Помоги проекту - поделись книгой:
Захаров Сергей Олегович
И восстанет мгла (восьмидесятые)
Об авторе
Сергей Олегович Захаров — врач, ученый и педагог, профессор Карлова университета в праге, заведующий кафедрой профессиональных заболеваний лечебного факультета. автор более ста научных пуб-в области клинической токсикологии, включая монографию «Challenges of mass methanol poisoning outbreaks: Diagnosis, treatment and prognosis of long term health sequelae». действительный член (Fellow) европейской ассоциации токсикологических центров и клинических токсикологов (EAPCCT), научный секретарь Чешской ассоциации профессиональных заболеваний. Родился в 1975 году в Советском Союзе, живет с семьей в Чешской Республике, воспитывает троих сыновей.
Двадцатый век… Еще бездомней, Еще страшнее жизни мгла…
День гнева — день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы…
Глава 1
Игры детворы на улице со стороны похожи на забавную кутерьму воробушков над крошками хлеба, рассыпанными щедрой морщинистой рукой старушки у скамейки где-нибудь в городском сквере. весело и беззаботно чирикая и щебеча, забавно подпрыгивая и беспрестанно взмахивая короткими крылышками, как на гравюрах Кейнена, они кружатся, на первый взгляд, беспорядочно, сумбурно и бестолково, по сути же вполне осознанно, серьезно и со смыслом делая свое дело. древних авгуров, наблюдавших, читавших и знавших тайный смысл их незатейливых движений, давно уж нет меж нами. Цицерон был одним из последних волею судеб избранных птичьих жрецов…
Пожилые, тепло одетые воспитательницы вели неспешную женскую беседу на открытой деревянной веранде детского сада, изредка привычно и рассеянно поглядывая на своих подопечных — ребятишек из младших и средних групп, весело резвившихся в свежих глубоких сугробах метрах в тридцати-сорока, вблизи от забора, радуясь накануне выпавшему рыхлому снегу.
Ветра не было, и сухой декабрьский мороз почти не ощущался. прозрачный, искрящийся зимний воздух, слегка отдававший свежестью только что внесенного в дом с вечера постиранного и вымороженного за ночь белья, было легко и приятно вдыхать полной грудью…
…Снег был повсюду. Холодной тьмой проникал сквозь плотно зажмуренные ресницы, жгучим огнем палил на исцарапанных острыми льдинками щеках, тонкими струйками ледяной воды стекал за воротник, глухими звуками ребячьих голосов раздавался откуда-то издалека над головой, хрустящей студеной массой набивался в раскрытый рот, напрасно хватавший хоть глоток воздуха.
Он пробовал кричать, но сдавленное немощное мычание тонуло в радостном детском гаме. Он силился приподнять голову, но несколько суетливых ладошек дружно давило сверху на затылок, усердно погружая ее вниз, еще глубже в сугроб. Он судорожно вырывался всем своим телом, но на спине, руках и ногах ощущал неумолимую тяжесть чужих тел.
«Почему они держат меня? Ведь мне нечем дышать!» — недоумевал поначалу Алеша.
Искра первоначального недоумения вскоре сменилась страхом, паникой, леденящей агонией удушья, затем — черной звенящей мглой. Он потерял сознание.
Перестав ощущать под собой всякое сопротивление, малейшее движение, отпор, дети тут же утратили интерес к забавной игре с чужаком и оставили его одного неподвижно лежать у изгороди, вдавленного лицом в крупчатый снег…
— Панаров, ты что это в снегу валяешься?.. Ну-ка, сейчас же встал и отряхнул одежду!.. Быстро, быстро! — раздался вдруг где-то снаружи строгий глас воспитательницы, вернувший Алешу из небытия и заставивший поспешно и беспрекословно подчиниться.
Мальчик насилу поднялся на неладно слушавшихся ногах, торопливо подобрал валявшуюся рядом втоптанную в сугроб шапчонку, натянул ее на голову и принялся робко и неумело стряхивать промокшими варежками с еще великоватого, на вырост, пальтишка налипшие снежные хлопья.
— Вот заболеешь — что я скажу твоим родителям? — укоризненно покачивая головой, не сходя с места и не пытаясь никак помочь виноватым детским потугам, отчитывала Алешу краснолицая тучная женщина с крашеными волосами, короткими завитками выглядывавшими из-под облезшей норковой шапки, и нахмуренным, чуть прищуренным подслеповатым взглядом. — На тихий час будешь стоять в углу раздевалки… Ты наказан!
В четыре года непростые понятия вины, справедливости и смысла наказания еще не сложились в незрелом сознании ребенка в ясные, незатуманенные и легко постижимые идеи.
«Я же не сам!.. Я не хотел валяться в снегу — меня же держали, — грустно и недоуменно размышлял он, стоя раздетым, в одних трусиках, босиком на кафельном полу в углу меж детскими шкафчиками с верхней одеждой и зябко поеживаясь. — Но ведь лежал-то в сугробе я, а не они… Наверно, оттого я и должен быть наказан».
Последняя мысль показалась ему довольно разумной, как-то изъясняющей логику и последствия случившегося с ним, хоть где-то в душе смутно и угадывалось, что за примиряющим с серой недоброй действительностью «довольно» скрывается настырное «не совсем».
«Ведь если бы другие меня не трогали (не удерживали насильно), я бы не стал валяться в снегу, — резонно пришло на ум мальчику. — Значит, нужно стараться вести себя так, чтобы другие никогда меня больше не трогали (не желали или не могли сделать мне плохо), как сегодня».
Нехитрое правило поведения, подсказанное неудачным жизненным опытом вхождения новичка-одиночки в чужую, сплоченную временем и привычкой ребячью стаю, дополнилось осторожным наблюдением на будущее. «не все дети добрые», — устало переминаясь босыми ступнями на холодной глазури выложенного плитками пола раздевалки, благоразумно заключил про себя безвинно покаранный алеша.
Глава 2
За рано начавшими сереть окнами по-декабрьски быстро стемнело. в детсад один за другим потянулись долгожданные родители ребятишек.
Панаров не был в числе счастливцев, радостно убегавших домой первыми, и завидовал им. заводская смена заканчивалась в четыре; его мама работала в конторе леспромхоза допоздна, до пяти, и забирала сына одним из последних — когда зимний декабрьский вечер был что ночь.
На улице по дороге из садика было приятно ощущать свою ладошку в надежной, теплой взрослой руке и глазеть на желтые уютные огни в широких окнах приземистых двухэтажек, на высокий фонарь, освещавший хладным белым златом сугробы, синевшие в провалах вечернего мрака, на закоптелый обелиск кирпичной трубы котельной, на смутно серевший во тьме по левую руку каменный бастион аптеки, на белесые, прямые, восходящие к дрожащим льдинкам звезд столбы дыма над крышами топившихся дровами частных домов, мерно рассыпанных вдалеке вдоль порядка.
Сбитая из серого шероховатого штакетника просевшая калитка палисадника отворялась с грехом пополам — заиндевела и едва двигалась из-за намерзшего исподнизу сахарно заледеневшего снега. Узкая деревянная дверь с козырьком вела во двор, огороженный плотно пригнанными друг к другу нестрогаными, занозистыми тесинами. Скользкий из-за толстого слоя наледи тротуар из кромленого половья упирался в небольшое открытое крыльцо в три ступеньки, с которого начинались полутемные сени, где на полу вдоль стены стояли в ряд пустые оцинкованные ведра, пыльные мешки с дробленым зерном, сечкой и комбикормом для поросят да грубо сколоченные, неказистые ящики с обычным рабочим инвентарем, нужным по дому и во дворе, с шурупами-саморезами и гвоздями всех мастей и размеров.
Тяжеленную, утепленную снаружи дерматином, а изнутри обшитую фанерой, обитую по торцу полосками плотного, словно с валенок, войлока, дверь в избу алеше еще не хватало сил одолеть самому. дверь с натугой распахивалась и захлопывалась родителями с силой — однажды во младенчестве чуть не лишившей его любопытного пальчика, просунутого в щель у петель, — с неприятным, резким звуком, сочетавшим в себе протяжный скрип с отрывистым хлопком.
Дом, в котором жили Панаровы, был небольшой. обитый крашенной охрой фасадной доской сосновый сруб — передняя комната, отделенная от тесной спаленки тонкой, крытой палевой эмалью деревянной перегородкой, примыкавшей впритык к беленной мелом кирпичной прямоугольной галанке, да намедни поставленный бревенчатый пристрой — крохотная задняя, отделенная от кухни каменкой поменьше, с черной чугунной плитой на две конфорки.
Тепло в доме зимой держалось скверно вопреки всем стараниям родителей: несмотря на двойные рамы с проконопаченными ватой и заклеенными бумажными лентами щелями по краям оконных проемов, высокие земляные завалинки снаружи, с еще в ноябре плотно забитым старыми тряпками и ветошью продухом подпола, толстый слой сухих, пыльных опилок на потолочинах чердака и плотные ворсистые паласы в обеих комнатах, закрывавшие дыры меж половицами.
Зимний вечер начинался с того, что Алешин папа, придя с завода, приносил из покосившегося бурого сарая во дворе две охапки дров в необхват, завитками бересты, щепой да старыми газетами разжигал огонь в обеих галанках, подкладывал к первым — на растопку — легким осиновым поленьям с зеленовато-серым лубом несколько добротных, пего-волокнистых березовых, а затем и пару самых ценных — дубовых, с корой в глубоких продольных морщинах, покрытых хрупкими пепельными пластинками лишайника, шуровал в топках чугунной кочергой — и часа через два в комнатах становилось тепло настолько, что мальчику разрешали снять ненавистный колючий вязаный свитер и бежевые шерстяные носки.
К тому времени на раскаленных докрасна гудящим внизу пламенем конфорках плиты, дробно позвякивая полуприкрытой крышкой, кипела пятилитровая эмалированная кастрюля щей со свининой и жарилась, скворча и опасно постреливая салом, картошка, обильно приправленная мелко порубленным репчатым луком, столь нелюбимым Алешей, в черной, лоснившейся от копоти глубокой сковородке.
Жара вытопленной каменки с лихвой хватало еще и на необъятную, двухведерную металлическую бадью вязкого от комбикорма пойла для поросят, густой прелый запах которого доносился повсюду, даже в спальню в передней.
До глубокой ночи в топках галанок таинственно мерцали вишнево-голубоватым светом крупные рдеющие горячие угли — зарукой того, что, ежели удачно задвинута чугунная заслонка дымохода под потолком, утром при одевании в детсад не будут стучать зубы от холода. Бывало, однако, что сильный вьюжистый ветер, звучно завывавший в трубе, за ночь нещадно выдувал остатки тепла и бодрое раннее пробуждение приносило с собой дрожь и мурашки на коже.
Все же утренняя стужа была лучше, чем тупая пульсирующая боль в висках, слезящиеся воспаленные глаза и сжимавшая желудок тошнота — знаки того, что кто-то из родителей вечером перед сном не рассчитал и прикрыл заслонку слишком глубоко иль слишком рано и угарный газ за ночь отравил воздух в спальне. Но это случалось редко.
Огонь был доброй силой, живым существом, движущейся проекцией пламенного космического сознания в стылом мире материи. На него хотелось смотреть часами, не отрываясь, через чуть приотворенную раскаленную дверцу топки.
Белесые пушистые концы обожженных ресниц выдавали родителям детскую запретную страсть огнепоклонника.
Глава З
Панаров-старший уже воротился со смены и растопил галанки в обеих комнатах.
— Ну как первый день в новом детсаду? — поприветствовал он вошедших с мороза, сидя на корточках в задней и подкладывая березовое поленце в пламя, ответившее на подношение одобрительным треском и снопом искр. — Понравилось?
— Можно, я больше туда не пойду? — хмуро уставившись в пол, попросил Алеша.
— Почему? — изумленно вскинул брови, забыв прикрыть дверку топки, отец.
— Не хочу, — не желая вдаваться в подробности и не поднимая глаз, твердо заявил мальчик.
— Как это — не хочешь? — непонимающе воззрился на сына папа, стараясь отгадать причину его необычной реакции. — Там же новые игрушки, детишки…
— Не хочу к детишкам! — едва сдерживая начинавшие застилать глаза слезы, выпалил тот и убежал плакать в крошечную спаленку, упав навзничь на свою заправленную кроватку в углу у стены.
Анатолий вопросительно посмотрел на удивленно молчавшую во время краткого диалога жену.
— Его кто обижал там? — прикрыв, наконец, дверцу и поднявшись, озабоченно спросил он. — Воспитательница тебе что-то говорила?
— Нет. Все вроде нормально… В снегу только валялся на прогулке и в тихий час не хотел спать, — ответила Надежда, сполоснув руки в умывальнике и доставая кастрюлю с супом из холодильника. — Может, заболевает опять? Надо температуру смерить… Не успела обрадоваться, что не нужно каждое утро на санках на другой конец города возить… А там ему, может, лучше было…
— Если б я в горячий не перевелся, никто бы мне здесь места не дал, — с укоризной изрек Панаров, надевая фуфайку, чтобы вынести свиньям. — Там очередь из таких, как я.
— Я знаю… Летом вообще записывали в сад, только когда оба родителя на стеклозаводе, — кивком подтвердила Надежда, отдавая дань заслугам мужа. — Нас тогда в дополнительный список включили, но заведующая сразу предупредила, что шансов нет… В декабре вот одно местечко появилось — уехал кто-то из города — и то слава богу.
Стеклозавод был вторым по величине предприятием в Бахметьевске. Руководству приходилось решать бытовые вопросы сотен таких же молодых семей с детьми: строить новые дома, новый детсад, новую среднюю школу… Рабочим оставалось пока дожидаться в очереди и как-то пристраивать своих ребятишек в ясли, сады и школы по всему городу, где только объявлялись свободные места.
Протоптанная тропинка в старый детский сад с яслями, где начинал свою жизненную стезю Алеша, вела через лес — три версты пешком в другую сторону от конторы леспромхоза, зимой она бывала запорошена, в темноте не освещалась, и ходить по ней спозаранку и вечером после работы Алешина мама побаивалась.
Люди с опаской поговаривали о «химиках» — зеках, сбежавших из тюремной колонии неподалеку от города и скрывавшихся в вырытых землянках где-то глубоко в лесу. Поэтому нежданную весть об освободившемся месте в недавно — весной вот только — сданном стеклозаводском детсаду она приняла с облегчением.
На пятом месяце беременности тащить волоком по сугробам салазки с ребенком было тяжело, а быстро пройти весь путь, почти пробежать за спешащей мамой по снежным залежам, часто полностью скрывавшим тропку, мальчик еще не мог.
Первая рабочая смена на заводе начиналась в семь утра — в то время сад только открывался, оттого помогал жене с сыном Панаров, лишь когда шел по графику во вторую, вечером.
Глава 4
Ночью Алеша долго не мог заснуть. Впотьмах из-за прозрачно белевшего угла источавшей нестерпимый жар галанки угрюмо выглядывал большой, недобрый, лихой черный человек. Сама галанка медленно надвигалась на койку, отчего жар становился еще нестерпимее, и одеяло пришлось откинуть ногой, сбросить на пол. В ушах слышался чей-то неразборчивый шепот и ритмичный звенящий гул, странная темная музыка. Хотелось пить, в горле свербело, и в груди все изнутри чесалось.
Утром, еще до восхода, подняв с пола одеяло, мама тихонько разбудила насилу уснувшего мальчика: «Сынок, вставай, пора в садик… Какой ты горячий! Ты не заболел?.. Давай-ка смерим температурку».
Щекотный холод серебристого ртутного градусника коснулся подмышки, заставив лихорадящего ребенка зябко поежиться спросонок. Ртуть, пугливо сжавшаяся было в самом низу от резких, коротких встряхиваний материнской руки, вдруг быстро и смело поползла, покарабкалась наверх, отвоевывая у озабоченной шкалы засечку за засечкой.
— Вот, вчера извалялся в снегу и простыл небось, — хмурясь на цифры градусника, произнесла Надежда. — Тридцать девять почти…
— Толя, у него жар! — повысила она голос, чтобы было слышно на кухне возившемуся с чайником мужу. — Я с ним в поликлинику схожу. Ты с проходной позвони нашим в контору, скажи, что сегодня возьму за свой счет, а завтра, скорее всего, выйду… План на новый год надо сдавать — кто его за меня доделает? — уже негромко, для себя, добавила Алешина мама, нежно поглаживая ребенка по горячей головке.
— Ладно!.. Смотри там, сама не заразись в больнице, — отозвался из кухни Панаров. — Сейчас грипп вовсю гуляет…
Дорога до районной поликлиники пролегала вдоль порядка из неказистых срубовых домов с двускатными шиферными крышами, с небольшими, огороженными сеткой-рабицей либо крашеным штакетником палисадниками впереди, с запушенными снегом раскидистыми яблонями, невысокими вишнями и сливами. Из-под ворот и калиток, ведущих во дворы, временами показывались и настороженно втягивали морозный воздух черные влажные носы, шерстистые обладатели которых передавали друг другу сторожевую эстафету, провожая идущих мимо путников незлобивым отрывистым лаем.
Алеша с мамой, держась за руки, осторожно перешли через плюгавый деревянный мостик без перил, переброшенный над узенькой илистой речушкой с желтоватозеленой, влажно парившей, не замерзавшей в самые лютые холода водой, что каждую весну, в паводок разливаясь в низине, полностью покрывала его недели на две, словно обижаясь, что с этого моста весталки не бросали, не топили в мае сплетенных из прутьев жертвенных кукол с длинными черными волосами, поклоняясь ей как старшему латинскому брату Tiberi, — и не спеша взбрели на гору по довольно крутой тропке, что бежала через щедро оснеженный готический сосновый бор, густо покрывавший весь склон.
Сосны были колоссальные: розовато-гнедые стволы в два обхвата, ровные и высокие, как корабельные мачты, шапки темно-зеленой густой хвои начинались метров за тридцать от земли. Даже в войну, когда пленные немцы, бородатые и худые, рубили под корень тысячи кубов леса окрест города и отправляли узкоколейкой на завод, оставляя вдоль путей «кукушки» лишь пеньки да низкие деревянные кресты безымянных могил, эти величавые сосны уцелели.
Вкупе с холмом они творили естественный барьер, отделявший режимный «Маяк Октября» с сотней разнокалиберных труб, с едкими облаками серных оксидов, жгучих паров кислот и тяжкой мглой свинца с хромом от режимного же стеклозавода с такими же коптящими трубами, кислотами, газами и металлами в атмосфере.
Хотя вековые мачтовые сосны не всегда спасали. Случалось, на улице возле дома Алеша ощущал странный, неприятный, въедливый запах, и отчего-то вдруг больно резало глаза. Тогда за ним выходил отец, всматривался, хмурясь, куда-то вдаль и недовольно говорил: «Опять на стеклозаводе выброс пошел. И ветер, как назло, в нашу сторону… Гулять сегодня не ходи, дома сиди… Вон, книжки почитай».
После крутого подъема в гору, метров через сто, вытоптанная дорожка бежала ровно до самой больницы, стоявшей на краю соснового леса. Районная больница была большой — со своим роддомом, с отделениями хирургии и терапии, с инфекционным бараком, даже с наркодиспансером для пьяниц и с четырехэтажной кирпичной поликлиникой, увенчанной неоспоримым девизом на козырьке фасада: «Здоровье народа — богатство страны».
Внутри поликлиники, у зарешеченных плексигласовых окошек регистратуры с карминовыми трафаретными надписями, в разных очередях шумливо и бойко толпилось не менее сотни пациентов.
Нужно было заполучить талончик к педиатру, и Алеша терпеливо ждал с полчаса, стоя вместе с мамой в окружении десятка-двух разновозрастных ребятишек — плачущих, смеющихся, шмыгающих носами, кашляющих и чихающих друг на друга без тени опасения или недовольства со стороны взрослых, занятых оживленными разговорами либо своими мыслями.
После полутора часов нескончаемого томления в тесном, пропахшем йодом и хлоркой коридоре на небольшом фиолетово-блестящем диванчике из кожзаменителя у двери кабинета педиатра, Панаров-младший добросовестно со свистом подышал по команде серьезной женщины в белом халате и чепчике с фонендоскопом в ушах, снова погрел холодный градусник под мышкой, прилежно показал язык и насилу сдержал рвоту, когда врач зачем-то негаданно нажала на корень деревянной палочкой-шпателем.
— Острый бронхит, спастический компонент, немного увеличены миндалины, ринит, — монотонно, без эмоций перечисляла после осмотра серию непререкаемых истин служительница Асклепия, утомленно глядя куда-то вбок, в окно. — Вам нужно посидеть с ребеночком дома. На контроль через неделю… Вот рецепты, купите лекарства…
— Вы, я вижу, в положении, — неожиданно смягчила она голос и сочувственно посмотрела на маму Алеши поверх очков. — Поберегите себя, постарайтесь не простудиться и не заразиться. Это вирусное заболевание, может осложнить течение беременности… Ежели вечером температура поднимется до сорока — вызывайте скорую.
Оставаться дома на больничном Надежда не могла: нужно было, не откладывая, закончить работу над годичным планом и в срок отослать в область, в управление на утверждение.
Глава 5
На следующее утро, уже одевшись в староватое, поношенное и чуть мешковатое — не совсем по фигуре — драповое пальто с потертым каракулевым воротником, мама тихонько подошла к кровати спящего мальчика и слегка потрогала его горячий лобик тыльной стороной ладони, осторожно разбудив этим мягким прикосновением.
«Сынок, я на столе тебе оставлю покушать. В обед забегу домой… Не бойся, дверь я закрою на замок, никто чужой к тебе не придет, — успокоила она еще не пробудившегося ото сна ребенка. — Если захочешь писить или какать — на двор не ходи. Горшок я потом сама вынесу».
Алеша боялся ходить в туалет, когда на улице смеркалось. Нужно было пройти через широкий двор, скупо освещенный единственной лампочкой на углу дома, отворить скрипучую калитку в жуткий черный сарай с высокой пыльной поленницей, почти наощупь найти во тьме вторую, ведшую в огород, и за ней завернуть налево, к деревянной будке с неладно закрывавшейся дверкой и заурядной дыркой в полу над глубокой выгребной ямой. Крупицу смелости придавало лишь бодрое похрюкивание поросят в хлеву, чувствовавших человека и лелеявших надежду на свежую пайку парящего на морозе теплого пойла с сечкой, сухарями и картошкой.
Оставаться дома одному день-деньской дотемна было страшно. Как только за мамой захлопнулась входная дверь, все кругом Алеши наполнилось чужим незримым присутствием. Лары заспорили с Пенатами: зашуршали, защелкали, зачмокали, затевая войну за господство над галанками. Бревна сруба сухо затрещали от стужи, сами по себе звонко заскрипели половицы, в тишине неожиданно громко и сердито заурчал холодильник на кухне, со стрехи с грохотом сорвалась под заиндевевшие окна лавина плотного, слежавшегося снега, в трубе протяжно и зловеще засвистал ветер — внешний мир вдруг ожил и внимательно, недружелюбно наблюдал тысячей глаз за каждым неосторожным движением мальчика.
Чтобы не выдать себя, не показать притаившемуся чужому наблюдателю своего страха, нужно было чем-то заняться. Пуще всего Алеше нравилось играть в солдатики, коих у него было много — целая картонная коробка из-под хрусталя. Из папиных книг — тяжелых твердых фолиантов с маловразумительными названиями на корешках и без картинок на страницах — на полу выросла крепость с высокими сторожевыми башнями и бастионами по углам, с полевыми фортификациями на подступах; целый город зажил своей шумной, суетливой жизнью, внезапно прерванной вторжением неприятельских полчищ: осадой, натиском и стремительным штурмом стен, кровавыми боями на тесных улочках, мощным взрывом крепостного арсенала и безрассудным взятием неприступного замка на самой вершине скалы. Но горожане нашли в себе силы, позвали на помощь верных союзников, сокрушили сообща, изгнали жестоких захватчиков и восстановили разрушенные огнем жилища.
Ровно к тому времени мама возвратилась на обеденный перерыв.
— Ну как ты? Головка не болит? Кушал что-нибудь? — забросала она сына безответными вопросами, не успев еще снять плотное пальто, излучавшее приятный ментоловый холод морозной улицы. — Давай смерим температурку, выпьем таблетки, а потом горячее молоко с медом, чтобы кашель прошел.
Выпить кружку того молока было сущим подвигом. Кроме меда, мама зачем-то добавляла в него сливочное масло и соду. Смесь была невкусной и невыносимо жгучей — цедить приходилось очень осторожно, малюсенькими глоточками, но считалось, что отхаркивающий эффект у нее сильнее, чем у корня девясила или таблеток «Кодтерпина», каковые, тем не менее, тоже пришлось беспрекословно принять, наспех запив теплой водой.
Впрочем, залить в себя столовую ложку палящего топленого нутряного сала было еще труднее. Горький, едкий вкус сока черной редьки, хоть и смешанный с медвяным — снадобье на десерт — отрады Алеше тоже не доставил.
После обеда играть в солдатики расхотелось — наскучило, но следовало как-то скоротать время, прожить еще почти четыре часа до прихода с работы отца.
Мальчик рано, исподволь, как-то незаметно для родителей научился читать, и это помогало ему обмануть внимание лихого наблюдателя, которое он вновь кожей ощущал на себе, стоило лишь маме хлопнуть дверью и торопливой походкой удалиться от дома. Алеша любил читать все подряд, зачастую не понимая смысла взрослых, незнакомых слов. Ему нравился даже особенный запах книжек и журналов. Это был благоуханный запах тайны, нового незнамого света, запах обещания и надежды на что-то хорошее.
За чтением и разглядыванием картинок время пролетело быстро, снаружи сгустились предвечерние сумерки. В густом сером полумраке Алеша еще пуще почувствовал присутствие в доме постороннего — где-то там, за задернутой бордово-коричневой занавеской, за полуприкрытыми дверьми в заднюю комнату, за утлой загородкой спальни. Но он знал, что покуда сидит, почти не двигаясь и зябко поджав под себя ноги, в вишневом кресле с тканой обивкой и не включает в комнате свет, едва разбирая буквы на страничках, тот — иной, посторонний — его не замечает и не может причинить ему ничего плохого. Нужно просто затаиться под покровом темноты и перетерпеть, дождаться прихода родителей.
Внезапно Алеша с испугом заприметил в свинцовом окне, как к синевшему снегом палисаднику неспешно приближается высокая темная мужская фигура в шапке, надвинутой на самый лоб, уверенно открывает заиндевевшую калитку и направляется к двери, ведущей в сени. Незнакомец кулаком стучит в дверь — раз, другой, третий… Затем по глубокому сугробу осторожно пробирается к окну, колотит костяшками пальцев в стекло.
Мальчик сжался в кресле в комочек, стараясь не шелохнуться и почти не дышать, чтобы не выдать своего робкого присутствия чернеющему на фоне лиловых сумерек зловещему человеку. Он увидел, как тот прикладывает к мерзлому, покрытому инеем оконному стеклу широкую ладонь и прислоняется к ней лбом, пристально вглядываясь внутрь неосвещенной — а значит, пустой — комнаты сквозь прозрачную тюлевую занавеску. Алеше показалось, что он различает желтый влажный отсвет чужих глаз. Ему стало жутко, сердце испуганно затрепыхалось в груди. Он напряг все силы, стараясь не заплакать. Вот их очи встретились, и незнакомец молча и без движения смотрит на него в упор. После нескончаемых мгновений неподвижности он медленно опускает руку, отходит от окна и удаляется прочь. Ребенок с облегчением вздохнул полной грудью, натужно засвистев больными отекшими бронхами.
По городу ходили слухи о балующих «химиках» — заключенных колонии-поселения, что отбывали трудовую повинность на стеклозаводе, в цехе химической полировки хрусталя, и подчас, уговорившись с охранниками, тайком через забор покидали территорию завода во время смены, проникали в близлежащие жилые районы и безнаказанно грабили пустые дома рабочих: выносили нехитрые золотые и серебряные украшения, деньги, хрусталь, одежду, даже утварь и еду. Магазины они обходили стороной, избегая лишнего шума, возбуждения дела по факту ограбления. Рабочие в милицию не обращались, ибо — из прошлого опыта других — особого смысла это не имело.
Случалось, мама Алеши поздним вечером настороженно вглядывалась в чернильное окошко кухни, заметив во дворе смутное движение. «Толь, по-моему, у конюшни кто-то ходит», — жаловалась она мужу встревоженно и боязливо.
Поделиться книгой: