Прежде чем увянут листья

Ингрид понимает, что принадлежит к числу женщин, которые знают себе цену. Здесь, в деревне, она учительница — конечно, не самая главная фигура, но и не последняя. А в Праге? Там она прежде всего будет дочерью дипломата. Что это значит — она испытала еще в школе. Отец в ту пору работал в министерстве. Когда речь заходила о нем, все мгновенно замолкали, и ей, помнится, это нравилось.

В годы студенчества — Макс Фрайкамп к этому времени был переведен на дипломатическую работу — это ее уже тяготило. Ее не по заслугам выдвигали, по серьезным поводам и пустячным она выступала с речами, хотя другие умели делать это гораздо лучше. Пришлось пройти и через это. Распределение далось ей тяжело. Большинство сокурсников выбрали место работы в городе, и мало кто хотел ехать в деревню. Профессора и доценты агитировали в поте лица: мол, будьте благоразумны, молодые коллеги, республика состоит не из одних городов, а ваши представления о деревне совершенно не соответствуют действительности.

Какие только отговорки в ту пору не выдвигались: у кого-то мать больна и находится на его попечении; у кого-то невеста не там, куда его собираются распределить. Были и такие выпускницы, которые уверяли, что выходят замуж, а будущий муж не может с ней ехать, так как ему пришлось бы расстаться с профессией. Нельзя же разрушать молодую семью. Ведь еще Энгельс сказал, что семья основная ячейка государства. А были и такие, кто даже предлогов не искал. Не поеду, и все. В конце концов, наша конституция гарантирует свободный выбор работы.

В этой суматохе об Ингрид будто забыли, никто ни о чем ее не спрашивал. Но наступил момент, когда нарочитое невнимание к ней было замечено большинством присутствующих, и это еще больше накалило обстановку. Тогда она встала:

— А почему меня не спрашивают? Разве меня это не касается?

В президиуме кое-кто опустил глаза, иные замолчали на полуслове. Кто-то из выпускников зааплодировал, кто-то стал отпускать ехидные замечания. И тогда Ингрид заявила, что готова поехать в деревню. Когда расходились, мнения по поводу ее решения разделились. Однокурсник, которому она нравилась и с которым нередко танцевала, придержал ее и не без нотки презрения в голосе сказал:

— Чисто сработала! Поторчишь полгодика на каком-нибудь хуторе, папуля шевельнет пальцем, и ты окажешься там, где захочешь. Ну и пройдоха!

Ингрид ответила односложно:

— Подонок!

Вообще, подобных слов она не употребляла, но на этот раз не нашла ничего более подходящего.

Во второй половине дня ее вызвали к ректору. Ингрид глубоко уважала этого человека, такого простого и естественного в общении.

Ректор пожал ей руку, пригласил сесть:

— Вы нам очень помогли. Хочу объяснить, почему мы исключили вас из распределения. Принято решение оставить вас на кафедре. Мы давно присматривались к вам.

— Простите, но я этого не хочу, — возразила Ингрид. — Я действительно не хочу!

— Почему?

— Я хочу работать в деревне. Мне нравится деревня. И потом, такое решение согласуется с потребностями республики. Никто из моих коллег меня не осудит.

Ректор так и взорвался от смеха. Он достал из письменного стола толстую папку:

— Вот местечко, куда никто не хочет ехать. Борнхютте расположено у самого Тюрингского леса. И если вы согласитесь поехать туда, то у нас одной заботой станет меньше… — Он разложил на столе карту, нашел нужную точку. — Ну что же, железнодорожной ветки нет, зато наверняка в город ходит автобус. Местность, должно быть, прекрасная. Вот речушка совсем рядом, а в остальном… С людьми надо уметь ладить всюду. Так как?

Ингрид согласно кивнула.

Ректор снова пожал ей руку и проводил до двери.

— Должен признаться, — сказал он, прощаясь, — я несколько огорчен. И в то же время рад…

Когда она шла по длинному коридору, к ней подошел руководитель семинара, доктор философии Роберт Нетельбек, невысокий, с мощным лбом и бородкой клинышком:

— Только одну минутку… Я в курсе планов нашего шефа, поэтому до сих пор и не поговорил с вами. Позвольте выразить мое уважение по поводу принятого вами решения. Оно поднимает вас гораздо выше тех болтунов, которые не прочь поговорить об общественном благе, но сразу же начинают хныкать, как только речь заходит о личной жертве. Однако что скажет ваш отец?

— Доктор Нетельбек, отцу ничего не надо говорить. Это я так решила. Я так хочу…

Макс Фрайкамп уезжает с первыми петухами.

— Передавай привет мамочке и Астрид, — просит Ингрид. — Спасибо тебе за предложение. Конечно, неплохо иметь запасной вариант, но полагаться на него не стоит. Ты согласен, папочка?

— Ладно уж… Мы еще вернемся к этому вопросу во время каникул.

Водитель отца действительно умеет расположить к себе, на него просто трудно обижаться: когда Ингрид прикасается губами к одной его щеке, он пальцем постукивает по другой:

— Для устойчивости, чтобы меня не занесло.

Ингрид подыгрывает ему. Ей нравится, когда при расставании шутят и смеются.

3

В первые дни у Юргена работы по горло. Им руководит только одно стремление — как можно больше увидеть и понять. Во время занятий он между прочим замечает, что сержант Майерс, воспитывая солдат-новобранцев, часто использует накопленный опыт, а от них требует умения наблюдать, докладывать коротко и ясно и хорошо маскироваться. Вот взвод под руководством старшины Глезера проводит занятия в спортивном городке. Юрген стоит у кромки площадки, внимательно следит за тем, как отделения проходят спортивные снаряды, делает пометки и сравнивает. И вновь он невольно отмечает стиль сержанта Майерса, стройного, почти грациозного, в чертах лица которого есть что-то девичье. Зато глаза его холодны как сталь.

Не проходит и получаса, как Юрген делает вывод, что отделение Майерса намного превосходит два других отделения в спортивных навыках. Но почему? Лейтенант приглядывается к манере Майерса. Тот держится свободно, естественно, даже элегантно. Без видимого напряжения он десять раз подтягивается на турнике, почти не касается козла руками при опорном прыжке. И каждый солдат из его отделения, в общем, тоже на высоте. Даже в прыжках через коня. Правда, некоторым это упражнение дается нелегко, но никто не пасует.

А вот Петер Барлах, командир второго отделения. На спортивном снаряде он работает из последних сил. При шестом подтягивании на турнике мышцы его рук судорожно напрягаются, а при девятом у него разжимаются пальцы и он валится на мат. Дышит он тяжело, грудь у него ходит ходуном, какое-то время он не способен подавать команды.

Прыжок через коня особенно труден, и здесь разница между отделениями видна еще отчетливее. Сам Барлах кое-как преодолевает снаряд, двое солдат, которые прыгают следом за ним, садятся на коня и осторожно сползают с него, а третий вообще не решается на прыжок и сходит с дорожки. Барлах взбешен, он прыгает еще раз, командует нерадивому солдату: «Вперед!» — но неуклюжий верзила так и не решается на прыжок.

«Черт возьми, в чем же дело? — думает Юрген. — Почему такие разные показатели? Конечно, личный пример Майерса воодушевляет солдат, придает им мужества, но не физические же силы. Нет, надо поговорить с Майерсом». И он подзывает его к себе. Тот подходит легким спортивным шагом, грациозно перепрыгивает через невысокий барьер. Лейтенант разглядывает командира отделения, и ему кажется, что Майерс ждал его вызова.

— Чем объясните, — спрашивает Юрген, — что ваши солдаты работают на снарядах лучше других?

— Вы сравниваете нас, товарищ лейтенант, с отделением Барлаха? Понаблюдав за отделением Рошаля, вы бы этого не сказали… А что касается вашего вопроса, отвечу: командир отделения должен показывать пример и требовать. Если я сам преодолеваю снаряд, значит, его можно преодолеть. И я требую. Собственно, вот и все.

— Наверное, не все. Кроме желания необходимо умение.

— Согласен. Большинство солдат моего отделения полгода назад мало что умели. И потому повторяю: главное — это личный пример и требовательность.

— Если следовать такой формуле, выходит, что сержант Барлах не проявляет должной требовательности.

— Я бы этого не сказал, но на практике кому-то это удается, а кому-то нет. Вероятно, Барлаху не хватает четкого понимания, как достичь поставленной цели. Впрочем, кажется, я недостаточно ясно выразился.

— Действительно, не особенно ясно. К тому же я почти не знаю Барлаха. И все же еще один вопрос: о том, что вы поведали мне, ему вы говорили?

— Да. Но не так определенно, как вам…

— Ладно, посмотрим. Продолжайте занятия.

Это было последнее по расписанию спортивное занятие, которое практически завершило полугодовую программу. Через несколько дней курсантам предстояло начать службу на границе. Новый командир взвода был встревожен: целое отделение выполнило не все нормативы по физической подготовке.

Поздно вечером Юрген вызывает к себе старшину Глезера. Лейтенанту известно, что Глезер стреляный воробей, набравшийся солидного опыта за долгие годы армейской службы. Для таких, как он, армия кое в чем уже привычка, а кое в чем даже рутина. Служаки, подобные ему, считают, что проблемы возникают только у сумасбродов, а для него, Глезера, армейская служба является смыслом жизни. И если кто-то этого не понимает, то во имя его же блага нужно заставить понять это. С ним поступали точно так же, и он уверен, что правильно делали.

Юрген внимательно слушает монолог старшины и время от времени улыбается. Скупыми, отрывистыми фразами Глезер рассказывает о жизни взвода за последние полгода. Столь же немногословны его характеристики командиров отделений: он хвалит Майерса, в целом удовлетворительно отзывается о Рошале, что же касается Барлаха, то ему кажется, что тот слишком молод и не обладает командирскими качествами. Он увлекается техникой и мало думает о людях. Он думает черт знает о чем, о чем вообще не стоит думать, а там, где нужно действовать в соответствии с уставом, руководствуется, видите ли, седьмым чувством.

— Слушайте, Глезер, а что такое, по-вашему, командирские качества?

Глезер смотрит на командира сердито:

— Товарищ лейтенант, я бы мог привести с десяток армейских заповедей, но среди них есть одна: нужно уметь сказать «нет», если этого требует обстановка. Сказать совершенно четко, определенно. Именно на этом этапе пасует Барлах: всякий раз, когда он говорит «нет», это звучит весьма неубедительно. Солдаты давно все поняли и прекрасно этим пользуются.

— Глезер, а вам не кажется, что твердое «да» требует от командира куда больше воли и умения владеть собой? Однако оставим эту тему. Расскажите лучше о себе.

Глезер родился в местечке южнее Реннштайга в год, когда закончилась война. Потом была школа. Целых восемь лет он мучился над сложением и вычитанием, уравнениями и формулами, спряжением глаголов, и только по пению у него была прочная пятерка.

— Ну а тут ты чем оправдаешься? — спросил однажды отец, постукивая пальцем по «неудам» против строк в табеле «Спорт» и «Труд». — Смотри, как бы не пропел всю свою жизнь! Делай что хочешь, а считать ты должен уметь…

Когда ему исполнилось двенадцать, отец начал брать его с собой в лес и научил владеть пилой и топором. Работа в лесу мальчику нравилась, поскольку у него были крепкие мышцы и он быстро осваивал премудрости профессии лесоруба — не только приемы, с помощью которых дерево валят в нужном направлении, очищают от сучьев и распиливают на бревна, но и крепкие словечки и выражения лесорубов. Намного раньше, чем это бывает обычно с мальчишками, он выпил первый глоток водки и стал самым сильным в классе. Во всем этом нашлись и хорошие и плохие стороны. Уже в пятнадцать лет он учился на лесника и был, что называется, при деле.

Отец был доволен им, бригадир изредка похваливал, а дочь одного из старших коллег сделала из него настоящего мужчину, когда ему не было еще и семнадцати. Первая вершина была покорена. Он ловил на себе завистливые взгляды сверстников и думал: «Все идет правильно. Так и должно быть». Но к двадцати годам родная деревня, затерянная в горах, стала для него тесновата. Поэтому вызов на призывную медицинскую комиссию он воспринял с удовлетворением и с готовностью посвятил себя армейской службе…

— А как вы представляете свое будущее? — спрашивает Юрген, когда старшина умолкает.

— Все образуется. Была договоренность, что я командую взводом, пока не приедет командир. И вот вы приехали…

— Вы меня не совсем поняли. Я говорю не о дне сегодняшнем, а о будущем, — уточняет Юрген. — Вы отслужили почти десять лет. Будете служить и дальше?

— Конечно, если я еще нужен.

Юрген не возражает, молчит.

Позже, когда хорошо узнает Глезера, он не раз испытает удовлетворение от того, что промолчал, ничего не возразил ему, ведь порой за минуту можно такого наговорить, что потом за час не расхлебаешь.

Нечто подобное случилось с его матерью, когда он рассказал ей о Марион. Фрида Михель сразу же узрела в существовании Марион некую угрозу для себя.

— Подумаешь — красивая, рассудительная! — заявила она. — О вкусах не спорят. Мне даже в голову никогда не приходило, что ты выберешь какую-нибудь потаскушку, но журналистка — помилуй бог! Мотается днями и ночами, притом все время среди мужчин. Ну, нет! Тебе нужна такая, которая соответствовала бы твоей профессии.

— Ты, мама, совсем не знаешь Марион, — сказал он ей. — Давай подождем, пока я приведу ее в дом.

— Приведешь в дом?! Уже до этого дошло? Ты что, с ума сошел?

— Мама, а как долго ты встречалась с отцом, прежде чем вы поженились?

Лицо Фриды Михель окаменело — сын затронул незаживающую рану. Она начинала кровоточить каждый раз, когда Фриде напоминали о годах, проведенных с Францем.

То были другие времена, страшные. За кусок хлеба или минутную ласку приходилось торговать собой. Но сегодня все стало иным и на мир надо смотреть иными глазами…

Юрген возвращается к действительности. А Глезер встает и просит разрешения быть свободным. Когда старшина удаляется, Юрген подходит к окну. Мысленно он все еще разговаривает с матерью…

На следующее утро лицо матери показалось ему совсем иным: исчезли следы обиды, разгладились морщины. Только в глазах затаилась тревога. И вот мать заговорила…

— Я была совсем девчонкой, когда впервые встретила твоего отца. Это было осенью 1946 года в деревушке, что неподалеку отсюда. Он играл на свадьбе у Хофтохеров, а я там прислуживала. Да, играть он умел — и на гармонике, и на скрипке. За ужином молодые решили остаться одни и отослали его ко мне на кухню… Он был такой высокий и стройный… «Ты когда-нибудь видела свадебные подарки?» — спросил он меня. Потом поднял на руки и заявил, что подобные подарки просто нищенский хлам по сравнению с тем, что он преподнесет мне не позже чем через полгода, когда состоится наша свадьба.

Ночью, когда все гости перепились, он подставил к моему окну лестницу и забрался в комнату. Я его не оттолкнула. Через полгода мы поженились, а когда летом родился ты, мой идол был уже деревенским музыкантом, постоянно слонялся по округу и, бывало, неделями не давал о себе знать. Тогда-то я поняла, какой камень повесила себе на шею…

— Он тебе нравился? — спросил Юрген.

— Да, нравился. Если бывал дома, он носил меня на руках. День, два, три, иногда неделю. Но потом наступал момент, когда ничто и никто не могли его удержать — ни я, ни ты. Он привязывал гармонику к велосипеду, скрипку вешал через плечо, как винтовку, и был таков. Счастье, что у меня был ты. Временами мне очень хотелось, чтобы ты плакал не переставая, потому что плач твой на какое-то время отвлекал меня от жутких мыслей.

— Ты жила в нужде?

Она грустно улыбнулась:

— Если ты имеешь в виду деньги или еду, то нет. Всякий раз, когда отец возвращался домой, он был нагружен, как мул. Привозил домашнюю колбасу, масло, сало, муку и много денег. Ведь в округе его хорошо знали. Он был королем скрипки. К тому же он умел выбирать компании, для которых играл. Так продолжалось и после того, как мы разошлись. Деньги он присылал регулярно. Все они, до последнего пфеннига, на сберегательной книжке. Я к ним не притрагивалась. Они твои… Ну а что касается вчерашнего разговора, то я передумала. Пусть она придет, если ты считаешь, что так лучше. Но мне не хотелось бы потерять тебя.

— Почему же «потерять»? Что за глупости, мама! Как подобное могло прийти тебе в голову?

Но мать уже не смотрела на него.

— Пусть будет так, сынок. Ты мужчина, а мужчинам этого не понять. Так что приводи ее…

Воспоминания тускнеют, и мысли Юргена возвращаются к действительности. Он видит поля, которые простираются до самой реки и упираются в горы, где из холодного родника и рождается эта река. Все вокруг пропитано светом и теплом полуденного солнца. Юрген не замечает, что начинает размышлять об одиночестве.

По телефону он сообщает дежурному, что некоторое время будет отсутствовать, вешает гитару через плечо и направляется на то место, где река особенно широка и спокойна. Усевшись на ствол упавшего дерева, он перебирает струны гитары, но мысли его поглощены служебными заботами: с какого конца приняться за взвод, в котором одно из отделений лучшее, а другое — худшее во всей роте? Как вселить решимость в человека, который ее утерял? А как обуздать своеволие другого, не сдерживая его инициативы? Черт возьми, как много накопилось вопросов…

Где-то рядом поет черный дрозд. Юрген пытается подыгрывать на гитаре его трелям и даже подпевать. Неожиданно, словно взрыв, за спиной раздаются хлопки в ладоши. Юрген оборачивается и видит, что к воде спускается девушка.

— Осторожнее!

Юрген готов подхватить ее, но она спускается без его помощи. Чуть раскосые глаза ее внимательно изучают парня.

— Я уже давно слушаю вас, — сознается она. — Мне кажется, у вас талант.

— А не кажется ли вам, что шпионить, тем более пугать из-за спины по меньшей мере неприлично?

— Ну знаете ли! Было бы гораздо хуже, появись я перед вами внезапно, я вовсе к вам не подкрадывалась… Вы хорошо поете. Вы учились?

— Нет. Просто старался быть внимательным на уроках пения в школе. Наверное, поэтому имел пятерки.

— Я, пожалуй, поставила бы вам не больше четверки.

— Ответ, достойный педагога.

— Угадали. Я преподаю художественное воспитание, немецкий и факультативно французский.

— Так вот откуда ваше пристрастие сразу же выставить оценку — самая устойчивая привычка педагога!

Так Юрген впервые встречается с Ингрид Фрайкамп. Она вдруг начинает торопиться:

— Надо побывать в одной семье.