И восстанет мгла. Ввосьмидесятые

Тогда Анатолий, лежавший в передней пред телевизором, поднимался с дивана, молчком надевал старый стеганый ватник, нахлобучивал бесформенную, клоками порыжевшую кроличью ушанку, брал в руку зазубренный топор в сенях и уходил во мрак. Через какое-то время он так же молча возвращался: «Все нормально, никого… В конюшне тоже, — и, обращаясь уже к Алеше, добавлял: — в туалет захочешь — сходи в ведро, на двор не шастай».

Глава 6

— Ты опять без света читаешь? — войдя в комнату и щелкая выключателем люстры, спросил отец, вернувшись со смены. — Глаза так испортишь и будешь слепой.

Взрослым нельзя было рассказывать о том, что мгновением ранее из дома исчез иной, рыскавший по комнатам, о присутствии кого-то иль чего-то осознающего и недоброго, ищущего обидеть, которому опасно открыться при свете люстры. Лучшая защита против чужого — слиться с тканью сумерек. Пусть и ценой больных глаз. В темноте может таиться зло, но темнота же скрывает от него и немощную жертву. Самые неладные вещи происходят с людьми при ярком дневном свете.

Алеша почувствовал знакомый сложный запах, исходивший от отца: смесь чего-то тяжелого, аптечно-сладковатого с горьким табачным дымом. Папа был веселее обычного — значит, вечером в доме ожидался скандал: мама задаст ему взбучку.

Для Алешиной мамы алкоголь был заклятым недругом семьи.

Оба выросшие в деревне — в простых крестьянских семьях с пьющими отцами и жалкими, несчастными матерями, терпевшими и нужду, и побои, и унижения — они унаследовали разное отношение к спиртному.

Молчаливый, задумчивый и нелюдимый, замкнутый и склонный к зыбкости чувств, к меланхолии, Панаров, чья воля в детстве была задавлена буянившим вечерами пьяным родителем, а жизненный путь на конце третьего десятка складывался навыворот, вычерчивался как сплошная чреда неправильных решений, чья злополучная судьба слагалась как-то случайно, непреднамеренно, находил в спиртном забвение и мягкое утешение болящей души: «И каждый вечер друг единственный в моем стакане отражен…»

Волевая, решительная и предприимчивая, его миниатюрная супруга сызмала была вынуждена полагаться на свои силы, идти вразрез, рано взбунтовалась против пьяного самодурства и в пятнадцать лет ушла из семьи, поступив в экономический техникум за сотни километров от родительского дома, в который уже никогда не воротилась.

— Это что у нас за праздник? — приняв воинственно-задиристый вид, грозно вопросила маленькая, худощавая Надежда широкоплечего, коренастого и уже начинавшего понемногу грузнеть, матереть мужа, почувствовав ненавистный ей перегар, едва войдя в избу. — Опять поддал?

— С мужиками после смены разговорился, один стакан всего выпил, — примирительно улыбаясь, оправдался Панаров и добавил, посерьезнев и вроде даже протрезвев: — Директора завода у нас взяли за хищение соцсобственности… Мужики болтают — вышка светит с конфискацией.

— Тебе-то какое дело?.. От радости, что ль, гуляешь иль с горя? — не принимая объяснения, принялась неуклонно развивать заезженную тему Алешина мама. — Тот нахапал, наворовал на стройках, домище двухэтажный отгрохал, а ты баню во дворе поставить не можешь. В городскую за семь верст ходим, заразу всякую собираем… Как сами жили, нищеблуды, и с матерью по деревне от Архипыча бегали — так и я, хочешь, чтоб с тобой жила?

— Тебе все хреново живется? — задетый за живое бередящими воспоминаниями детства, уже с хмурым раздражением в голосе переспросил Анатолий. — А кто тебе пристрой поставил? С бревнами корячился. С конюшней… Я из семьи, что ль, тащу?

— В семью тоже ничего не тащишь, — наседая, парировала Надежда. — Вон, как другие — Фролин хрусталь с завода ящиками продает, наживается. А вы, пропойцы, две чаплашки через проходную пронесете — и враз за водкой… Я в одном пальто все сезоны от свадьбы хожу, и сапоги купить не на что.

— Я выпил и как штык домой, — продолжал оправдываться, теряя отраду от испитого после смены, Панаров. — Налево не бегаю, любовниц не завожу — не мотаюсь по бабам… В горячий из-за тебя перевелся, здоровье гроблю.

— Не из-за меня, а из-за сына, герой! — с вызовом поправила его жена, давя на отеческие чувства. — В горячем цеху много кто работает — не все алкаши, как ты… Иди к нам лесорубом, коль в горячем корячиться не хочешь… Ты мужик — ты должен ребенка, семью содержать! А на сто двадцать в месяц с твоей прежней сверловки не проживешь.

— Это ты начальству моему пойди скажи, — почувствовав себя загнанным в угол упоминанием о сыне и о мужском долге, Алешин папа отбивался уже менее уверенно. — Я, что ль, зарплату себе начисляю?.. С понедельника по воскресенье на непрерывном в три смены батрачу…

— Учиться надо было идти, головой вовремя думать! — Надежда пошла в наступление, распознав слабину в обороне противника. — А не с гитарой по домам культуры мотаться да вино ящиками со шлюхами хлестать!

— Ты выучилась — толку-то… Ломоносов хренов, — мрачно подытожил карьеру жены почти отрезвевший Анатолий.

— Мне-то хоть после техникума жилье леспромхоз дал! — возмутилась низкой оценкой плодов своего образования Алешина мама. — А ты бы так и снимал у других угол всю жизнь!.. Опора семьи, тоже мне!

— Ладно, все! — рявкнул вконец обозлившийся Панаров. — Заткнись!

Алеша из опыта знал, что крики в доме будут продолжаться весь вечер, то затихая ненадолго, то вновь набирая обороты. Отец, угрюмо отлучаясь во двор, будет все сильнее пьянеть, возвращаясь, все агрессивнее огрызаться на заедавшие попреки, затем завалится с храпом спать. Мама будет жаловаться, горько казниться о злосчастном замужестве, о ненужной второй беременности, потом беззвучно плакать, вцепившись зубами в подушку в спальне.

Он не смыслил до конца сути ссор родителей и претензий, предъявлявшихся отцу, но ощущал, что где-то, пожалуй, папа виноват и должен был вести себя как-то иначе, по-другому. Делать так, чтобы у мамы всегда были новые сапожки, и платья, и пальто, много денег и хрустальной посуды, своя баня, газовая плита и стиральная машина.

Словом, мама не должна плакать.

Алеша осуждал своего отца.

Глава 7

К концу декабря снегу намело столько, что изгородь палисадника едва виднелась, все кругом было белым-бело, и с трудом прочищенную узкую дорожку к водоразборной колонке обрамляли величественные сугробы высотой чуть ли не в человеческий рост. Вода в колонке без конца замерзала, приходилось зажигать газовую горелку, чтобы растопить лед в чугунной болванке и едва успеть нацедить из нее пару ведер вяло текущей, густой, словно сироп, ледяной жидкости.

Взъерошенные воробьи и синицы нещадно голодали и яростно дрались за твердый, как камень, ноздреватый от клювов шматок свиного сала, привязанный к сахарнобелой ветке вишневого дерева, рискуя в запале щебечущей битвы угодить в когтистые лапы злокозненных коварных котов, для которых высокие плотные сугробы открывали заманчивые перспективы: птичьи кормушки, когда-то недоступные, сейчас висели едва над их пунктиром намеченными стежками.

Алеша выздоровел и мало-помалу свыкся, смирился с новым детсадом. Он замкнулся, старался не заговаривать первым ни с кем из ребят, не быть на виду.

Дети постепенно привыкли к необщительному новичку и особо его не донимали, вовлекая в свою жизнь лишь изредка, когда без него нельзя было обойтись, и предлагая самые малозначительные роли. Мальчика такой ход дела вполне устраивал. Не принимая участия в играх детей в группе, он исключал их из своего мира.

Он предпочитал подобрать с полки никому неинтересный сборник сказок или книжку-раскраску с коробкой цветных карандашей и провести весь день за столом с перерывами на еду, обязательные прогулки на улице и тихий час. Привычка к чтению отдаляла его от других детей.

Воспитательницы и нянечки были довольны Панаровым.

Вовремя доделав и отправив в управление годовой план, мама Алеши слегка воспользовалась должностным положением и попросила бригадира лесорубов привезти ей елку к Новому году. Она любила сосну — с нее почти не сыпались иголки аж до старого Нового года, ветви были пушистее, да и аромат хвои ярче, чем у скромной, неброской ели.

Роскошное дерево с и вправду пушистыми, раскидистыми лапами, два с лишним метра высотой, вскорости заняло почетное место в передней близ трельяжа с зеркалами, отражавшими и умножавшими глянцево-зеленую хвою, слегка заслонив колючими ветвями враз как-то стушевавшийся черно-белый «Рекорд» в углу на тумбочке.

Алеша с отрадным благоговением помогал маме украшать дивную, сказочную елку, осторожно выуживая из пыльных картонных ящиков самоцветами светящиеся стеклянные шары, золотистые и бронзовые шишки, рубиновые звезды, своими руками развешивал блестящий, струящийся елочный дождь и обвивал ветки серебристыми, искрящимися гирляндами и серпантином.

Под нижними ветвями над упрятанной в вате крестовиной оставалось достаточно места, чтобы забраться туда с отрядом солдатиков и устроить засаду на ветках повыше, замаскировав в смолистой липкой хвое целый взвод отважных бойцов в униформе защитной расцветки.

В детсаду недавно прошел новогодний концерт для родителей, где Панаров добросовестно заодно со всеми пел, танцевал, водил хоровод и даже играл в краткой сценке в маске черного кота на голове.

В подарках от завода-шефа, которые ребятам неспешно раздал толстый, с заметной одышкой, неповоротливый Дед Мороз, находилось несколько дорогих шоколадных конфет в красочных обертках, хрустящий на зубах жесткий грильяж, огромный вафельный «Гулливер», плитка запакованного в шуршащую фольгу душистого шоколада «Аленка», пара завернутых в прозрачную слюду «петушков» из жженого сахара, цветистая россыпь мелких конфеток попроще — карамелек, с горсть лимоннокислых леденцов и барбарисок, слегка подсохший гипсово-белоснежный зефир, паточный пряник и два изумительно пахнущих спелых мандарина.

Алеша отродясь не видал мандаринов в магазине — лишь в новогодних пакетах, оттого благовонный аромат их был для него ароматом Нового года. Как наслад-лый вкус печенья «Мадлен» с липовым чаем приносил с собой запах улиц городка Комбре, так кисловатый вкус дольки спелого цитруса пробуждал в мыслях мальчика смоляной дух хвои, отогревшейся дома со стужи и отсвечивающей капельками растаявших снежинок на кончиках бирюзово-изумрудных иголок.

Глава 8

Наступление года ожидавшейся московской Олимпиады и нежданной, безвременной смерти Владимира Высоцкого отмечалось в семье Панаровых на широкую ногу. Родители получили премиальные, мама с триумфом воротилась из поездки в Ульяновск, откуда привезла новую длиннополую искусственную шубу «под леопарда» — очень модную — и кожаные зимние сапоги. Алеша внезапно оказался приодет-принаряжен на год вперед, а то и на два — на вырост.

На праздничный ужин должны были прийти гости. Жизнерадостный верткий ловкач Фролин, умевший доселе удачливо сбывать хрустальную посуду со стеклозавода, со своей застенчивой, тихой супругой и семья Козляевых, славная тем, что ее глава выращивал в хлеву самых крупных свиней в округе и норовил непременно поглядеть на поросят всех своих знакомых — после того они переставали расти и набирать в весе, отчего у Семена подозревали дурной глаз и склонность к мелкому колдовству. Что, впрочем, не мешало всякий год пользоваться его услугами по зимнему забою подросших за сезон животных.

Козляев кичился своим бесспорным умением войти в безраздельное доверие к беспечной хрюшке, почесав ей за ухом, и тут же злоупотребить им, молниеносно поразив точным, коротким ударом острого, как бритва, финского ножа прямо в сердце, которое при свежевании в обязательном порядке демонстрировалось свидетелям скорой расправы. Панаров так не умел, посему лишь в меру сил помогал мастеру. Надежда заблаговременно убегала в спальню, в немного переигранной панике бросалась на койку и плотно затыкала пальцами уши. Алеше было жалко бестолковых, легковерных бедолаг с забавными влажно-розовыми пятачками. Но свежую, благоухающую селянку из потрохов с тушеной картошечкой из посвистывающей струйкой горячего пара скороварки он любил.

Новогодний стол был накрыт в задней комнате — передняя предназначалась для танцев. Пахнущий вареными яйцами салат «Оливье» в необъятном хрустальном тазу, надежно упрятанная на дне тарелки селедка под шубой из свекольного майонеза, винегрет с зеленым горошком, неаппетитного цвета и запаха слизистые маринованные рыжики с опятами «под водочку», хрупкие соленые помидоры с надтреснутой кожицей, крупноватые перезревшие огурцы, извлеченные вилкой из мутного рассола, нарезка жирной, с сальцем, вареной колбасы и тонких ломтиков копченого сала, румяные, каленые кусочки жареного минтая и хека, подрагивающий холодец, пахучие чесночным духом горы свиных котлет на плоских тарелках — вещи непривлекательные и малосъедобные, на взгляд Алеши.

К тому прилагалась пара пузатых зеленых бутылок «шипучки» — «Советского», с золотистой фольгой на пробках, — и солидная батарея из «Пшеничной», «Московской» и «Стрелецкой». Рядок закатанных чуть вогнутыми жестяными крышками трехлитровых банок с изобильно-сладким компотом из вишни, сливы либо клубники с внушительным слоем бледно-розовых ягод на дне, ждавший своего часа под столом на кухне, привлекал скромное безмолвное внимание мальчика гораздо больше.

Мама накануне на кухне в тазике с горячей водой подкрасила хной волосы и замысловато закрутила на ночь бигуди всякого калибра. И то, и другое было, на Алешин взгляд, совершенно лишним. Как количество репчатого лука в фарше для котлет и в сковородке с кусками вывалянной в муке и яйце жареной рыбы.

Первыми в дом явились аккуратные Фролины. Саженного роста, подтянутый, довольно симпатичный чубатый блондин с густыми рыжеватыми усами, с располагающей к себе, но чуть барственной улыбкой и зычным, раскатистым смехом вкупе с неоспоримой коммерческой жилкой — Алешиной маме он определенно нравился как мужчина. Супруга же была «никакая», по ее мнению. Но с красивыми, добрыми глазами лесной лани, по суждению папы.

— Здорово, тезка! — громогласно поприветствовал ввалившийся с мороза вместе с клубами пара гость задумчиво стоявшего на кухне у стола мальчика. — Растешь, растешь!.. Скоро с меня будешь! Молодец!

— Здрасьте, дядь Леш, — несмело поздоровался Панаров-младший, покраснел и поспешно ретировался в спальню.

— Тольк, я весной машину взять хочу, — поделился Фролин своими задолго выношенными замыслами с Панаровым-старшим после положенных рукопожатий и неспешного извлечения принесенной к столу своей доли снеди из несчетных сумок и авосек. — С рук, правда, с пробегом, но зато не надо ждать… Вот ты щас в горячем — встань в очередь: у вас вроде быстрее движется!

— Зачем? У меня денег нет… Да и куда на ней? — с усмешкой отмахнулся Анатолий. — Мне велосипеда хватает, чтоб к своим в деревню летом съездить.

— Так не хочешь — не бери! — воздев руки к небу и дивясь недогадливости приятеля, воскликнул Алексей. — Ты мне или людям толковым местечко потом продашь — и все!.. Я в горячий гробиться из-за машины не пойду — меня туда калачом не заманишь. А ты все равно уж там греешься.

— Не знаю, Леха, афера это какая-то, — с сомнением покачал головой Пана-ров. — Так бы все в горячем давно делали…

— Вот нету у тебя чуйки на деньги! — полушутя-полусерьезно обвинил его Фролин, погрозив цепким указательным пальцем. — И Надька твоя жалуется, что ленивый ты… Ты, когда через проходную чаплашки выносишь, мне их приноси. Я не водкой, а чистоганом с людьми расплачиваюсь — внакладе не будешь. А то рискуешь, как дурак, без смысла… Можешь вообще пресс неполированный от себя выносить — за него штраф небольшой только, если возьмут у вертушки.

— И что ты с этим прессом делать будешь? — недоверчиво полюбопытствовал Алешин папа. — Кому он нужен?

— А это уж моя забота! — подмигнул и заговорщически улыбнулся длиннорукий делец. — Есть у меня человечек один — в гараже сам с кислотой канителится, полирует и мне потом готовый товар возвращает… Ты подумай над предложением, Толян. Сидишь ведь на прессе…

В дверь степенно вошел знающий себе цену тореадор Козляев с женой Антониной с обильно развитой грудью над контрастно узкой талией, что она довольно прямолинейно подчеркивала плотно облегающей гипюровой блузкой.

— Здорово, Панаровы, с наступающим всех! — бодро прогорланили оба в два голоса.

— Вот здесь, Надьк, вынимай давай: студень, ливер, рулет мясной, колбаса своя, паштет домашний, сало. Порежьте быстренько с Тонькой и ставьте на стол, — деловито распорядился Семен.

Покуда женщины последними сноровистыми штрихами доводили до совершенства плотно накрытый стол в задней, мужчины с удобством разместились в зале на диване-книжке и в креслах по бокам, рассеянно поглядывая на телевизор, неуверенно светившийся голубоватым экраном из-за пушистых ветвей разноцветно украшенной елки.

— Слыхали, мужики? Дубницкому-то вышку дали за особо крупный!.. А в доме его гостиница заводская теперь будет, — слегка гнусавя солидным, с горбинкой, носом, будто бы с оттенком торжества возвестил Козляев. — Полная конфискация — жене с ребенком одну комнату только оставили.

— Дурья башка потому что… Да, Сема? — со значением ухмыльнулся Фролин, мудро покачав головой. — Кто ж такие хоромы почти напротив проходной ставит? ОБХС той дорогой на работу каждый день ездит. Мир хижинам, война дворцам… Но как человека — жалко. Все ж таки детсад, школу, домов невесть сколько понастроил, за дело душой болел. Народу много от завода квартиры в двухэтажках получило… Работать умел и перед рабочими нос не задирал, здоровался с каждым.

— Да, и мне место в детсаду для Лешки пробил, — одобрительно вторил Панаров.

На минуту все замолчали, как бы поминая бесславно закончившего путь, сурово осужденного директора.

— Ну ладно, нам-то дальше жить! — хлопнув ладонями по коленкам, рывком вскочил с кресла Алексей. — Пошли, выпьем с наступающим и за все хорошее.

Глава 9

Алеша тихо и неподвижно сидел на высоком стуле над катушечным магнитофоном, встроенным сверху в вытянутый радиоприемник на длинных хлипких ножках — недавнее приобретение по очереди в горячем цеху и предмет гордости отца. Он, не отрываясь, всматривался в дрожащий яблочно-зеленый огонек вакуумной лампы индикатора уровня записи, ритмично подергивавшийся в такт музыке.

Джо Дассен грустно и сочно вспоминал о давно минувшем бабьем лете, Высоцкий пламенно, страстно и хрипло заманивал кого-то обещанием хрустального дворца в темном еловом лесу, «Абба» недвусмысленно намекала взрослым, что пора и роздых учинить — подняться, наконец, из-за сытного стола.

За окном сонными крупными хлопьями падал снег, и сухие березовые дрова в га-ланке уютно потрескивали.

Мужская часть компании, потянувшись, вышла покурить во двор, незаметно прихватив со стола початый флакон «Стрелецкой», стакан из кухни да пару соленых огурчиков. Женщины с готовностью отправились в переднюю изучать и восхвалять неотличимую от настоящей «леопардовую» шубу и почти импортную выделку зимних сапог.

— Калякают, новый директор свой кирпичный завод хочет построить. Кирпич обжигать будем, — поделился очередной новостью всеведущий Семен. — Уже чеченцев, что ли, наняли, чтобы печь для обжига сложили.

— А что, без чеченцев некому у нас печь поставить? — выпустив слегка курносым носом две струи табачного дыма себе под ноги, с неодобрением вопросил Панаров.

— Они вроде бы строители неплохие, — равнодушно заметил Козляев, криво поглядывая на конюшню во дворе, отколь настороженно похрюкивал второй, пока еще уцелевший поросенок. — И дешевле, и быстрее, чем с нашими.

— А шуряк мой — в Казахстане живет — говорит: бездельники, — снова затянувшись «Астрой», возразил Анатолий. — Умеют баранку вертеть да воровать — и все… Их туда за Сталина выслали, в войну… Шуряк там после армии остался. Зону охраняет под Актюбинском. Дескать, много их там сидит, и люд они самый коварный — ухо востро держи, спиной не поворачивайся.

— Так ты че, Тольк, надумал со мной работать? — громкоголосо сменил тему слегка заскучавший Фролин, не куривший и вышедший во двор за компанию, чтобы не оставаться одному в женском коллективе. — Или честный и дальше будешь, только за водку?.. Ты в партию, что ль, собрался?

— На кой черт она мне? — Анатолий стряхнул пепел на снег. — Звал парторг… Сказал ему «подумаю» — лишь бы отвязался… Молодежных строек я в детстве досыта наелся, когда родители Сахалин поднимать махнули. Все время дожди проливные, сырость, плесень. Летом жарища и влажность, дышать нечем, зимой мороз заворачивает за сорок… Ничего не растет, кроме лопухов выше головы. Я нигде таких здоровых лопухов потом не видел… Жрать нечего — я из болезней там не вылезал. Врач матери сказал: «Если хотите, чтоб не зачах здесь, как другие дети, перебирайтесь на материк». Воротились обратно в деревню…

Панаров налил полстакана водки из бутылки, протянул Алексею и подытожил:

— Так что меня идеей не увлечешь. Да и нет у них там давно никакой идеи — вранье одно. Хрущ был дурья башка: всю Россию кукурузой засеял, ботинком стучал да целину поднимал. Леня сейчас со всеми взасос целуется и звезды каждый год на себя, как на елку, вешает. Черт бы его побрал с Афганом этим… Социализм там вознамерился построить в кишлаках… У нас уже достроил — на дровах вон работает да на трудоднях колхозных.

— Ну ты поаккуратней, Тольк, — прокашлявшись и прочистив горло, после того как неудачно опрокинул в себя предложенный стакан, значительно воззрился на него Фролин, едва заметно скосив на мгновенье глаза на Козляева. — Мы втроем тут, но мало ли… Мне уже предлагал раз товарищ в штатском сотрудничество. Чтоб я стучал, короче, а он мне со временем мастера обещал и поддержку. Я его послал, сказал, сейчас, мол, не тридцать седьмой. От меня отстали вроде, а сколько согласилось?.. Откуда нам знать?

— А мне, мужики, все по херу, — обратившись лицом к обоим, оживился слегка окосевший от водки и курева Семен. — Я на свиноферме — при мясе, при кормах да при деньгах. Они ведь все меня просят: и из парткома, и из отдела кадров, и из бухгалтерии, и из охраны. И зачем мне партия? И че меня в стукачи вербовать? Связываться со мной никто не станет… На крайняк, я ведь и человека так же быстро могу оприходовать — прям в сердце. А че?.. Думаешь, рука дрогнет? Да свинью, может, пуще жалко! Свинья порядочнее многих человеков, что нас жизни учат и все строят — никак не достроят… Че, Фроня, притих? — задиристо обратился он к Фролину, молчком смотревшему на Панарова. — Может, ты все-таки доносы строчишь куда надо?

— Ладно, мужики, по последней — и пошли в дом, — примирительно предложил Анатолий. — А то сейчас наши прибегут, орать начнут.

Стакан в очередной раз пошел по кругу, бутылка и соленые огурцы закончились — новогодний вечер продолжался…

Все, что можно было сказать лестного о синтетическом мехе и кожаных сапожках ульяновской фабрики, было сказано, и дамы перешли к светской беседе, подчас перемежавшейся крепким матерком Тоньки — самой непосредственной и спонтанной из трех приятельниц.

— Ну как ты вторую беременность переносишь — лучше, чем первую? — сочувственно поинтересовалась, поглядывая на вырисовывавшийся под свободным платьем с вышивкой живот Надежды, жена Фролина. — Тебя же с Лешей рвало чуть не до родов, правда?

— Да, на одном шоколаде держалась — ничего в рот не лезло, — подтвердила та, слегка поглаживая себя рукой. — Оттого и народился почти на шесть кило, и ходить долго не мог — в полтора года сидя передвигался. Ногой отталкивался — и вперед спиной. Да так быстро получалось — в момент на другом конце комнаты!

Женщины рассмеялись, представив себе необычайную манеру передвижения полуторагодовалого Алеши.

— Куда с нашей жизнью нищету-то плодить? Самим, блядь, скоро жрать нечего будет! — вскинув горестно руки, словно отсекая тем все пути к лучшей жизни, вступила в разговор Козляева. — Твой вот сколько приносит? Щас хоть в горячий его выперла — а раньше?.. Зенки только водкой заливают, а о детях не думают. Мой вон тоже недалеко ушел…

— Надя, ты и вправду отважная женщина, — стараясь загладить бестактность Тоньки, мягко произнесла Фролина. — Я вот о втором пока и не думаю.

— Никакая не отважная… Я, как прознала, аборт сделать хотела, — негаданно для себя разоткровенничалась Панарова, нахмурив прямые брови и мотнув головой, будто отгоняя неправедные прошлые мысли. — Но гинеколог сказала: «Третий аборт за четыре года, если пойдешь — матку уберем, так что рожай». Куда деваться-то?.. Как-нибудь на картошке да на поросятах вытянем. Мать моя будет помогать. У нее в деревне корова своя и свиньи… От его-то алкашей ничего не дождешься: никакую живность, кроме курей, не держат, гуляют только да еще и его спаивают. Как к своим уедет — так на две недели запой. Уж на развод хотела подавать, а тут вот как вышло… Лешке все время неможется — кашель, бронхит… Хоть бы раз свекровь приехала с ним посидеть, помочь! Все недосуг… И денег отродясь нет, хоть оба пенсию получают.

Козляевой вдруг стало невыносимо безотрадно от щемящей жалости ко всем несчастным бабам в стране. Очи заблестели нетрезвой слезой, она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться.

— Ничего, Надьк… Старший, не увидишь как, в школу пойдет. Будешь рада, что родила второго. Лишь бы не спились и в Афган не загремели… Говорят, якобы уже и к нам в Бахметьевск гробы присылали, — сжав кулачки, Тонька почувствовала, что слезы уступили место злости. — Брать-то наших будут, не секретарских и не директорских — они-то своих сынков отмажут, суки гребаные!.. Ладно, что у меня дочка, — неожиданно вдруг вспомнила она.

Потирая с мороза руки, в переднюю ворвался, слегка пригнув голову, чтоб не задеть о притолоку, плотоядно улыбающийся Фролин.

— Ну что, девчата, танцы до утра? — заорал он, всполошив вздрогнувшую женскую камарилью. — Давай, тезка, вруби погромче!.. Пошли, пошли, в конторе, поди, засиделась! — тянул он с дивана Алешину маму, другой рукой поднимая не противившуюся супругу, успевшую неприметным движением распустить светло-каштановые волнистые волосы и с обожанием глядевшую на компанейского мужа.

Анатолий с Семеном опять уселись за стол в задней, что-то вяло ковыряя вилками и изображая полнейшее безучастное равнодушие к действу в зале.

В молодости гитарист-самоучка, «слухач», не знавший нотной грамоты, Панаров подбирал на слух любую мелодию, сочинял и пел песни, с сельским ансамблем исколесил много соседних городов и весей. Даже мама Алеши подчас в наплыве чувств признавалась, что полюбила его за голос и за песни под гитару. Но все это было до свадьбы.

«За ним постоянно бабенки беспутные ошивались. После концерта закроются в ДК, вина ящик возьмут и невесть чем там с ними занимаются, — со справедливым возмущением, бывало, вещала она подругам. — Ну, я ему до свадьбы жестко обозначила — будь я либо твоя развеселая жизнь с вином да гитарой».

Сроду Алеша не видал папу ни с гитарой, ни поющим, ни танцующим. Наверно, папа выбрал. И разучился совсем. И даже вино перестал пить… Приохотился пить водку.

Танцы взрослых как обязательная часть программы праздничного застолья мальчику не нравились. Мама как-то чудновато мелко подпрыгивала, тетя Тоня тишком взвизгивала и над чем-то посмеивалась, когда жена Фролина поворачивалась к елке, а рука его в танцевальном движении опускалась в темноту, менявшую краски в такт ритмично подмигивавшим цветным огонькам электрических гирлянд.

Алеша начал кивать носом над мерно крутящимися катушками с коричневой, тускло отсвечивавшей в своем бесконечном беге между вальцами магнитофона ленточкой. Его уложили спать и сделали музыку потише по единодушному требованию заботливых нетанцующих отцов, хмуро и неподвижно сидевших за праздничным столом.

Новый год наступил, и скоро у него появится маленький братик или сестренка — последней мыслью мелькнуло в голове провалившегося в глубокий, усталый сон замаявшегося за вечер мальчугана.