-Стрелицкий Фридрих-Вильгельм разрешает брак герцога Георгия с Ванлярской Натальей Федоровной и предоставляет ей титул графини. Великая княгиня Екатерина Михайловна, понимая, что изменить уже ничего не сможет, уступает и передает ей полученное от матери имение Карловка Полтавской губернии. Так Н.Ф. Ванлярская становится графиней Карловой…[198] О жизни новых владельцев особняка на набережной Фонтанки, 46, об осуществленной ими перестройке здания, о проходивших в Доме Карловой музыкальных вечерах, о созданном герцогом Мекленбург-Стрелицким знаменитом Мекленбургском квартете и о его богатейшей библиотеке любознательный читатель сможет узнать из перечисленных книг.
Наша же задача — рассказать о дальнейшей судьбе дома на Троицкой улице при новом владельце. Как отмечает автор книги «Дом Карловой», вместе с музыкальной герцог развернул на своем участке бурную хозяйственную деятельность. Во дворе особняка появились дровяные сараи, ледник, конюшня. Позже Георгий Георгиевич приобретает автомобиль, для чего устраивает гараж, имелась прачечная. В 1896 г. Георгий Георгиевич торжественно закладывает доходный дом на Троицкой улице, о котором мы ведем наш рассказ. В день закладки он заказывает молебен, дарит всем рабочим по красной рубахе и чарке водки, как положено при начале нового дела, и в два строительных сезона возводят дом под крышу. Он отличался всеми техническими нововведениями: электричеством, телефонизацией, подъемной машиной. Квартиры, сдававшиеся внаем, отличались удобством и роскошью — для богатых жильцов, среди которых были военные, юристы, министерские служащие, а также чистотой и ухоженностью — для мещан. За порядком в доме и на лестницах следили два швейцара с оплатой 55 рублей в месяц и 5 дворников — с 50 рублями[199].
Следует отметить, что управляющим доходным домом герцог назначил его архитектора, инженер-подполковника В.П. Стаценко. Вадим Платонович, помимо строительной практики, преподавал в Николаевской Инженерной академии, состоял в Обществах Белого Креста и охраны народных заповедников[200].
В адресной книге «Весь Петербург» за 1899 г. содержится информация о первых жильцах нового дома. Среди них выделим купца 1-й гильдии, директора правления Товарищества Кяхтинской чаеторговли под фирмой «Изинь-Лунь» Альберта Александровича Хомзе и видного военного деятеля — полковника 2-й гвардейской пехотной дивизии Ричарда Трояновича фон Мевиса[201]. Он родился 3 марта 1839 г., образование получил в Орловском кадетском корпусе, который окончил в 1855 г. и в Константиновском училище в 1857 г. Офицерскую службу начал в лейб-гвардии Павловском полку. Ричард Троянович — участник двух войн: польской кампании в 1863–1864 гг., где его контузило, и русско-турецкой в 1877–1878 гг., в которой он был ранен и контужен. О мужестве и храбрости боевого офицера свидетельствует награда — Золотое оружие (награжден им в 1879 г.); и об его высоких организаторских качествах военачальника говорит быстрое продвижение по служебной лестнице. В 1874 г. — капитан гвардии, 1874 г. — полковник, с 1874 г. — генерал-майор, с 1894 г. — генерал-лейтенант. С 1878 по 1884 г. Ричард Троянович командир лейб-гвардии 2-го Стрелкового батальона, с 1884 по 1893 г. командовал лейб-гвардии Павловским полком, где начинал военную службу; в 1894 г. назначен на короткое время командующим 2-й бригады 2-й гвардейской пехотной дивизии, а в 1894 г. — начальником 23-й пехотной дивизии. Пиком его военной карьеры стало назначение командиром 20-го армейского корпуса. В доходном доме герцога Мекленбург-Стрелицкого Д.Т. фон Мевис поселился после отставки за два года до смерти. Умер в 1901 г.
Еще более блестящую карьеру сделал его брат Михаил Троянович — генерал от инфантерии. Другой их брат, Адам Троянович, закончил военную карьеру в звании подполковника у Ричарда Трояновича было четверо детей, в том числе Владимир, продолживший военную династию фон Мевисов. В доме № 5 на рубеже веков проживало немало и других военных, чиновников, банковских служащих.
Помимо названных жильцов дома, отметим также Софью Александровну Зиновьеву, свояченицу одного из первых владельцев этого участка на Троицкой улице и Бруно Карловича Гейне, известного музыканта, члена Санкт-Петербургского общества камерной музыки[202]. О высоком престиже дома, возведенного герцогом Мекленбург-Стрелицком свидетельствует тот факт, что часть помещений в нем арендовал генеральный консул Северо-Американскими Соединенными штатами Вильям Голловей[203].
Продолжая рассказ о судьбе дома и его обитателей в предреволюционные года, посвятим краткий очерк, самому известному из них, генерал-лейтенанту, профессору Николаевской Инженерной академии А.Н. Маслову[204].
В адресных книгах «Весь Ленинград» за 1925 и 1926 гг. один из жильцов дома № 5 по Троицкой улице назван писатель Алексей Николаевич Бежецкий. Это имя сейчас известно лишь узкому кругу специалистов. Может быть, поэтому в энциклопедическом словаре «Генералитет Российской империи» С.В. Волкова в маленький статье о генерале А.Н. Маслове даже не упомянут тот факт, что его литературный псевдоним — Бежецкий. Помимо его военно-исторических трудов, у писателя Бежецкого осталось богатое литературное наследие[205]. Наиболее полно его биография изложена в биографическом словаре «Русские писатели 1800–1917»[206].
Алексей Николаевич Маслов родился в Варшаве 7(19) сентября 1852 г. Родом из дворян Тверской губернии. Его отец — командир пехотного полка, мать скончалась в 1856 г., когда мальчику было всего 4 года. В 1862 г., в возрасте десяти лет, его отдали в 1-й Кадетский корпус, а затем он перешел во 2-ю Петербургскую военную гимназию, которую окончил в 1868 г. Далее продолжил военное образование в Николаевском инженерном училище (1868–1871 гг.). В училище шестнадцатилетний курсант увлекся Д.И. Писаревым и Н.Г. Чернышевским, издавал рукописный юмористический журнал. Службу А.Н. Маслов начал в чине подпоручика в 1-м Кавказском саперном батальоне. Во время 2-го Хивинского похода (1873 г.) он познакомился с генералом М.Д. Скобелевым. Тяга к учебе привела его в 1874 г. в Николаевскую Инженерную академию. Но в 1876 г. его откомандировали к своему батальону, участвовал в Русско-турецкой войне (1877–1878 гг.), в боях под Карсом и Эрзерумом. В 1879 г. окончил Академию и продолжил службу в Одесском военном округе, затем в Петербургском крепостном управлении. За проявленную храбрость и мужество в Ахалтекинской экспедиции награжден золотым оружием. Позже А.Н. Маслов расскажет о ней в своей книге «Завоевание Ахал-Теке. Очерки последней экспедиции Скобелева (1880–1881)». Эта книга издавалась дважды в 1882 и 1887 гг. Десть лет Алексей Николаевич преподавал в Николаевской Инженерной академии, сначала как репетитор, а с 1887 г. как преподаватель фортификации (его перу принадлежит изданная в Санкт-Петербурге 1900 г. «История крепостной войны»). Как военный инженер он активно сотрудничал с «Инженерным журналом». Его военная карьера также сложилась успешно: с 1901 г. — генерал-майор, с 1908 г. — генерал-лейтенант. В начале Первой мировой войны А.Н. Маслов откомандирован в распоряжение военного министра, а в мае 1917 г. вернулся в Академию. В отставку вышел в июле того же года в чине инженер-генерала. Писатель И.И. Ясинский, хорошо знавший А.Н. Маслова, в книге «Роман моей жизни» писал о нем: «…офицер необыкновенного рода и грациозной тончавости».
Литературная деятельность А.Н. Маслова (Бежецкого) продолжалась более полувека. Его литературный дебют состоялся в 1874 г. в «Тифлисском вестнике», где были опубликованы несколько его юмористических заметок. С конца 1876 г. Бежецкий — военный корреспондент журнала «Пчела», а с 1877 г. — газеты «Новое время», на страницах которой он выступает и как беллетрист. В 1884 г. выпускает сборник «Путевые наброски. В стране мантильи и кастаньет». Как позднее в газете «Россия» театральный критик А.В. Амфитеатров отметил: «…изящная скромность и простота повествования, наблюдательность и юмор сделали из А.Н. Бежецкого превосходного туриста „описателя“». Особую известность писателю приносит цикл военных рассказов, вошедших в сборник «Военные на войне. Святочные рассказы», изданный в Санкт-Петербурге в 1885 г. Высокую оценку рассказу А.Н. Бежецкого «Расстрелянный» дал в письме к издателю «Нового времени» А.С. Суворину А.П. Чехов. В 1880-е гг. один за другим выходят сборники А.Н. Бежецкого «Неведомое… Фантастические рассказы» (этот сборник, отразивший увлечение писателя модным в то время миром сновидений и спиритизма, выдержал три издания), «На пути. Рассказы и очерки» (сборник выходил в Санкт-Петербурге трижды: в 1888, 1897 и 1899 гг.), «Медвежьи углы. Повести и очерки», также выдержавший три издания (в 1892, 1899 и 1900 гг.). С 1890-х гг. Бежецкий выступает и автором ряда оригинальных комедий, и переводчиком Лопе де Вега («Собака садовника», «Сети Фенизы»), шедших на столичных сценах. Наибольший интерес у публики вызвала пьеса Бежецкого «Ольгин день», поставленная в 1904 г. на сцене петербургского Малого (Суворинского) театра, членом дирекции которой он являлся. Бежецкий продолжал литературную работу после 1917 г. Для задуманной М. Горьким серии «инсценировок истории культуры» им написана пьеса из истории Нидерландов «На заре освобождения», положительную рецензию на которую написал А.А. Блок. Писатель ушел из жизни в 1926 г.[207] Характерная деталь эпохи: в предреволюционные годы в адресных книгах «Весь Петербург» и «Весь Петроград» писатель значится под собственной фамилией А.Н. Маслов и с чином «генерал-лейтенант», а в адресной книге «Весь Ленинград» за 1926 г. по тому же адресу проживал писатель А.Н. Бежецкий[208], может быть, это и помогло ему избежать репрессий, обрушившихся в послереволюционные годы на белых офицеров. К сожалению, памятной доски, по священной этому талантливому литератору и военному деятелю, на доме нет.
Но вернемся к истории дома. Соседями А.Н. Маслова (Бежецкого) по доходному дому герцога Мекленбург-Стрелицкого в предреволюционные годы были: действительный статский советник, доктор медицины, главный врач Гомеопатической больницы в память императора Александра II, председатель Петроградского благотворительного общества врачей-гомеопатов Лев Евгеньевич Бразоль[209]; потомственный дворянин, кандидат коммерции, председатель обществ «Русская железная промышленность» и «Металлического завода Б. Гантке» Антон Юлианович Руммель[210]; действительный статский советник инженер путей сообщения Геннадий Николаевич Быховец ичлен правления Русского страхового общества Э.А. Гаупфогель[211].
Среди жильцов дома проживали лейб-гвардии полковник М.М. Костевич с женой Марией Иосифовной, практикующие зубные врачи М.И. Гайкевич-Костевич и М.А. Малиновская-Мичерлинг, присяжные поверенные Н.И. Гальперин и Р.В. Лемониус[212] и барон Владимир-Гуго Петрович Толь с супругой баронессой Надеждой Юльевной Толь[213].
Одну из квартир под № 31 занимала редакция ежемесячной эстонской газеты NEA KARIANE («Добрый пастырь»), редактором который был Вильям Яковлевич Ниман[214].
Ряд помещений в доме арендовали под офисы и торговые заведения. Здесь мастер С.П. Смирнов принимал подряды на малярные работы, а Э.Р. Розенбаум держала магазин семян[215]. Но больше всего заведений обслуживало модниц. Здесь в предреволюционные годы работали сразу два модных магазина: Maison de Liege, которым владели Е.Д. Фасси, О.В. Кольцова и Zinalde, владелицей которого была З.М. Ляховская, а Г.Е. Воронцовская открыла мастерскую по изготовлению корсетов, кроме того, в этом же доме обслуживала модниц портниха Е.В. Бекетова[216], а Е.Ф. Петрова — мастерскую дамских париков[217].
Проживали в доме и представители творческих профессий: Флориан Васильевич Лежен, потомственный почетный гражданин, представлял себя как свободный художник, преподал в Петроградской консерватории и на Высших естественно-научных курсах М.А. Лохвицкой-Скалон, его дочь Нина Флориан — театральная актриса и камерная певица[218]. Еще одним «свободным художником» был архитектор Иосиф Иосифович Кульгави[219].
Доходный дом, так же как и особняк на Фонтанке, 46, после скоропостижной смерти герцога перешли в собственность графини Карловой и оставались в ее владении до самой революции, после которой национализированы. В домовых книгах, хранящихся в отделе вселения и регистрационного учета Центрального района (ул. Рубинштейна, 3) и адресных книгах «Весь Ленинград» содержится информация о новых жильцах (рабочих, советских и партийных работниках, военных и т. п.), в ходе уплотнения вселенных в бывшие барские квартиры, ставшие коммуналками.
Среди имен проживающих в этом доме в адресных книгах «Весь Ленинград» за 1925–1935 гг. имя артистки Нины Флориан Лежен и ее отца профессора Флориана Васильевича Лежена по-прежнему встречаются[220], еще одна артистка, жившая в эти же годы в доме № 5, — Надежда Валерьевна Вуллих-Галл[221].
В доме проживали инженеры К.Л. Губе, В.Н. Кузьмин, М.С. Подклектнов[222], бухгалтер Б.И. Мальм[223], советские служащие И.М. Величко, Р.Н. Волохова, В.И. Гвоздовский, М.А. Горелик, М.Н. Кабанов, М.М. Коротянский, Д.А. Куклин, М.М. Лапукис[224]. Кустари, работавшие на дому, А.Я. Кайдышев и А.Е. Мысатов[225]. В доме в 1930-е гг. располагались Группком Союза рабочих швейной промышленности, объединявший 39 325 членов[226], 202-й дошкольный комбинат, а также Детский очаг (так тогда называли детские сады. —
В настоящее время на первом этаже располагаются джаз-бар «48 стульев», паб «Fiddler’s Green» и ресторан-бар «География». В доме разместился мини-отель «Счастье», гостевой дом «Solo» и проектно-строительная компания «Прогрессив-проект».
Дом № 7/11
В отличие от первых трех зданий эпохи эклектики, пятиэтажный угловой дом № 7/11 — памятник архитектуры конструктивизма начала 1930-х гг. Характерными особенностями этого стиля, проявившимися в архитектуре дома, является полное отсутствие декора, четкий ритм прямоугольных окон, поэтажные горизонтальные тяги, своеобразные широкие ленты, выделенные белым цветом окраски на фоне стен салатного окраса (после последней реставрации фасада. — Авт.), и, конечно же, 17 совершенно одинаковых балконов, придающих своеобразную экспрессию зданию. Первый этаж этого задуманного как дом-коммуна инженеров и писателей образца конструктивизма, предназначавшегося для общественных целей, оформлен широкими окнами-витринами с мелким переплетом решеток. Авторы проекта этого дома — архитекторы А.А. Оль, К.А. Иванов и А.И. Ладинский[229]. На фасаде дома установлена мемориальная доска поэту О.Ф. Берггольц, прожившей здесь 20 лет. Именно благодаря ей дом, о котором она много раз писала в стихах и прозе, получил особую известность. Но прежде чем рассказать о более чем восьмидесятилетней истории современного дома, прозванного «Слезой социализма», обратимся к его предыстории.
Дом № 7/11. Фото авторов, 2021 г.
Дом № 7/11. Фото 1929–1930 гг.
Мемориальная доска поэту О.Ф. Берггольц
По данным «Атласа тринадцати частей…», владельцем этого участка, как и соседнего, под № 5, назван генерал-майор Н.В. Зиновьев[230], о котором мы рассказали в предыдущем очерке. Многие десятилетия старый дом принадлежал купеческому роду Синебрюховых. Из архивного дела Санкт-Петербургского городского кредитного общества «О выдаче ссуды под залог дома жены коммерции советника Александры Ивановны Синебрюховой» мы узнаем, что в 1863 г. ее имущество включало три отделения на углу Графского и Троицкого переулков: «Каменное, крытое железом отштукатуренное лицевое строение с железным зонтиком на кронштейнах», «каменные флигеля по задней и левой стороне двора в 3 этажа, снаружи отштукатуренные», «угловые, выходящие на Графский переулок», «2-этажное строение, коего нижний этаж каменный, снаружи отштукатуренный, а верхний деревянный, снаружи обшитый тесом»[231].
В «Ведомости о доходах с дома» А.И. Синебрюховой за сентябрь 1863 г. содержится информация о жильцах, проживающих здесь в то время. Сама домовладелица занимала 4-комнатную квартиру на первом этаже, с передней, кухней и людской. Во втором этаже, в 8- и 7-комнатных квартирах, Александра Ивановна устроила меблированные комнаты. На первом этаже 4-комнатной квартиры проживал коллежский асессор П.И. Ясенский, который по доверенности Синебрюховой вел ее дела. Там же купеческая дочь Ваулина снимала 3-комнатную квартиру. Еще одна обитательница дома с известной адмиральской фамилией Маркиза де Траверсе (помните Маркизову лужу) занимала 1-комнатную квартиру для прислуги на первом и 8-комнатную квартиру для себя на втором этажах. В каменных дворовых флигелях и в мезонине проживали лифляндская уроженка Миллер, нарвская мещанка Тимофеева, уроженка города Ревеля Генрихсон, мещанка Глебно, и учитель Кладо, чиновники Вергель и Чаплинский, военные — капитан Величко, поручик Пейхор, штабс-капитан Ордвинский.
Всего в доме насчитывалось 16 квартир, которые приносили скромный доход 8136 рублей[232].
В дом Синебрюховой уже «проведен водопровод, и в двух квартирах установлены ватерклозеты и медная ванна, но в большинстве сохранились отхожие места с двух и трех сидений с этажа». Отсутствовала и парадная лестница. Кроме каменных флигелей во дворе дома находились четыре сарая и две конюшни. В целом дом сохранял облик патриархального сооружения, хотя, как видно из описи, его украшали «колонны фальшивого мрамора с капителями». Весь дом с землей Санкт-Петербургское городское кредитное общество оценило в 90 тыс. руб.[233] На протяжении многих лет в доме ничего не менялось. По данным «Всеобщей адресной книги Санкт-Петербурга на 1867–1868 гг.», в доме проживал Федор Павлович Солярский, коллежский секретарь, чиновник Цензурного комитета Министерства внутренних дел[234].
21 января 1889 г. А.И. Синебрюхова окончательно погасила свой долг Санкт-Петербургскому городскому кредитному обществу[235]. В адресных книгах «Весь Петербург» за 1894–1896 гг. владельцем этого дома назван ее сын, Платон Петрович Синебрюхов, известный купец, потомственный почетный гражданин, владелец нескольких доходных домов в Санкт-Петербурге[236]. После смерти купца дом унаследовал его сын, также потомственный почетный гражданин, Петр Платонович, который и владел им единолично в течение пяти лет[237]. По данным адресной книги «Весь Петербург» за 1894 г., в доме П.П. Синебрюхова размещалась водолечебница Александра Максимовича Вальденберга, предназначавшаяся для лечения нервных и хронических больных. Лечение осуществлялось здесь водою, электричеством, сгущенным воздухом, массажем и врачебной гимнастикой[238]. Сам надворный советник Александр Максимович Вальденберг служил в Медицинском департаменте Министерства внутренних дел и проживал в том же доме[239].
Здесь же снимали квартиры чиновники: действительный статский советник М.И. Спиров, помощник тайного советника и управляющего Сенатом И.И. Шамшина[240]. Межевой ревизор, старший межевой инженер, действительный статский советник М.Н. Докучаев, управление межевой частью также арендовало квартиру в этом доме[241].
В доме П.П. Синебрюхова жили частный поверенный по столичному мировому округу А.И. Мерлин[242], находящийся на частной службе Г. Арендт[243], книготорговец А.И. Бортневский (его магазин располагался в этом же доме)[244], сапожник Василий Мещанинов[245], обслуживающий всех проживающих тогда в Троицком переулке.
Из адресной книги «Весь Петербург» за 1899 г. мы узнаем, что в то время здесь снимала квартиру баронесса Мария Карловна фон Каульбарс и по-прежнему работала уже очень известная водолечебница А.М. Вальденберга[246].
Кроме того, здесь много лет работал трактир с винными погребами В.И. Хромых. Торговец, происходивший из крестьян села Дединово Зарайского уезда Рязанской губернии, с 1896 г. занимался коммерческой деятельностью в Петербурге, владел тремя трактирами, кроме того, что на Троицкой, трактирами на Гороховой ул., 11, и Вульфовой ул., 43[247].
В 1901 г. по духовному завещанию А.И. Синебрюховой дом по наследству перешел ее сестре, жене подполковника Софии Ивановне Левстрем[248], которая и владела им до 1917 г., управляющим домом много лет был Николай Николаевич Филимонов[249].
В предреволюционные годы в доме проживали: кандидат богословия, представитель компании The Russier Trading В.С. Симеонов, комиссионер А.Д. Северов, провизор П.И. Хобас, здесь были открыты чайная И.Ф. Дмитриева, прачечная М.Я. Леберг (она обслуживала всю Троицкую ул.)[250], а к услугам петербуржцев и гостей города — меблированные комнаты А.П. Мазаева[251].
Подряды на малярные работы принимал В.А. Данилов, славу Троицкой улицы как центра моды поддерживала модистка Е.М. Ротцевич, а в годы Первой мировой войны в доме развернули лазарет Кружка русских женщин [252].
Старый дом просуществовал до конца 1920-х гг., когда на его месте воздвигли новый, в стиле конструктивизма, описанный в начале главы.
«От дома-крепости к дому-коммуне», — так называлась статья, вышедшая в декабре 1929 г. в «Бытовой газете»: «На углу Троицкой ул. и Пролетарского пер. находятся развалины большого дома, — сообщалось в газете. — Зимой они покрываются снегом, летом обрастают травой. По ночам здесь ютятся беспризорники и обделывает свои дела местная шпана. Но сомнительную романтику прошлого сейчас заменяет романтика советского сегодня. Развалины расчищаются…»[253].
Как отмечает Евгений Коган в очерке «Коммуна будущего», опубликованном в газете «Санкт-Петербургские ведомости»: «Дом-коммуну строили по проекту архитектора Андрея Оля. Он начинал трудиться еще до революции: первой его самостоятельной работой был созданный по заказу писателю Леонида Андреева проект деревянного загородного дома, построенного в 1908 году около финской деревни Ваммельсуу (не сохранился).
В 1920-м, после службы в Красной армии, Оль вернулся к архитектуре. „Только такие эпохи, как переживаемая нами, смело и даже самоуверенно выдвигают на сцену проблемы в области строительства такого, например, грандиозного масштаба, как урегулирование старых архитектурных ансамблей, создание новых планировок целых кварталов, сооружение зданий общественного значения…“, — писал он в статье „Судьбы русской архитектуры“. И в 1929–1931 годах построил дом-коммуну. „Бытовая газета“ сообщала: „Это только переходная, необходимая ступень от буржуазного, ячейкового, строго индивидуалистического дома-крепости к коллективистическим коммунам будущего“».
Дом изначально планировался как коммуна для инженерно-технической интеллигенции, во время постройки превратился в кооператив, который в результате заселили инженеры, писатели, а также их домработницы и некоторое количество сотрудников НКВД (вероятно, чтобы следить за потенциальным рассадником инакомыслия). В историю города дом вошел как писательская коммуна: жившие здесь литераторы, чьи имена гремели в Ленинграде в 1930-х гг., оставили после себя воспоминания о его доме и его жизни.
«Дом назывался в тогдашнем ленинградском просторечии „Слезой социализма“, — отмечал один из его обитателей драматург Александр Штейн. — Так его назвал Петр Сажин — тоже из племени „бандерлогов“ (Штейн называл так литературную молодежь, заселившую здание, писатель Петр Сажин был одним из них. —
Как отмечает автор цитируемой статьи: «Конец 1920-х и начало 1930-х все еще были временем великих надежд, временем идеалистов в завтрашнем дне. Оно закончилось слишком быстро и трагично. И многие из обитателей „Слезы социализма“ не дожили до будущего, пусть и совсем не такого счастливого, как им представлялось»[254].
О.Ф. Берггольц
В этот дом поэт О.Ф. Берггольц въехала в 1932 г. и прожила в нем до апреля 1942 г., она занимала квартиру под № 20. В книге «Дневные звезды» (1950-е гг.) О.Ф. Берггольц рассказывает об этом доме: «Это был самый нелепый дом в Ленинграде. Его официальное название было „дом-коммуна инженеров и писателей“. Мы, группа молодых (очень молодых!) инженеров и писателей, на паях выстроили его в самом начале тридцатых годов в порядке категорической борьбы со „старым бытом“ (кухня и пеленки!), поэтому ни в одной квартире не было не только кухонь, но даже уголка для стряпни.
Дело было в том, что в начале 1930-х годов интеллигенция в борьбе с буржуазными пережитками объявила „войну старому быту“. Как это непосредственно претворялось в жизнь в семье Берггольц, рассказывает литератор Л.И. Левин: „Здесь накрывали стол газетами, пили чай из граненых стаканов, а сидели на старых венских стульях или табуретках. Причем все это делалось не от бедности, хотя деньжат порой и не хватало, а принципиально, пожалуй, даже демонстративно… Никаких признаков мещанского уюта! Никаких диванов, кресел, скатертей, обеденных и чайных сервизов!“ <…>
Мы вселялись в наш дом с энтузиазмом, восторженно сдавали в общую кухню продовольственные карточки и „отжившую“ кухонную индивидуальную посуду, и даже архинепривлекательный внешний вид дома „под Карбюзье“ с массой высоких, крохотных железных клеток-балкончиков не смущал нас: крайняя убогость его архитектуры казалась нам какой-то особой „строгостью“, соответствующей новому быту. <…>
Ю.Н. Либединский
Мы имели дивный солярий, но чердак был для сушки пеленок совершенно непригоден. Звукопроницаемость же в доме была такая идеальная, что если внизу, в 3-м этаже, у писателя Миши Чумандрина играли в блошки или читали стихи, у меня на 5-м уже было все слышно, вплоть до плохих ритм!.. „Фаланстера на Рубинштейна, 7, не состоялась“, — пошутил кто-то, и что скрывать? — мы часто сердились и на „слезу“, и на свою поспешность»[255]. В дом № 7 по улице Рубинштейна одновременно с Берггольц жили литераторы В. Эрлих, Ю.Н. Либединский и другие. «В нем, — вспоминала впоследствии Берггольц, — всегда зимой было светло и тепло, а какие хорошие коллективные вечера отдыха у нас были: приходил и пел свои песенки Борис Чирков — живой Максим из „Юности Максима“, показывал нам новые работы свои Бабочкин — живой Чапаев, — обе картины только что вышли тогда. „Тетя Катя“ — чудеснейшая Корчагина-Александровская нередко бывала у нас и вдруг за столиком, импровизируя, „выдавала“ такое, чего никогда не увидишь в театре…». Как отмечает автор очерка о поэте А.И. Федоров: «Сюда приходили и Ю. Герман, и И. Андроников. Здесь пел антифашист Эрнст Буш, приезжавший в Ленинград».
В этом доме, за простым столом, покрытым газетой, Берггольц готовила к печати свою первую книгу стихотворений, которая вышла в свет в 1934 г. А.М. Горький, прочитав присланную автором книгу, сразу же обратил внимание на главную особенность поэзии Берггольц, ее искренность. «Ваши стихи понравились мне, — писал Горький в ответном письме. — Они кажутся написанными для себя, честно, о том „именно“, что чувствуется Вами, о чем думаете Вы, милый человек».
В этот дом почтальон почти ежедневно приносил письма читателей. Адрес Ольги Берггольц знали многие ленинградцы. В одном из своих довоенных стихотворений, называя улицу Рубинштейна по-старому Троицкой, она писала:
С этим домом связаны самые трагические страницы из жизни поэта. В 1930-х гг. Ольга Берггольц, как и многие ее товарищи по перу, была репрессирована. Сама она вспоминала об этом времени так: «В 1937 году меня исключили из партии, через несколько месяцев арестовали. В 1939-м я была освобождена, полностью реабилитирована и вернулась в пустой наш дом…»[256].
Выйдя из тюрьмы, Берггольц долго не могла прийти в себя, не могла писать стихи, встречаться со знакомыми. Строки же, которые болью изливались из души, опубликованы лишь после ее смерти. Берггольц с горечью вопрошала:
Тогда в тюрьме она потеряла ребенка, который должен был в скором времени появиться на свет:
Жертвами сталинских репрессий стали и другие обитатели этого дома: Вольф Эрлих — друг Сергея Есенина, прекрасный и, к сожалению, полузабытый поэт, расстрелян в 1937 г. по нелепому обвинению. Николай Костарев — революционер, автор крайне популярных в ту пору «Моих китайских дневников», сгинул в лагерях в самом начале 1940-х гг. После неудачной операции в 1940 г. умер блистательный переводчик и неординарный прозаик, поэт Михаил Фроман, первый муж поэтессы Иды Наппельбаум, в 1940-е гг. расстреляли писателя-историка Петра Евстафьева[258].
В доме на улице Рубинштейна О. Берггольц встретила начало Великой Отечественной войны. Она записывает 27/ VI-41 г. в «Блокноте за неделю»: «Сегодня вечером дежурила возле нашего дома. Проверяла, не светит ли где случайно окно, — нет, все в порядке. И вдруг, когда оглядывала дом, так и схватило сердце горячей нежностью к нему, как к живому существу. Не отдам!..
<…> Эти балкончики всегда казались мне дурацкими, но теперь я вижу, что это замечательные балкончики, они устроены с заботой о жильцах, — пусть вылезет и подышит воздухом… После войны я обязательно поставлю на своем балкончике ящик с цветами…
Немцы подошли вплотную к городу. Ленинградцы готовились к уличным боям. В домах устанавливались „огневые точки“. Был установлен пулемет и в этот доме, в комнате, где до войны Костя, страстный филателист, показывал нам тысячи редчайших марок всех стран мира, с красивейшими пейзажами, цветами и зверьми. С изображениями целых событий, городов, стран… В тот день, когда комната, где мы разглядывали тысячи маленьких изображений мира, была превращена в дот, для того, чтобы стрелять отсюда по немцу, который мог, на самом деле мог, подойти сюда, к нашему Пролетарскому переулку, — я ощутила с необычайной остротой, что действительно в мире произошло что-то непоправимое, и это надолго…»[259].
В ноябре 1943 г. сделана такая запись: «Мой дом, жилой объект № 7 по ул. Рубинштейна, до сих пор не пострадал. <…> В нем целы даже все стекла. Инженеры уверяют, будто бы это оттого, что дом не трясется, а „вибрирует“»[260].
Поделиться книгой: