За убегающим горизонтом

Дидро был врагом всякой системы. Он недовольно поморщился. Уж очень пахнет от всего этого мертвой схоластикой, где не остается места ничему живому. Классификация… Она должна быть очень гибкой, чтобы не стать совершенно бессмысленной. Но Дидро уже целиком захватили его мысли об изменчивости всего живущего. И он стал доказывать, что если отбирать животных или растения по какому-нибудь признаку, то в конце концов можно добиться удивительных результатов.

Коммерсон, от природы молчаливый, так и не смог вставить ни единого слова. Но он внимательно слушал философа. Как можно было не уважать этого человека? Поистине вся его жизнь — пример самоотверженности и бесстрашия в борьбе со всем тем, что мешает человечеству двигаться вперед. Его двадады сажали за решетку, книги его запрещают, сжигают. Вот уже сколько лет он стоит во главе «Энциклопедии», несмотря на все запреты и гонения, несмотря на то, что из-за бешеных нападок церкви, властей многие сотрудники покинули его и самому Дидро мракобесы грозили расправой. Коммерсон знал и то, что такие «вольнодумцы», как Шуазель, открыто ненавидели энциклопедистов и старались пресечь их деятельность.

Коммерсону передалось воодушевление Дидро, его речи, страстной, увлеченной. Но тот, наконец, спохватился и спросил, не утомил ли своего терпеливого слушателя.

Коммерсон взволнованно пожал ему руку.

— Я счастлив, что сумел с вами познакомиться, и надеюсь по возвращении в Париж еще раз обсудить все то, о чем мы с вами беседовали.

— Я не сомневаюсь, — ответил Дидро, — что из экспедиции вы привезете столько интересного, что этим прославите Францию и станете одним из бессмертных.

Это был намек на Академию наук, члены которой никогда не переизбирались, а их места занимали лишь после ухода академиков на пенсию или в случае их смерти.

Когда Коммерсон ушел, Дидро распечатал синий пакет.

Вольтер советовал ему покинуть родную землю, приглашал его разделить с ним одиночество и именем человечества заклинал не подвергать себя опасности проскрипции, первый сигнал которой был только что дан парламентом, из неуместного стоицизма не жертвовать жизнью и талантами, которые могут еще долго приносить пользу наукам и обществу.

Нападки на энциклопедистов усилились. На днях д’Аламбер говорил ему, что правительство может принять серьезные меры против свободомыслящих просветителей. Постановлением Королевского совета было аннулировано разрешение на издание «Энциклопедии» ввиду того, что «приносимая науке и искусству польза совершенно не соответствует приносимому религии и нравственности вреду».

Но прекратить свое великое дело?..

Дидро схватил лист бумаги.

«Я прекрасно знаю, что когда хищный зверь хлебнет человеческой крови, он уже не может обходиться без нее, — писал он Вольтеру. — Я прекрасно знаю, что он обратил свои взоры на меня и меня он, может быть, пожрет первым. Я прекрасно знаю, что честный человек может здесь в двадцать четыре часа потерять свое состояние, потому что они негодяи; свою честь — потому что здесь нет законов; свою свободу — потому что тираны подозрительны; свою жизнь — потому что они ни во что не ставят жизнь гражданина и пытаются спастись от общего презрения террором… Я прекрасно знаю, что они бросили и продолжают держать в тюрьме сановника, во всех отношениях достойного уважения, только потому, что он отказался содействовать разорению Бретани и открыто признал свою ненависть к суеверию и деспотизму Я прекрасно знаю, что у меня нет ни происхождения ни добродетелей, ни положения, ни талантов мосье. Лашалоте, и когда они захотят меня погубить, я буду погублен. И все же я отказываюсь уехать из Парижа».

Когда Коммерсон приехал к себе, он еще долго размышлял над тем, что сказал ему Дидро. Слова философа заставляли совсем по-иному подходить к живой природе. Нет, не классификация, не родство растений, само по себе — пусть и не по случайным, как у Линнея, а более глубоким признакам — должно лежать в основе ботаники. Гораздо важнее знать, как произошли эти виды, как они развивались и изменялись. С этими мыслями он и поехал в ботанический сад к профессору Бернару Жюссье, который давно работал над новой систематикой растений. Они долго ходили из оранжереи в оранжерею, где в тесных кадках томились пышные тропические растения. Выйдя на свежий воздух, Коммерсон подставил свежему ветерку разгоряченное лицо. Нет, растения надо изучать не в ботаническом саду, а там, где они растут, в естественных условиях. Коммерсону не терпелось ступить наконец на палубу корабля.

Через несколько дней Бугенвиль снова сидел в версальском кабинете Шуазеля. Теперь уже горячее желание превращалось в действительность: ему предписано после передачи Малуинских островов двинуться дальше на запад, войти в необъятное Южное море и попытаться отыскать открытые в XVI веке мореплавателем Киросом, а потом бесследно утерянные острова. Впрочем, утеряны ли они, трудно сказать. Многое прячет испанское Адмиралтейство, тщательно охраняя добытые в нелегких плаваниях сведения, чтобы не облегчать пути соперникам. А голландцы? Они составили подробные карты Вест-Индии. Но под страхом смертной казни ни один навигатор не может показать их иностранцам… Он — первый француз, который должен за одно плавание обследовать все эти места. Французские карты ненадежны, навигационные приборы несовершенны. Нелегкое дело взял он на себя! Но чем труднее задача, тем настойчивее становился этот человек. Он умел быть веселым, шутливым, одевался всегда тщательно и, как истый француз, несколько щеголевато. Дамы считали его галантным кавалером. Но светские развлечения оставались для него пустой забавой, хотя многих его знакомых они захватывали целиком. Над ним посмеивались: что же, юрист, воин, математик, дипломат, опять воин, моряк. Тридцать семь лет, а конца переменам не видно. И все еще холост. Неужели он думает жить вечно?

Другие откровенно завидовали и недоумевали: сама мадам де Помпадур к нему расположена. Достаточно одного ее слова, чтобы он получил блестящее место при дворе, а этот сумасброд собирается в какое-то путешествие, из которого вряд ли и вернется. Шутка ли — объехать кругом света! Пусть уж англичане занимаются этим, если им не сидится на своих туманных островах.

Бугенвиль знал, что его недолюбливают флотские офицеры. Многие из них — младшие отпрыски дворянских семей — прослужили уже десятки лет и не продвинулись по службе, а он был переведен из армии во флот сразу с чином капитана первого ранга. Теперь, когда его назначили начальником экспедиции, эта неприязнь, несомненно, усилится.

Но все это сразу ушло куда-то далеко, как только он занялся делами предстоящей экспедиции. Прежде всего необходимо решить, сколько и каких кораблей нужно для нее. Раньше, еще во времена Магеллана, в дальние походы собирались целые флотилии из пяти-шести кораблей. Расчет был прост: хоть один из них должен добраться до дома. В действительности так и случалось.

Бугенвиль решил по-другому. Нужен быстроходный фрегат и плавучая продовольственная база — небольшое транспортное судно.

Его первый наставник по морскому делу капитан второго ранга Дюкло-Гийо по распоряжению Шуазеля отправился в Нант, чтобы наблюдать за постройкой корабля.

Однако пришла пора и для разочарований. Как мало, оказывается, считаются с мнением начальника экспедиции. Драгоценные теперь дни уходили на то, чтобы согласовать самый пустячный вопрос. Ему не хватало времени побывать у математика д’Аламбера, обсудить достоинства и недостатки разных навигационных приборов. А от этого могла зависеть судьба всего предприятия.

Но Бугенвиль обрел неоценимого помощника. Коммерсон предложил целую программу научных исследований. Он очень скоро понял, что одних лишь ботанических исследований, конечно, будет недостаточно, и поэтому советовал включить в состав экспедиции ученых разных специальностей. Правда, математик, и незаурядный, был в лице самого Бугенвиля. А надо еще было найти астронома, инженера, рисовальщика. И большую часть этой работы Коммерсон взял на себя. Но, как-то посетив Коммерсона, Бугенвиль увидел, что тот лежит, обложенный подушками, страшно бледный, утомленный.

— Мой друг и коллега, — мягко сказал Бугенвиль. — Вам необходимо на время уехать из Парижа. Поезжайте к себе в поместье и там несколько отдохните. Нельзя преждевременно истощать себя. Ваши силы вам еще очень и очень пригодятся.

— Скажите положа руку на сердце, — проговорил Коммерсон, — так ли хорошо идут наши дела, как вы все время меня уверяете?

Бугенвиль посмотрел на больного. Что сказать ему? Только сегодня пришло письмо от Дюкло-Гийо. Капитан сообщал, что герцог Дегийон добился, чтобы в экспедиции был представитель ненавистного Бугенвилю миссионерского племени — отец Лавесс. Неладно и с оснащением фрегата, писал Дюкло. По распоряжению властей на нем установлены слишком тяжелые пушки под предлогом, что корабль отправляется в неведомые страны к «кровожадным дикарям». Капитан выражал недоверие и некоторым офицерам, которые были назначены на фрегат и должны приехать в Нант для прохождения службы.

Сам Бугенвиль, занятый неотложными делами, не мог выехать из Парижа. Он рассказал только о том, чего ему удалось добиться в версальских кабинетах.

Пока Бугенвиль говорил, Коммерсон лежал полузакрыв глаза. Потом приподнялся на подушках и пожал влажной горячей рукой твердую ладонь капитана.

— Поверьте мне, что все будет в порядке, — сказал Бугенвиль, пристегивая шпагу и протягивая руку за шляпой.

В первых числах ноября забрызганная грязью карета катилась по дороге из Парижа в Нант. Бесконечные осенние дожди превратили ее в сплошное месиво. Лошади с трудом тянули экипаж на подъемах, вытаскивали его из огромных луж. На пологих холмах одиноко стояли потемневшие от дождя ветряные мельницы. Бугенвилю, завернувшемуся в плащ и сидевшему в углу кареты, они чем-то напоминали корабль с обвисшими парусами.

Рядом с Бугенвилем, совершенно прямо, сидел принц Шарль Нассау Зиген. Поглядывая на него, Бугенвиль благодарил судьбу, что ему попался такой неразговорчивый спутник. Сейчас, одолеваемый заботами и сомнениями, он не чувствовал никакого желания поддерживать хоть какой-нибудь, даже самый пустой разговор.

Принц Шарль был еще совсем молодым человеком. В двадцать один год он уже успел пройти службу во французской армии и получил чин лейтенанта, а затем ему присвоили звание капитана драгун.

Человек исключительно храбрый, он участвовал в Семилетней войне, был адъютантом маршала де Кастри. Наполовину немец, наполовину француз, Нассау унаследовал свой титул по отцовской линии. Но этот титул не давал Шарлю никаких прав. Он слыл искателем приключений. И как только он услышал о кругосветном путешествии, сразу же решил принять в нем участие в качестве волонтера. По указу короля его включили в экспедицию Бугенвиля. Сейчас принцу явно хотелось расспросить о море, о предстоящем плавании, но, сдержанный по природе, Нассау не хотел начинать разговор первым.

Молчание в конце концов становилось тягостным. Впереди тучи стали рассеиваться. Порывы ветра, разгонявшие их, прибили к стеклу кареты красный листок клена. В разрывах облаков показалось голубое небо. Бугенвиль счел это благоприятным предзнаменованием. Он повернулся к Шарлю:

— Вам, ваше высочество, еще ни разу не приходилось бывать в море?

Принц повернул только голову, его корпус остался неподвижным. Но голубые глаза зажглись любопытством.

— Нет, но я надеюсь, что смогу хорошо перенести длительное плавание. Вы ведь тоже, капитан, насколько мне известно, стали моряком совсем недавно?

Нет, это не издевка. Глаза принца смотрели честно и прямо. Да и кажется, этот малый начисто лишен чувства юмора.

Бугенвиль кивнул головой:

— Да. Мне пришлось несколько раз пересечь Атлантический океан. Одно время я очень увлекался мыслью создать на Малуинских островах французское поселение.

Принц смотрел не мигая. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Как объяснить этому юноше, что ликвидировать поселение на Малуинах — это почти то же, что отрубить себе правую руку?

— Но теперь мы передаем их Испании.

Бугенвиль задумался. Три года назад он вот так же ехал из Парижа к морю, чтобы впервые отправиться на эти острова, расположенные близ южной оконечности американского континента. После заключения мира с Англией, в 1763 году, многие французы, населявшие канадский полуостров Акадию, не захотели остаться под владычеством англичан и пожелали вернуться во Францию. Вот эти-то выходцы из Канады и стали первыми поселенцами на Малуинских островах.

Увлекшись своей идеей, Бугенвиль сумел склонить к ней и нескольких арматоров — владельцев судов из Сен-Мало. Их корабли так часто бывали на этих островах, что в конце концов во Франции они стали называться Малуинскими.

Несмотря на несколько суровый климат, они очень подходили для заселения, так как были необитаемы. Значит, не придется никого ущемлять, лишать прав на исконное владение землей.

Бугенвиль представил Шуазелю в самом заманчивом свете выгоды, которые удастся извлечь из этого поселения. Туда непременно стали бы заходить все суда, идущие в Южное море через Магелланов пролив или огибающие мыс Горн.

Первоначально там жили всего двадцать девять человек. Но сумев увлечь своей идеей и колонистов и команды судов, Бугенвиль с удовольствием отмечал, как быстро благоустраивается поселок. Были построены дома, склады, заложена крепость с четырнадцатью пушками. В то время по морям бродило множество каперов и корсаров, и подумать об обороне было совсем не лишним.

Суда совершили несколько рейсов во Францию и обратно, доставляя все новых поселенцев. Два года колонисты обживались на островах, испытывая немалые трудности. Проходили долгие месяцы, прежде чем удавалось получить какие-нибудь вести с родины. Но все были воодушевлены и трудились не покладая рук. Офицеры так же, как и простые матросы, вставали с зарей и ложились глубокой ночью.

Люди, видевшие в начинании Бугенвиля только сумасбродство, мало-помалу притихли. Поселение на островах разрасталось. Но вскоре англичане, а потом и испанцы предъявили на них свои права.

Сейчас и сам Бугенвиль признавал в душе свою затею сумасбродной. Он горестно размышлял о том, что не так-то легко установить справедливые отношения между людьми.

Но ничего не поделаешь. Бугенвиль был не таким человеком, чтобы не понимать, что на этот раз он проиграл. А раз проиграл, надо попытаться извлечь даже из своего поражения как можно больше пользы.

Он провел рукой по лицу, как бы отгоняя навязчивые воспоминания, и рассказал принцу все, что было связано с Малуинами, придерживаясь лишь фактов и умолчав о своей идее.

Принц понял только то, что попытка основать на Малуинах колонию доставила Бугенвилю случай совершить кругосветное путешествие, так как министерство поручило ему после передачи этой колонии испанцам вернуться во Францию через Южное море и нанести на карту новые земли и острова, которые ему удастся там открыть.

— Вы, капитан, счастливый человек, — сказал принц со своей жесткой улыбкой.

— Я полагаю, что счастлив уже тот человек, у которого острый ум и доброе сердце, — серьезно ответил Бугенвиль. — С этими дарами природы он познает самого себя и окружающий мир.

— И все-таки жаль отдавать острова испанцам, — не ожидание сказал принц, — ведь, по вашим словам, выходит, что Франция не пожалела средств для того, чтобы сделать эти острова пригодными для заселения.

— Мой жизненный опыт говорит мне, что усилия и усердие никогда не пропадают даром. Даже если Испания будет владеть этими островами, я нисколько не раскаиваюсь в содеянном. Люди отвоевали у дикой природы еще один клочок земли. Это, как хотите, прогресс.

Принц ничего на это не ответил. Он внимательно всматривался в даль. Лошади шли шагом. И когда они одолели крутой подъем, в мутной пелене дождя путники увидели наконец море, незаметно сливающееся с серым горизонтом.

Бугенвиль велел кучеру остановиться. Он вылез из кареты и с наслаждением вдохнул морской воздух. Лошади стояли под дождем, понуро опустив головы и поводя влажными боками.

На пригорок взбиралась роскошная карета, запряженная четверкой. Кучер нещадно нахлестывал коней. Экипаж поравнялся с Бугенвилем. Из-за края занавески выглянуло бледное лицо. Бугенвиль узнал Дегийона. Герцог спешил в Париж.

Бугенвиль сел в карету. Лошади под уклон побежали веселей.

Глава II

Навстречу ветру

В природе ново каждое мгновение; прошлое всегда поглощается временем и забвением; только грядущее священно. Ничто не прочно, кроме самой жизни, перехода в новое, деятельного и ищущего духа…

Людям хотелось бы остановиться, осесть; но лишь пока они не осели, есть еще для них надежда.

Эмерсон

В помещении было сумрачно. Красноватые отблески пламени из огромной печи и свечение раскаленного добела металла придавали всему необычный колорит. Массивное тело якоря как бы парило в воздухе, поддерживаемое толстыми стальными цепями. Оно медленно опускалось на большую плиту, служившую наковальней.

Из печи выполз какой-то красный зверь с огнедышащим плавником. Трудно было сразу распознать в нем лапу якоря, весившую, вероятно, не меньше тысячи фунтов. Лапу передвигали по направлению к наковальне при помощи целой системы хитроумных блоков и талей.

Наконец лапа вплотную приблизилась к телу якоря. Раздалась команда, и огромный молот стал наносить равномерные удары, рассыпая тысячи красных брызг, освещавших на мгновение потные полуголые тела люден.

В углу стоял человек, державший в правой руке треуголку, а в левой — платок, которым по временам смахивал искры, падавшие на обшлага его мундира. Карие глаза внимательно следили за действиями рабочих.

— Мосье Бугенвиль, капитан первого ранга, в порту?! — вдруг послышался чей-то низкий голос.

Бугенвиль обернулся и увидел высокого плечистого моряка. Тот поклонился:

— Боцман Пишо. Счастлив служить под вашей командой, капитан. Я старший боцман фрегата «Будёз».

— Откуда ты меня знаешь, боцман? — удивился Бугенвиль.

— Я вас знаю, капитан, уже восемь лет. Вы изволили заходить в мой скромный домик, здесь же, в Нанте, и спасли моего ребенка.

Огромный детина еще раз поклонился.

Бугенвиль вспомнил: перед тем, как в первый раз пересечь Атлантический океан, чтобы принять участие в войне с англичанами в Канаде, он некоторое время жил в этом городе. Тогда-то он случайно узнал, что сын одного из моряков опасно болен, и попросил полкового лекаря выходить его. Лекарь, кажется, добросовестно исполнил свой долг. Бугенвиль скоро забыл об этом случае. Но вот, оказывается, есть люди, до сих пор благодарные ему.

Он с любопытством посмотрел на боцмана. О чем думает, чем живет этот моряк?

Боцман, будто угадав его мысли, сказал:

— Я знаю, мосье капитан, в окрестностях Квебека и Монреаля, в долинах Абрагема вы командовали нашими войсками. Мой брат тоже служил под знаменами неустрашимого Монкальма. Он много рассказывал о своих бедах. В одном из боев наши и англичане рубились саблями. Моему брату здорово досталось, и он упал без чувств. Поверьте, мосье, его хотел ограбить какой-то француз, мародер. Когда мой брат пошевелился и застонал, мародер хотел застрелить его из мушкета. Хорошо, что у негодяя выбили из рук оружие! А англичане? Ведь и они грабили своих же. — Пишо помолчал и тихо добавил: — Вот так ремесло, оно подходит только для озверевших людей.

Бугенвиль невольно потрогал глубокий шрам на лбу, прикрытый париком. Война оказалась совсем не такой, как представлялось ему вначале. В лесах и болотистых топях Канады он многое передумал и перечувствовал. Бугенвиль не знал, что ответить боцману, и хотел отделаться шуткой. Но неожиданно для себя сказал:

— Нет, мой друг, воюют не жестокие люди — война делает их такими. — Заметив, что к их разговору прислушиваются рабочие, он строго спросил — Что вы здесь делаете, боцман?

— В этой кузнице, мосье, работает мой сын, Жан, тот самый, которого вы спасли восемь лет назад. Да к тому же и якорь-то куют для нашего красавца «Будёза».

К Бугенвилю, кланяясь и отирая пот со лба, подошел один из рабочих, совсем еще мальчик. Он был в широком лоснящемся кожаном фартуке и деревянных башмаках. Казалось, юноша совсем не был утомлен тяжелой работой. На его запачканном сажей лице задорно блестели зубы.

— Я хорошо вас запомнил, мосье, — сказал он ломающимся баском, — хотя мне и было тогда всего девять лет. Я вас всегда буду помнить.

— Что же ты нашел во мне такого примечательного?

Юноша молчал, продолжая широко улыбаться. За него ответил боцман:

— Он и не знает, как это сказать, да и я, признаться, тоже. — Пишо помолчал. — Не похожи вы на морских офицеров. Мне несколько лет пришлось служить на кораблях Индийской компании. Как там обращаются с матросами! А уж о бедных туземцах и говорить не приходится. Их и за людей-то не считают!

Бугенвиль нахмурился. Морской устав запрещал вести «вольные», не касающиеся службы разговоры с матросами. Поэтому он поспешил выйти из полутемной кузницы, где раздавался равномерный грохот тяжелого молота. Боцман последовал за своим капитаном.

Идти было приятно. Осенний воздух, насыщенный морскими испарениями, бодрил. Бугенвиль снял плащ и шляпу, обнажив белый, тщательно завитой парик. Поблескивало шитье отворотов рукавов и широкого воротника. Ветер шевелил полы мундира; по временам мелькал красный шелк подкладки. Кружевные манжеты украшали белоснежную рубашку. Он вытер платком высокий выпуклый лоб. Выражение его открытого лица было добродушным, но в уголках рта залегли горькие складки.

Бугенвиль шагал крупно, размеренно, как привык ходить в лесах Канады. Он не любил верховую езду, хотя прослужил несколько лет в драгунском полку, и предпочитал, когда только было возможно, ходить пешком.

Бугенвиль и Пишо обогнали нескольких человек, тащивших на деревянных катках огромную дубовую балку. Можно было безошибочно определить, что это — кораблестроители. Здесь, близ Нанта, был теперь, пожалуй, крупнейший судостроительный центр Франции. Каждый третий местный житель имел какое-нибудь отношение к верфи. Несмотря на позднюю осень, в порту было оживленно. У причала стояли суда, на которых развевались флаги многих наций. Прежде чем выйти из переполненного порта в открытое море, нужно было долго лавировать. Иным судам приходилось менять место стоянки, чтобы освободить путь для корабля, собирающегося покинуть гавань. Здесь все были заняты. Никто не оставался безучастным наблюдателем. Люди куда-то спешили, что-то несли, везли, тащили, упаковывали. С первого взгляда казалось, что вся эта кипучая жизнь нантского порта сродни суете муравейника. Но, приглядевшись, можно было заметить, что работа ведется осмысленно и даже, пожалуй, неторопливо.

Весь берег был застроен многочисленными складами и мастерскими. Здесь шили паруса, клепали огромные якоря для океанских судов, изготовляли такелаж, различные металлические части парусников.

Темный корпус только что оснащенного «Будёза» высился среди других судов, стоящих на рейде. Сразу было видно, что этот корабль готовится к дальнему походу. Возле него покачивались на волнах несколько больших барок, с которых грузили на фрегат бочки, мешки, тюки, ящики.