Помоги проекту - поделись книгой:
Тоска по родине? После обеда Чесс аккуратно, почти случайно вывел её к русской церкви. Натали оставила церковь без внимания. А как насчет Собора Знаний? Предложение подняться в купол было встречено с интересом… но наверху, разглядывая Питсбург с высоты птичьего полета, она вновь заскучала. Зато, когда вышли, показала Чессу странную девицу, вздумавшую позагорать в октябре под самыми стенами небоскреба: «Смотри, какой смешной купальник!»
Ну конечно. Одежда, вечное развлечение женщин! Чесс перебрал в уме несколько известных магазинов. Нет, не то. Он не знал, почему, но уже чувствовал, что в отношениях Натали с окружающим миром есть свои принципы. Большие сверкающие магазины с пластиковой вежливостью продавщиц – нет, не пойдет. Что-то другое…
Он улыбнулся, взмахом руки остановил жёлтое такси: «На блошиный рынок!». Водитель-негр со множеством косичек сверкнул зубами в ответной улыбке. Двигатель и Боб Марли запели в унисон.
Это было прямое попадание. Она останавливалась у каждого прилавка-развала, вытаскивала одну за другой всякие безделушки, веселилась как ребенок. Но покупать ничего не позволяла. Вскоре Чесс и сам понял, что ей достаточно лишь увидеть вещь, покрутить в руках, как очередное подтверждение своей загадочной картины мироздания – и можно идти дальше.
И только когда она выудила из очередной разноцветной груды коричневое индейское платье, расшитое бисером и маленькими зеркальцами, и долго не отходила он него, теребя какие-то завязочки, встряхивая подол – он вытащил бумажник и заплатил не торгуясь. Импровизированная примерочная из двух кусков белого полиэтилена на минуту превратилась в театр теней, но он почему-то не сомневался, что сегодня она уже не снимет это платье. Солнечные зайчики бежали за ними до самого автовокзала.
В автобусе они болтали – о жизни вообще и о том, что пролетало за окном. Она рассказала, что в России осенняя листва совсем другого цвета, более равномерная смесь желтого и красного. А здесь октябрьский лес очень контрастный, и главное, в нём есть вся палитра. Особенно её восхищали фиолетовые деревья.
Он в ответ заявил, что хочет выучить названия цветов на русском, и она стала называть их, показывая на пролетающих мимо деревьях. Деревьев было много, Чесс путал слова, и они со смехом начинали всё сначала. Потом Натали сказала, что можно запоминать по порядку в цветовой гамме, где «каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Это было ещё трудней и ещё смешней, Чесс запомнил только фазана, потому что фиолетовые деревья радовали Натали больше всего, и показывая за окно, она неизменно выделяла их голосом: «Каждый… охотник… охотник… желает… каждый… желает… желает… фазан!»
Через час она уснула у него на плече, а он продолжал отрешенно глядеть в окно, точно в калейдоскоп. Где-то на задворках сознания копошилась мысль о том, что надо бы достать ноутбук и заняться фильтром. Но в конце концов он решил, что достаточно повозился сегодня, проколов как будто нет, можно и отдохнуть.
Да и вообще, с чего он так подсел на эту работу… «Почему ты видишь только плохое?» За всё время, что они были вместе, Натали говорила ему эти слова раз сто. Но только сегодня он осознал, что так оно и есть. Он слишком увлекся борьбой с электронным мусором, а ведь начинал-то с противоположного! Его программа-секретарь собирала полезное, а не охотилась за вредным.
Вот Мэттью и Джон – другое дело. Они давно помешаны на спаме. Джон даже какую-то собственную религию на этой почве придумал, и при любом удобном случае старается рассказать, что каждый человек после смерти превращается в мусорную почтовую рассылку. «Знаешь, почему их называют «спам»? Так называлась ветчина, которую рекламировали в Монти-Пайтоне. А что такое человек в гробу? Это тоже ветчина, гы-гы!»
Шутка, конечно. Но вполне отражает образ мышления этих ребят. Ну ничего, вот сдадим «Маугли», а там уже можно поставить вопрос ребром – или мой проект, или до свиданья…
# # #
–Эй, сони! Моргантаун! Ваша остановка?
Усатое лицо водителя «Грейхаунда» повисло над ними во мраке. Надо же, чуть не проехали. Чесс поблагодарил усатого, разбудил Натали, и они вышли.
При свете тусклых фонарей легкое дневное настроение быстро улетучивалось. И зеркальца на платье Натали поблёскивали как-то зловеще. Да ещё этот дурацкий сон в автобусе… Ему приснились фазаны. Они садились на деревья и свешивали с ветвей большие фиолетовые лапы, неотличимые от листьев, так что разглядеть птиц на дереве было невозможно. Но во сне Чесс знал, что фазаны там, они сидят замаскированные в листве и чего-то ждут… Бред.
Дома они выпили чаю с купленными в Питтсбурге пирожными, а потом Натали зачем-то решила переставить все цветы в доме. Чесс понимал, что у неё, в отличие от него, хорошее настроение никуда не делось, и это нормально, вот только вся эта беготня из комнаты в комнату с горшками и с комментариями про цветы, а ему бы сесть наконец в тишине да заняться работой, раз уж время в дороге потратил так бездарно…
Он вздохнул, вынул ноутбук и пошёл на веранду. И через пять минут понял, что лучше бы не ходил. Лучше бы лёг спать и узнал об этом завтра.
«Маугли» глючил. Он отфильтровал два настоящих личных письма. Причем переместил их не в «Подозрительные», а прямо в «Мусор». Чесс проглядел логи и убедился, что сбой серьёзный. И непонятно, в чем.
Дверь скрипнула, по веранде пробежали отблески электрического света. Опять эти зеркальца…
–Ты переживаешь, что не успел доделать работу? – Она подошла сзади и положила руки ему на плечи.
–Пустяки. – Чесс опустил ладони поверх её маленьких кистей, легонько пожал их и убрал со своих плеч. – Иди спать.
–Всё будет хорошо! – Она продолжала стоять за спиной. – Сегодня был такой чудесный день! Я увидела это платье и сразу поняла, что мы не зря поехали. Это знак. Мы всё делаем правильно.
Чесс вытащил сигареты, щёлкнул зажигалкой. Потом ещё раз, и ещё. Зажигалка не работала. Он нервно отбросил её в кусты:
–Да перестань, какой к черту знак… У нас на рынке индейцы продают точно такие же тряпки. Хочешь, завтра сходи и погляди.
Она не отвечала. Но сама тишина вдруг стала другой. Словно что-то беззвучно оборвалось. Лопнуло.
Он обернулся.
Издалека это можно было принять за румянец, разгоревшийся на её щеках от беготни с цветами. Но только издалека. Вблизи было видно, с лицом происходит нечто похуже. Особенно слева: вся щека превратилась в огромное фиолетовое пятно. Казалось, оно шевелится, продолжая расти.
Натали подняла руку, коснулась пятна. Рука задрожала.
–Я… сейчас принесу… – Чесс вскочил, уронив сигареты.
Он точно помнил, где таблетки: на дверце холодильника, в отделении для яиц. Непослушные пальцы долго не могли открыть маленькую коробочку. Внутри лежала блестящая полоска с двумя рядами круглых пластиковых пузырьков. Все они были пусты.
Когда он вернулся на веранду, там тоже было пусто. Он выскочил на улицу. Вниз, насколько хватает глаз – никого. Пробежать три квартала так быстро она не смогла бы. Значит, вверх и за угол, на Хай Стрит. Конечно, там же аптека, где они покупали эти таблетки.
На Хай Стрит освещение было лучше, прямая главная улица просматривалась на полмили в обе стороны. Ни души. Подбегая к вывеске с красным крестом, Чесс уже знал, что никого там не найдёт. Аптека была закрыта.
Он постоял, тупо разглядывая через стекло длинные полки с яркими упаковками и баночками. Всё это было похоже на игрушки. Весь безлюдный ночной даунтаун был похож на кукольный город в подсвеченной витрине большого, но закрытого магазина.
Подул ветер. Из переулка вылетел белый полиэтиленовый пакет, покружил на перекрёстке и с шуршанием отполз на другую сторону улицы. Чесс поежился и двинулся обратно. Но на повороте к дому не стал сворачивать, а медленно побрел дальше по Хай Стрит. Может, она просто пошла погулять, чтобы успокоиться? Да, она любит гулять по ночному даунтауну. Для тех, кто занимается музыкой, самое главное – тишина.
Он как раз пересёк красную ковровую дорожку, ведущую из отеля «Морган» прямо на тротуар, когда из стеклянных дверей отеля вышел человек в бежевом плаще и что-то сказал. Вначале Чесс подумал, что обращаются к нему. Но человек прошёл мимо Чесса, словно того и не было. При этом он продолжал говорить. Человек шёл по ночной улице и говорил, повернув голову вправо и делая руками жесты в ту же сторону, словно рядом с ним шёл кто-то ещё.
В жаркой ночной тишине
Впервые я услышал этот звук, когда мы с Чессом сидели на веранде и курили его CAMEL. Я только что показал Чессу, как сделать из названия американских сигарет русское слово САМЕЦ. Потом разговор завертелся вокруг японской поэзии и местных цикад: мне нужно было сочинить хайку для конкурса, и Чесc предложил написать про насекомых, разоравшихся вокруг.
–Да это разве цикады? – говорил я. – Скорее, кузнечики.
–Кузнечики не поют, – возражал Чесс.
–В России все поют, кузнечики тоже, – выдвигал я свой козырной аргумент.
–Ну, не знаю… Но на цикад и вправду не похоже. У них на тон выше.
Тоже мне, энтомолог, подумал я. На прошлой неделе я принёс большого зелёного богомола – раньше только на картинках видел таких, а тут живой, прямо на тротуаре сидит в центре кампуса, как его только не раздавили! Я поймал его, посадил на плечо и пошел домой. А там Чесс как раз закончил ванную мыть. Выходит навстречу с баллончиком какой-то химии и гордо рассказывает, что с муравьями покончено. Вдруг на полуслове замолкает и с криком «Jesus Christ!» роняет свой баллончик. А потом начинает гоняться за мной по дому, требуя «избавиться от этого таракана».
Если он так же хорошо и в цикадах разбирается… Но сказать об этом я не успел. Потому что со стороны ручья раздался другой звук, отрывистый и скрежещущий.
–Уау! Вот это уж точно не цикада… – заметил Чесс. – Это я-не-знаю-что!
–Похоже на лай больной собаки. Простуженной, – предположил я.
–Может, больной русский кузнечик? – развил гипотезу Чесс.
–Скорее, бешеный американский газонокосильщик. Ходит и деревья подпиливает. Траву-то вы всю выкосили, психи, теперь за деревья принялись.
Их помешательство на борьбе с травой стало одним из моих самых сильных впечатлений лета. Я видел газонокосильщиков везде: в парках, во дворах, на кладбищах. Однажды, когда мы с Чессом ездили в горы, я заметил на крутом каменистом склоне человека со штуковиной, похожей на миноискатель. Он ходил и что-то искал между валунов. Это был, конечно же, газонокосильщик. На следующий день в местном университете один профессор назвал поэму Уолта Уитмена «Листья травы» национальным достоянием, и я не смог сдержать нервный смешок, очень удививший всю аудиторию.
–А ведь точно… – Чесс выпустил два кольца дыма. – Похоже на газонокосилку, которая не заводится. Или на столярные работы. Лобзик, наждачка… А, знаю! Это древесная лягушка!
–Чего ж она разоралось?
–Небось одинокий залётный самец, вроде тебя. Наши лягушки ему не катят: толстые, глупые и сексом могут заниматься только в автомобиле. А у него нету автомобиля. Вот он и мается.
–Сам ты одинокий самец!
–Я нет! Вон идёт моя – как там у вас? – Царевна-Жаба?
Со стороны холма показалась Ленка, чессова подружка. Она преподавала в университете русский, но явно затормаживала развитие самого Чесса в этой области. Многие совершенно необходимые в русской жизни слова тщательно скрывались от бойфренда, решившего получить степень бакалавра по русской литературе. А про некоторые другие слова она давала ему заведомо ложную информацию. Например, недавно Чесса уверили, что «Ленка» и вообще все слова с суффиксом «к» свидетельствуют о грубости и наглости говорящего.
С приближением этой неправильной училки к нашему дому крупногабаритный Чесс запорхал в воздухе, а вместе с ним запорхали слова «Леночка», «конечно», «минуточку» и прочая такая ботва с акцентом. Огорчённый потерей собеседника и вообще обиженный за державу, я молча затянулся очередной сигаретой. Чесс тем временем слетал наверх в спальню, за какое-то мгновение собрался, скатился вниз, пропустил Ленку к двери и сам двинулся за ней на улицу. Но затем сделал шаг назад, просунул голову в дверь, хитро подмигнул мне и громко прошептал скороговоркой: «суканахуйблядьпиздец!»
Я не совсем понял, к кому это относится, но порадовался, что мои уроки тоже не проходят даром. Ещё недавно Чесс не мог произнести ничего подобного, хотя и распознавал эти слова на письме. Как-то зимой, в перерыве между лекциями, я бродил по кампусу и писал некоторые короткие русские выражения на крышах и капотах заснеженных автомобилей. Вечером Чесс, вернувшись с работы, клялся, что видел, как одно из моих «любовных посланий» неслось по хайвею в направлении штата Массачусеттс. Уже тогда он был достаточно благоразумен, чтобы не спрашивать значение этих слов у Ленки, а сразу обратиться за переводом ко мне.
# # #
Сидя в одиночестве, я продолжал сочинять японское трёхстишие. Но выходила лишь какая-то ерунда:
Дальше наслаждаться этими запилами не хотелось. Я вынул из холодильника пиво и позвонил Наташе в Пенсильванию. Говорят, что Тельцы – очень практичные люди. Одна моя знакомая даже называла меня «подлым Тельцом» за то, что я вечно изображаю эдакого хаотичного поэта-художника, но при этом из всякого базара извлекаю пользу. Вот и сейчас, поболтав о том, о сём (у них тоже пили пиво и играли в карты), я «кстати-о-птичках» спросил, как по-английски «напильник».
–А тебе-то нафига? – удивилась Наташа.
Я рассказал про конкурс хайку и про загадочную древесную лягушку.
–Класс! Но как будет «напильник», я не знаю. Погоди, тут есть одна американская русская…
Через минуту трубка снова задышала:
–Слушай, она не знает, что такое «напильник». Пойду у соседей спрошу.
Пока она ходила спрашивать, я сидел и слушал, как гудит вентилятор и как неведомая зверушка пилит неведомое дерево на берегу ручья.
– Напильник будет «файл»! – сообщила Наташа, вернувшись к трубке. Она учащённо и эротично дышала. Небось бежала всю дорогу, блондинистая моя, подумал я с удовольствием.
Мы поболтали ещё немного, и я оправился спать, сожалея, что Наташа всего в двух часах езды и при этом так недоступна, поскольку я ленюсь сдавать на права, а сама она редко приезжает, вся в учебе. Лягушка-напильник продолжала скрежетать, но я в конце концов уснул.
# # #
В пятницу мы пошли к соседу Майклу пробовать его самодельное пиво. Я долго думал, что взять в подарок соседу: то ли пачку «Беломора», то ли чудовские спички. Остановился на «Беломоре», потому что мало ли что. В прошлом году, сразу после приезда, я подарил зашедшему ко мне соседу спички. А он мне на следующий день притащил в подарок тяжеленный огнетушитель. Я уже потом сообразил – может, это не сосед ко мне заходил, а какой-нибудь пожарный инспектор? Пока ещё не знаешь языка, все они на одно лицо.
Перед походом на пиво к нам с Чессом присоединился его двоюродный брат Сэм. Он адвокат, очень серьёзный мужик. Даже когда мы в прошлые выходные купались в водопаде, съезжая на задницах по большим плоским камням, у Сэма было такое лицо, будто он сейчас скажет: «Ваша Честь, обратите внимание на эти скользкие водоросли…»
Но, кроме шуток, Сэм не дурак. Работка у него такая, что дураком быть просто нельзя. Он мне однажды рассказывал про свое последнее дело: лошадь на скачках сломала ногу, и её владелец судился с администрацией ипподрома. Так Сэм полгода изучал анатомию лошадей, чтобы выиграть этот процесс. А когда он приезжал в прошлый выходной купаться, я видел у него в бардачке книжку о бабочках, но все же постеснялся спросить, что за дело на этот раз.
Говорить с ним о загадочной твари, поселившейся за нашим домом, я тоже вначале не собирался. Тем более что пить мы начали у Майкла в подвале, где вообще не слышно никаких звуков снаружи. Однако там мне быстро надоело. Американцы почему-то пьют пиво стоя. Невзирая на это, я обычно всегда нахожу, куда пристроить задницу. Но в подвале Майкла все было как будто подстроено к моему приходу: совершенно не на что сесть, кроме ледяного цементного пола и холодных бочек с пивом.
И главное, стоило мне об этом заикнуться, как они сразу потребовали рассказать ещё чего-нибудь о диковинных обычаях русских. Начался очень длинный разговор, во время которого я пытался объяснить, почему мы в Питере греем пиво зимой:
–Летом жарко, так?
–Так.
–В кайф выпить холодного пива, так?
–Так.
–А зимой холодно, так?
–Так.
–В кайф выпить подогретого…
–Ни за что! Пиво подогретое не бывает! Представь, Алекс – ты на пляже, жара… и ещё пиво горячее! Бр-рр!
–Блин, но это же летом, когда жарко, так?!
–Так.
–Но зимой же холодно, так?!…
И опять по кругу, всё сначала. В конце концов Сэм тоже понял, что разговор зациклился, и предложил пойти на воздух. Мы вышли с пивом на задний двор и, стоя над ручьем, любовались природой. Сэм увидел невдалеке дерево с белыми цветами и тут же сказал его название. Которое я тут же забыл, но зато спросил:
–А слышишь – вот это? Будто наждачкой по камню. Всю ночь мне спать мешало! Чесс говорит, это лягушка.
–Маловероятно. Лягушки так не орут. Я думаю, насекомое. Или даже птица, – ответил грустно-задумчивый Сэм. И почему-то добавил:
–А ты слышал, как кролики верещат, когда их режут? Ужасный звук, правда?
Я промолчал. Я не слышал, как верещат кролики.
Поделиться книгой: