Плохой текст

Жену в роддом Славик отвёз под утро. Хоть по медицине у неё всё было нормально, а УЗИ последние разы уверенно показало мальчика, Славик всё равно не мог избавиться от душевного тремора. Он стоял дома у кухонного окна и ежеминутно заглядывал в телефон, который пока молчал.

Щелчок вскипевшего чайника вывел без пяти минут отца из ступора. Конечно, грамм сто коньячка зашли бы сейчас куда лучше, чем кружка кофе, но Славику предстояло ещё садиться за руль. Такси для него было не вариантом – в такой день хотелось всё сделать самому.

Он сел за стол, рядом с дымящейся кружкой положил телефон и задумался. Для любого нормального мужчины первенец – это серьёзная веха, точка инициации, окончательный переход в мир взрослых. И Славик, потягивая кофе, машинально стал подводить пусть промежуточные, но всё же итоги своей пока ещё не очень длинной жизни – жизни, по которой он был кавээнщиком.

Родился Славик в небольшом поволжском городке, там же окончил школу на четыре-три, а в семнадцать лет подался в областной политех за дипломом инженера-проектировщика. Буквально с первых недель обучения в вузе Славик стал активным участником студенческого КВНа. Сначала играл за поток, потом за факультет, а затем попал и в основную институтскую команду, которую, надыбав где-то спонсорских денег, вузовское руководство даже отправляло на пару-тройку межрегиональных турниров. Выступили они тогда неплохо, правда, дальше полуфиналов так и не прошли. И то ли спонсоров не устроили полученные результаты, то ли сказались последствия очередного финансового кризиса, но альма-матер, сменившая уже к тому времени табличку на университетскую, к дальнейшей поддержке весёлых и находчивых сильно охладела.

На третьем курсе Славик взял академ: многие месяцы придумывания номеров и оттачивания шуток места для правил и формул в его голове не оставили совсем. Родителям он тогда ничего не сказал, а остаток года прожил какой-то полукочевой жизнью, как в цирке шапито. Он ездил по городам и городкам, выступал за другие команды, писал на заказ тексты и даже натаскивал новичков. Раздолбанные жигулёнки и боковушки в плацкартах, старые ДК с не всегда трезвой и адекватной публикой, дешёвые еда и алкоголь и постоянное смущение за несвежесть своих носков, даже когда не нужно было разуваться, – всё это были приметы тех весёлых и безденежных дней, которые «цыганским табором» уносили Славика всё дальше и дальше от обывательских стандартов.

Лишь через год Славик признался родителям, что забрал документы из универа и что будет заниматься теперь только КВНом. Конечно, родительская любовь от этого факта не потускнела, но во взгляде отца появилась какая-то застывшая горечь, как осознание того, что сынок-то, похоже, не удался. Это больно задевало самолюбие Славика, но и от финансовой поддержки из дома он отказаться не мог: на те копейки, к тому же негарантированные, что приносила его самодеятельность, прожить было невозможно.

Наверное, Славик так и сгинул бы в «братской могиле» несостоявшихся звёзд КВН, если бы случай не свёл его с давним знакомцем – редактором одной из региональных лиг. Тот сообщил Славику, что одна из команд-середнячков находится в стадии обновления и ищет фронтмена, а также пообещал замолвить словечко в случае его согласия. Естественно, что Славик согласился и, как оказалось, не прогадал. Новая команда и стала тем коньком-горбунком, на котором Славик смог «доскакать» аж до Вышки. И хоть медаль с новогодней ёлки он не получил, но зато приобрёл множество полезных связей и успел чуток помелькать на телеэкране.

Сейчас Славику, резиденту популярнейшего комедийного шоу, это время казалось далёким и даже романтичным. Он уже несколько лет как перебрался в столицу, где наконец-то решил вопрос с собственным жильём. На малой же родине Славик появлялся редко: последний раз в прошлом году, когда знакомил Катю с родителями. Тогда его старики организовали скромное застолье, пригласив ещё немного родни и знакомых – всех этих тёть Валь и дядь Жень, которых Славик помнил с детства. Посидели своим кругом, недолго, но душевно. Все они знали, чем занимается Славик, и видели номера с ним по ящику, но за столом почему-то вспоминали всё больше моменты из «Шурика» и «Бриллиантовой руки». Маме эти повороты разговора заметно импонировали, ведь получалось, что творчество сына как бы является продолжением и развитием славных традиций отечественного юмора. А отец же всё больше молчал и смотрел себе в тарелку.

Именно в тот день Славик почувствовал, что несмотря на его взлетевшие ввысь доходы – огромные по меркам этого городка, родители, даже мама, по-прежнему испытывают за него, Славика, какую-то неловкость. Он догадывался почему, но эти мысли не вязались с его теперешним статусом успешного комика, и правильнее их было отогнать, что Славик и сделал. А на следующий день он, оставив маме внушительную пачку денег, уехал вместе с Катей в Москву…

Воспоминания разбередили старые болячки, а хотелось позитива, и Славик, прекратив копаться в прошлом, переключился на будущее. Грядущее же рисовало ему сплошь умилительные картинки: как он подносит ложечку к перепачканной мордашке; как он с карапузом в комбинезоне гуляет по заваленному рыжими листьями лесу; как он демонстрирует сыну лайфхак по забиванию гвоздей. Были в этом «видеоряде» и задачки с яблоками и грушами, и совместные зарубы на приставке, и даже первый разговор «про это». Славику сразу сделалось хорошо и тепло на душе, а вторая кружка горячего кофе согрела ещё и тело. Он продолжил предаваться счастливым грёзам, моделируя разные локации и сюжеты, пока в своей фантазии не дошёл до одной сцены.

Видение поразило Славика реалистичностью и детальностью, он даже запомнил ход секундной стрелки на настенных часах. Ему привиделось как подросший уже сын, десяти- или двенадцатилетний, насупив брови, что-то смотрел в планшете. Тут жена позвала их с кухни обедать, и чадо, с некоторой неохотой отложив игрушку, пошло мыть руки. Славик же не смог сдержать родительского любопытства и коротко глянул на экран гаджета, где смазанный паузой застыл видеоролик. Это было старое видео с комедийным номером из их телешоу – визитка Славика, его первый большой успех, его закрепление в «обойме».

Тот самый скетч. Про фекалии и дворника. Он тогда так убедительно изобразил пахучую субстанцию, что звукорежиссеру даже не пришлось включать закадровый смех. Да, в мороке этого видения Славик не забыл, как они с коллегами по цеху выдавали подобные номера конвейером, как они раз за разом, словно бесстрашные акванавты, штурмовали всё новые глубины пошлости и дурновкусия и даже не думали останавливаться на этом пути.

Славик физически ощутил как липкий и жгучий стыд перехватывает его дыхание и тянет куда-то вниз, словно камень шею утопленника. Он попытался было отыскать внутри себя те верные, искренние слова, которые сыну всё объяснят, да только не нашлось у него таких слов. И Славику захотелось немедленно разломать и выбросить планшет, но тот почему-то зазвонил, причём его любимым рингтоном.

Оказывается, несмотря на волнение и лошадиную дозу кофе, Славик всё-таки прикорнул. Вернувшись в реальность, он судорожно принял вызов, поднёс телефон к уху и… расплылся в улыбке.

«ЛЮБОВЬ – ЭТО НЕ ШУТКА»

Почему-то вспомнился тот день, хотя и первая памятная дата, и вторая уже давно прошли… Мне было тогда шестнадцать. Заканчивались летние каникулы перед выпускным классом, самая серединка августа. Отец решил взять меня на ночное дежурство в наше садоводство – это когда на коллективную защиту урожая по графику выходили представители от нескольких участков. Времена приближались смутные – страна готовилась к лихому развороту, правда, мы об этом даже не подозревали. А пока же нам, дежурным садоводам, нужно было гонять воришек – алкашей из окрестных деревень, которые повадились по ночам выкапывать картошку. В общем-то не столько гонять, сколько одним фактом своего присутствия отбивать у тех желание зариться на плоды чужого труда.

На подобных дежурствах я уже бывал. Мне нравилось ходить вместе с мужиками и слушать их взрослые разговоры за жизнь, разбавленные редким, но к месту, матерком. Обходов всегда проводилось несколько, а последний, в котором я уже обычно не участвовал, был глубоко за полночь. Конечно, по правилам дежурить полагалось до самого утра, но многим на следующий – рабочий – день приходилось засветло возвращаться в город, а до него ещё пилить без малого двадцать километров. Впрочем, среди обходчиков частенько находился отпускник или пенсионер, который всех заверял, что будет бдеть до рассвета и если что, то поднимет шум.

В тот день всё было так же как и раньше. Уже вечерело, в августе темнеет быстро, и мы с отцом, закончив работу на участке, пошли в домик ужинать. Домик у нас был добротный: не то чтобы большой, но зато кирпичный и даже двухэтажный. Правда, роль второго этажа играл облагороженный чердак, с которого можно было выйти на маленький балкончик. Также как и на первом этаже, наверху имелось спальное место, но ещё там на длинных и слегка раскоряченных ножках стояла радиола «Rigonda». Её я постоянно включал, чтобы найти рок-музыку или какую-нибудь интересную радиопостановку. Помню я долго тогда не мог поймать ничего приличного на волнах и, раздосадованный, остался на «Маяке». Отец уже разогрел на плитке ужин и поднялся, чтобы позвать меня за стол. В этот-то момент ведущий радиоэфира и сказал: что ОН погиб, что ОН разбился!

Я словно выпал из реальности. Точнее, мне хотелось вернуться в ту реальность, где не было этих слов, где не было этой правды, раздавившей меня железобетонной плитой факта! Отец тоже всё слышал – он произнёс что-то сочувственное, ведь родители знали про мои музыкальные пристрастия. А я в ответ лишь скривил лицо в идиотской полуулыбке: я всё ещё не верил услышанному, отказывался верить.

Боли, кажется, не было. Пришла лишь пустота: душная, тяжёлая, тягучая, словно стремящаяся засосать всего тебя без остатка. На радиостанции сразу поставил ЕГО песню, но я не мог её слушать, так же как и не мог есть в ту минуту. Я выключил радиолу и лёг на кровать. Я лежал, смотрел на скошенный потолок и думал. Думал про то, что ОН на своём «москвиче» всё-таки добрался до звезды, имя у которой есть в каждом земном языке.

Отец тогда всё понял: он поужинал один и ушёл на дежурство. Уже поздно ночью, вернувшись с последнего обхода, он тихонько поднялся наверх. Необычно долго – на несколько секунд – отец держал на мне свой взгляд. Я же, скрываемый полутьмой, сделал вид, что крепко сплю…

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.