Наш дикий зов. Как общение с животными может спасти их и изменить нашу жизнь

Он также считает, что эффективность программ единения с природой снижается из-за низкой оплаты труда и недостаточной численности персонала, что приводит к высокому уровню выгорания работающих в них людей. «В этой стране девяносто четыре миллиона детей в возрасте до восемнадцати лет, и только небольшой процент этих детей выходит на улицу с пользой. Так как мы можем распространить свои идеи? – спрашивает он. – Нам нужно реальное финансирование и ресурсы, но мне пока неизвестны их источники».

По мнению Сьерры, нет простого решения, но, как и Янг, он не перестает верить в меняющий жизнь потенциал общения с дикими животными, видя в нем не только новый способ миропонимания, но и терапевтический метод, а также долгий путь к новым рубежам межвидового сотрудничества.

Кэтлин Локьер тоже предвидит это будущее.

Назад в сад

Позже в тот же день Локьер и ее дочь обнаружили в саду, что этот вызвавший тревогу «он» на самом деле оказался двумя птицами: парой калифорнийских тауи, обеспокоенных и взволнованных тем, что серая белка приблизилась к их гнезду с птенцами. Хотя дочь Локьер не определила птичий крик как сигнал тревоги, спросив, «что говорит эта птица?», она почувствовала разлад в своей собственной нервной системе, а возможно, и близкую угрозу, и не смогла проигнорировать это.

В не столь отдаленном прошлом такая информация имела бы решающее значение для физического выживания. В настоящее время подобная форма бдительности способна помочь развитию и организации нашей нервной системы и усилить ощущение полноты бытия, позволяя нам больше узнать об окружающем нас мире. «Если звук не привязан к зрению, обонянию или не наделен смыслом – рассуждает Локьер, – он никогда не обретет неврологического смысла и будет отброшен. Мы созданы способными осмыслить и понять окружающий нас мир». С точки зрения развития, ребенку, который слышит тревожный птичий сигнал и спрашивает «что он говорит?», лучше всего ответить: «Я не знаю, пойдем узнаем!»

 Глава 9. Хорошо играть с другими

В то время как мечтатели, представляющие себе новые технологии, посвящают себя развитию высших форм человеческого интеллекта, дополненного машинами, биологический шепот – бормотание, существующее даже тогда, когда мы к нему не прислушиваемся, уже усиливает и развивает наш интеллект. Иногда посредством игры.

Океанограф Пол Дейтон увлекался дайвингом, часто нырял и питал особую любовь к морским котикам. По его мнению, они намного умнее собак, и котикам нравилось, когда им гладили животы. Иногда он играл с ними, да и с морскими львами тоже.

Однажды, ныряя в море Кортеса в Байе, он натягивал веревку со свинцовым грузиком на конце, отмечающую его путь и позволяющую ему вернуться к тому месту, с которого он начал погружение. Дейтон поднял с морского дна губку и посмотрел на нее. Вдруг откуда-то сверху упала еще одна губка и ударилась о песок прямо перед ним, а следом нырнул морской лев. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Дейтона, как бы говоря: «Хочешь губку? Вот тебе губка». Пока Дейтон продолжал работать, перед ним упали еще три губки. Затем последовал свинцовый груз, а за ним – вся веревка. Дейтон убежден, что морской лев сыграл с ним шутку. Подколол его.

Животные учат нас с помощью своего языка и своих историй, а мы учимся, пересказывая их.

В мемуарах H Is for Hawk («Я» – значит «ястреб»), в эссе «Как животные научили меня быть человеком» писательница Хелен Макдональд пишет: «Цель изображения животных в средневековых бестиариях (коллекциях рисунков реальных или воображаемых животных, имеющих символическое значение) состояла в том, чтобы дать нам урок жизни, научить жить». А наши мозги, утверждает она, все еще работают как эти бестиарии. «Мы трепещем при мысли, что можем быть такими же дикими, как ястреб или ласка, обладать внутренней свирепостью, достаточной для того, чтобы добиваться того, что нам хочется. Мы смеемся над видео с животными, которые заставляют нас желать жить радостно, подобно весело прыгающему ягненку. Но она предостерегает: «Никто из нас не может ясно видеть животных за историями, которые мы им рассказывали. И все же мы надеемся. Пытаемся. Что тоже очень хорошо и важно».

Дейтон согласен с предостережением Макдональд о чрезмерно активной интерпретации поведения животных через призму наших собственных историй. Он сказал мне, что когда-то был знаком с техником в Институте океанографии Скриппса, имевшим домашнего осьминога, который ненавидел офисного кота. Кот спал на солнышке рядом с аквариумом, и каждый день техник находил полоску соли, тянущуюся от аквариума до спального места кота. «Осьминог обливал спящего кота из шланга, – предположил техник. – Возможно, это было проявление чувства юмора, но я подозреваю, что этот поступок был скорее оборонительным, чем игривым». Кот, вероятно, пытался вытащить осьминога из аквариума, а осьминог наносил превентивные удары – дело-то серьезное. Как в футболе.

Дейтон предпочитает верить, что в каком-то узле своего множественного мозга этот осьминог получал удовольствие от своего тайного нападения на кота. Дейтон и сам любит подурачиться.

Лабрадор-ретривер от приматов

Заинтересовавшись ролью игры в отношениях между людьми и другими животными, я позвонил Стюарту Брауну – психиатру, клиническому исследователю и основателю Национального института игр. Браун годами наблюдал за играющими животными. Некоторое время он также тесно сотрудничал с Национальным географическим обществом и приматологом Джейн Гудолл. «Два года я гонялся за животными по всему миру», – сказал он. Но его погоня была больше связана с людьми, чем с животными. Пока мы разговаривали, он сидел в своем кабинете: «Мой дом на дереве прямо сейчас у меня над головой. В ней стоит двуспальная кровать, световые люки, витражное окно. Там наверху шумно, потому что каждый раз, когда дует ветер, дерево скрипит».

Как и следовало ожидать, когда внуки Брауна были маленькими, он много времени проводил в доме на дереве: «Мы ходили туда рассказывать истории». Там он репетировал рассказы, которые потом излагал ученикам.

– По своей природе человек – это «лабрадор-ретривер от приматов», – сказал он. Он сказал это в хорошем смысле. Сейчас, когда наше общество все сильнее страдает от стресса, многим из нас необходимо напомнить о том, что нужно больше играть и заново научиться этому. Возможно, именно поэтому можно увидеть так много людей, держащих в доме лабрадоров-ретриверов и гуляющих с ними в парках.

В своей книге «Игра» Браун описывает игру как «досознательную и довербальную деятельность – она возникает на базе древних биологических структур, существовавших до возникновения сознания или способности говорить». Определять понятие игры всегда казалось Брауну так же странно, как и объяснять суть шутки – ее анализ уничтожает в ней все веселье. Тем не менее, отчасти для того, чтобы унять «беспокойных уроженцев Техноландии», которые появляются на его презентациях, он составил схему, описывающую игру как «очевидно бесцельную (созданную ради нее самой)» и добровольную деятельность. Игра также обладает врожденной привлекательностью, поскольку она дарит избавление от давления времени и самосознания, обладает импровизационным потенциалом и способствует «продлению желания» – причудливого (или лаконичного) способа выразить тот факт, что мы хотим продолжать делать это, и когда игра закончится, мы пожелаем делать это снова.

Глядя на схему Брауна, я подумал, что каждое отмеченное качество может быть применено к большинству наших контактов или отношений с другими людьми – хотя, конечно, некоторые из этих контактов не являются добровольными или желанными. Он утверждает, что исследования показывают: с эволюционной точки зрения игра является биологической необходимостью для поддержания здоровья и «силы, которые инициируют игру, исходят из древних центров, отвечающих за выживание мозга – ствола мозга – где также заложены другие сохраненные древние способности к выживанию». Браун предупреждает, что все подобные определения и схемы не отражают ощущения, возникающие во время игры. Выбросить эмоции за пределы научного исследования, по его мнению, – «то же самое, что устроить званый обед и подавать к столу фотографии еды».

Браун – медик-исследователь, профессионально занимающийся эволюционным наследием. «Наше единство с родственниками-животными, наш союз с природой, наша ДНК – все это восходит к растительной жизни, мы взаимосвязаны». И эта взаимосвязь – особенно если к ней применить воображение – продолжает формировать нас, причем не только в далеком будущем, но и прямо сейчас. «Опять же, я не знаю: то, что происходит между вами и животным, является проекцией, или чем-то физическим, или, возможно, духовным. Но неважно, что я этого не знаю. Есть некое явление, которое кажется положительным». Первобытная игра может активировать это формирование.

Игра – это форма магического воздействия, которое выводит нас за пределы собственного «я», дает более глубокое понимание другого существа, более развернутый опыт. А когда мы возвращаемся внутрь себя, возможно, дарует нам даже большую мудрость. Критический антропоморфизм – «влезание в змеиную шкуру», как выразились биологи Хесус Ривас и Гордон Бургхардт, – это форма игры и рассказывания историй.

В этот момент разговора Браун спросил меня, какие рассказы о встречах с другими животными я собрал, общаясь с другими людьми. Я поделился некоторыми из них, включая мою собственную встречу с беркутами на берегу озера. И объяснил, какие темы, по моему мнению, присутствовали в большинстве этих историй, включая «среду обитания сердца».

«Это оставило очень значительный след в моей душе – сказал он. – Мне тоже прислали несколько подобных историй. И у меня имеется личный опыт – история, которая не слишком отличается от тех, что вы описали. В моей жизни бывают моменты, когда животное и его заинтересованность охватившими меня в то время эмоциями изменяли мое внутреннее состояние». Подобное тому, что он называет «игровым состоянием», то есть отдельным видом существования, столь же специфичным, как сновидение. «Это целое измененное пространство, которому мы еще не способны дать полное определение. “Сердечная привязанность” звучит как то, чего мы все жаждем, но что не так часто нам удается испытать. То, что вы описали, – это знание, возникшее тогда, когда еще не было слов. В этих моментах присутствует мудрость, которую невозможно описать словами».

Тем не менее, я попросил его рассказать подробнее.

«Допустим, в вашей жизни возник серьезный конфликт – проблемы с карьерой, супругой или семьей, момент эмоциональной уязвимости – и это происходит в присутствии животного», – сказал он, отметив, что чувствует духовную близость с во́ронами и воро́нами на дереве, растущем у дома, где находится его офис. Браун заметил, что, похоже, когда он переживает один из таких моментов, сопряженных с сильными эмоциями, их поведение в его присутствии меняется. Хотя он не может предложить «прямое концептуальное описание», объясняющее изменение эмоциональной атмосферы между ним и животными, но признает, что человеческое воображение способно влиять на активность нейронных связей коры головного мозга. «Даже если то, что я чувствую рядом с вороном, является проекцией моих переживаний, этот процесс создает новые самонастраиваемые точки соприкосновения, и эти настройки помогают мне эволюционировать как личности». Браун пришел к убеждению, что игра является одной из самых мощных сил в природе: «В конце концов, она в значительной степени ответственна за наше существование как разумных существ».

Что возвращает нас к лабрадору от приматов.

По мнению Брауна, люди и собаки – представители естественно-игривых видов, в хорошем смысле малолетки. Мы встречаемся с ними на одном игровом поле. Но когда Браун впервые столкнулся лицом к лицу с волком, он с ужасом понял, что это не собака. В то время он сотрудничал с одним исследователем в Нью-Мексико, помогая ему проводить работу на докторскую степень по поведению животных. «В отличие от сложного “пения” волков, собаки издают звук в ответ на территориальные приглашения или посягательства, а также звуки, привлекающие внимание или выражающие определенные эмоции. Их игривость и агрессия легко нам передаются, – сказал Браун. – Волкам же мы не нужны для собственного выживания, поэтому их отношение к людям по сравнению с поведением собак кажется “пустым”: ни дружелюбным, ни злым. Их социальная структура сложна и иерархична… Но в детстве щенки волков и собак похожи. В течение короткого периода развития волчата бывают сосредоточенными ретриверами».

На самом деле на стадии щенка морда и уши волчонка похожи на морду и уши взрослого лабрадора-ретривера. С возрастом их морды удлиняются, а уши заостряются. Некоторые породы собак, такие как немецкие овчарки, напоминают волков, но лабрадоры и золотистые ретриверы, по мнению Брауна, «умирают от старости, оставаясь в основном такими же игривыми и любопытными. В то время как волков связывают четкие правила иерархии и по существу они становятся серьезными животными, компульсивными и узкоспециализированными, собаки обычно сохраняют озорство».

Точно так же в раннем возрасте шимпанзе больше похожи на нас, но затем, когда их лица теряют округлость, лбы наклоняются, надбровные дуги становятся тяжелыми, челюсти выступают вперед, их поведение теряет гибкость и становится более узконаправленными. Их умственное развитие достигает плато, а затем обычно замедляется или даже останавливается. Но поскольку человеческий организм посредством игры, постоянного обучения и сильных, пиковых переживаний стремится оставаться вечно молодым, человеческий мозг, по-видимому, в течение всей жизни выращивает новые нейроны, особенно во время «окон неврологических возможностей» – всплесков озарения, которые могут происходить в любое время, вплоть до конца жизни. Благодаря этой способности производить новые нейроны, образующие новые короткие пути вокруг поврежденных областей, люди способны даже восстанавливаться после инсультов. Шимпанзе так не повезло.

Большинство животных взрослеет – но не все. Наш внутренний ребенок (как обычно говорят некоторые люди) не уходит безропотно со сцены. Сколько бы нам ни было лет, какой бы трудной ни была наша жизнь, нам все равно нужен кто-то, с кем можно поиграть. И мы готовы играть с другими.

Как слоны научили Свена всему, что ему нужно было знать о бизнесе

В своей классической книге «Генезис игры животных» биопсихолог Гордон Бургхардт пишет: «Даже выдающиеся ученые разводили руками и считали игру скорее загадкой, чем конкретным феноменом, который можно понять с помощью научного анализа». Другие же утверждают, что игры на самом деле не существует. По мнению Бургхардта: «Игра – это реальность, которой не занимались достаточно эффективно ни наука, ни общество. И все же она может лежать в основе того, кто мы есть и как мы стали такими, какие мы есть». Она также лежит в основе критического антропоморфизма Бургхардта, который использует не только достижения науки, но и воображение. «По моему опыту, целеустремленные герпетологи счастливы только тогда, когда у них есть возможность или причина вернуться на поле и лично собрать хотя бы часть образцов, – пишет он. – Грязь, вода, песок, жара, холод, жажда, клещи, пиявки, осы, укусы, царапины и вонючие фекалии – все это часть драгоценного опыта… Я надеюсь, что любой биолог, работающий в поле, понимает, что я имею в виду».

Можно с уверенностью сказать, что игра – это форма обучения, и что обучение может быть игровым. Зачем еще людям смотреть на птиц или путешествовать по Галапагосским островам?

Свен Линдблад – самый практичный человек на земле (или на море). Будучи основателем «экспедиций Линдблада», он управляет вместе с National Geographic флотом кораблей, которые организовывают поездки на Галапагосы, в Антарктиду и другие экзотические места. Его отцу приписывают изобретение экотуризма, а Свен – один из мировых лидеров этого бизнеса. Он стремится сохранить природу, и я знаю, что он добрый и игривый человек. Несколько лет назад он пригласил в галапагосскую экспедицию группу, занимавшуюся вопросами единения людей с природой. Мы познакомились, когда корабль плыл между островами. Однажды наша группа шла по тропинкам к берегу, стараясь не наступать на лапы голубоногим олушам, игуанам и лавовым ящерицам, которые шныряли по своим делам, почти не замечая нас.

Пока Свен рассказывал об открытиях Дарвина на этих изолированных островах, по склону большой остроконечной скалы пробежала лавовая ящерица. На вершине ящерица замерла и уставилась на нас. Лавовые ящерицы, названные так из-за происхождения скал, на которых они часто сидят, похожи на миниатюрных игуан. У этой была ярко-красная голова и горло. Она казалась достаточно дружелюбной. Я сказал натуралисту, который шел с нами, что лавовый ящер больше всего понравился мне на Галапагосах из-за того, что он кажется очень игривым.

– А знаешь, – сказал он, – лавовые ящерицы – каннибалы.

Я удивился и спросил, какое возможное эволюционное преимущество может быть в поедании родственника.

– Ну, не то чтобы они делали это постоянно. Иногда они просто говорят: «Почему бы и нет?»[20]

Пока мы шли по тропинке среди животных, Свен рассказывал мне о своем детстве и юности в Африке и о существах, которые там его воспитывали. «Слоны научили меня всему, что я должен был знать о бизнесе, – сказал он. – Они дали мне настоящее образование и были лучшими наставниками, которых я только мог получить». В 1970-х годах, будучи уже молодым человеком, он провел полтора года в Восточной Африке, изучая слонов. Сегодня он говорит, что стремится быть похожим на слона. Иногда он говорит себе: «Думай как слон».

Слоны, как и люди, долго играют, уже став взрослыми. Самцы играют палками, камнями и костями, они приглашают друг друга поиграть. Для них игра – это способ проверить надежность потенциальных друзей. Самки слонов используют игру как стратегию, чтобы сохранить свои лидерские роли в семьях и выжить. Свен заметил, что старые слоны лучше распознают надвигающиеся стихийные бедствия и грядущую засуху. Стада слонов, возглавляемые слонихой, как правило, дольше сопротивляются стихийным бедствиям. Вероятно, это связано с тем, в частности, что слонихи-матриархи хранят огромное количество социальных знаний. Они помнят слона, которого встречали десятилетиями раньше, а также пути к воде, обнаруженные во время предыдущих засух.

«Управление у слонов вполне рационально, – сказал Свен. – Я никогда не видел, чтобы один слон плохо обращался с другим слоном. Я видел, как они сражаются, но у них нет намерения обязательно убить. Я видел, как мать-слониха выгнала своего сына-подростка из семьи, потому что она знала, что должна сделать это. И я видел реакцию других молодых слонов на это действие – и тогда, когда она снова начала пускать своего сына в гости. Есть целый список уроков, которые я выучил у них и стараюсь им подражать. Мне никогда не удается добиться идеала, но этот опыт сформировал мою жизнь, мое отношение к общению с другими людьми. А также к ведению бизнеса, – добавил он. – Я хотел бы развить в себе способность во всем быть таким же стратегически мудрым и сострадательным, как они».

Затем он рассказал мне историю о встрече с другим животным в Африке, которое спасло ему жизнь. Он сидел на камне и вдруг почувствовал что-то своей босой ногой – на нее заползла зеленая мамба, одна из самых ядовитых змей в мире. «Одно неверное движение, и я был бы мертв. Но потом я услышал Третий голос, который мне сказал:

– Будь спокоен, просто присутствуй в мире. Стань камнем, на котором, как она думает, она лежит».

Какое-то время Свен и голос «спорили», как он выразился, и выжидали момент, когда взмах ноги отправит змею в полет. Слышал ли он голос рассудительного слона? Была ли это слуховая галлюцинация? Или это говорил здравый смысл?

Он не стал притворяться, что знает ответ. «Но с тех пор всякий раз, когда мне грозит опасность или я испытываю сильный стресс, я вспоминаю ту историю со змеей и слышу голос».

Слышал ли он его в последнее время? Он рассмеялся: «О да».

Этот тихий голос звучит постоянно и везде, это неизменная Песнь Жизни, общающейся сама с собой. Он существует в наших митохондриях, в нашем внутреннем ухе, в нашем внутреннем «я».

Возможно, вы впервые услышали этот шепот, когда были маленьким ребенком и зарывались лицом в шерсть на шее собаки; или когда вам было 12 лет и вы повстречали самца лося на высоком хребте; или, может быть, в середине жизни, когда вы сидели на скамейке в парке и наблюдали за сойкой, в свою очередь наблюдавшей за вами; или в последние дни жизни, испугавшись тени совы, которая, как вы уже знали, приближалась к вам. Вы можете научиться сами шептать, увеличивать громкость и петь в огромной семье животных.

Баннер со своим другом, 1957 г., Миссури

Часть 3. Как мы стали теми, кто мы есть: чудо-собаки и кошки-оборотни, терапевтические ящерицы и домашние животные-роботы

«Если бы мы сумели представить себе, что пространство взаимодействий между всеми живыми существами так же заряжено возможностями, как и космическое пространство, это побудило бы нас обратить внимание на плодородные глубины развития совместно с земной живностью. И на что может быть похоже это наше внимание?»

Байо Акомолафе, «Дикие дебри за нашими заборами»

«Ни одно животное не будет запрыгивать на мебель в столовой, если у него нет абсолютной уверенности в том, что оно может постоять за себя».

Фрэн Лебовиц, «Руководство для домашних животных»

Глава 10. Больше, чем человек

На протяжении тысячелетий люди жили рядом со своим скотом. Издревле в Европе, Африке и Азии в наших домах с соломенными крышами мы устилали полы сеном и спали вместе со своими животными – с их блохами и мухами – так, словно от них зависела наша жизнь (а так оно и было). Мы защищали этих животных от львов или медведей, которые бродили вокруг в темноте.

Дэвид Вестерн – старший специалист по охране природы в Обществе охраны дикой природы Уганды, основатель и председатель Африканского центра охраны природы в Кении. Он также был одним из первых защитников природы, настаивавших на том, что усилия по сохранению окружающей среды должны затрагивать коренные народы. В данном случае – племя масаи, обитающее в Национальном парке Амбосели на юге Кении, где Вестерн проводил полевые исследования. У масаев нет слова для обозначения природы. Подобно людям многих традиционных сообществ, они рассматривают человека как существо, неотделимое от других животных, поскольку его выживание зависит от них, что подтверждается практически каждый день. У них неразделимы преклонение перед природой и утилитаризм.

«Масаи любят своих коров, – говорит мне Вестерн. – Они татуируют их, поют о них песни. Они так высоко ценят свой скот, что считают, будто все другие животные произошли от него. Но масаи все равно едят свой скот».

Разумеется, подобный взгляд на животных не ограничивается традиционными сообществами. Таня Молони выросла на молочной ферме в Буркане (Boorcan) (boor – хам, дикарь, грубиян, скотина) в двух с половиной часах езды к юго-западу от Мельбурна. Шутники иногда меняли вывеску деревни на «Биркан» («Beercan») (beer – пиво). Ее семья также поддерживала утилитарные и иногда нежные отношения со своими домашними животными, да и с дикими тоже. «У всего есть своя цель и работа», – сказала она мне через несколько лет после нашей встречи в Австралии.

В то время Таня уже была одним из лидеров австралийского движения за единение семьи с природой. Собак в семье любили, но это были рабочие собаки. В основном их не пускали в дом, так как «они были склонны постоянно поедать мертвечину или кататься в коровьем дерьме». Работа кошек заключалась в том, чтобы ловить мышей и крыс. «Вот именно. Я никогда не чувствовала глубокой связи с нашими кошками». Несмотря на это, она любит животных, хотя в ее описании детства на ферме вы найдете больше противоречий, чем могли бы услышать от городского любителя животных:

«Телки выросли и стали дойными коровами, а бычки уехали в перевозке вместе с мясником. Такова жизнь. И смерть, я полагаю.

Когда корова умирала, отец всегда звал Джека-живодера, чтобы тот приехал и увез ее в уже тяжело нагруженном грузовике с раздутыми дохлыми коровами.

Я помню, как однажды я пыталась объяснить подруге, как мы искусственно осеменяли коров. Она была в шоке. Мы, дети, хихикали до упаду, когда коровы спаривались, как мы это называли, залезая “на закорки”. Затем мы видели чудо рождения детенышей и иногда помогали коровам в родах. После этого мы надевали резиновые сапоги и, скользя по последу, пели Surfin USA (“Серфинг по США”, песня группы Beach Boys. – прим. ред.). Это было забавно, пока ты не падала прямо в послед.

У нас жили свиньи. Их, в конце концов, растили для еды. И овец тоже. Однако нам всегда нравилось играть с ягнятами, кормить их из старых стеклянных бутылок из-под “Кока-Колы” с прикрепленной соской и хихикать над их безумно быстро крутящимися хвостами. И все это до тех пор, пока для бедного ягненка не наставал неизбежный момент стать бараньими отбивными.

Один или два раза у нас были утки. И я помню, что однажды, когда они откладывали яйца, мама “немного” (очень много!) перепутала температуру в домашнем инкубаторе, и они стали “вареными утятами”. Она годами мучилась чувством вины. У меня было две рыбки, но мама по ошибке налила в их аквариум прозрачную жидкость, которую приняла за воду. К сожалению, это была не вода, и Мэверик и Гус (это был этап моего увлечения Томом Крузом и его Top Gun) закончили свое существование. И последнее, но не менее важное: у нас было много домашних кроликов. Их век был краток. Но мы любили их, пока они были живы».

Дикое, домашнее и извращенное

Нелегко прокладывать себе путь через моральный лабиринт нашего сложного отношения к другим животным и нашей многослойной жизни. Есть или не есть мясо, разводить или покупать дизайнерски модифицированных домашних животных, кормить или нет диких животных, ловить и выпускать рыбу, любить собаку-робота, преследовать змей – лабиринт огромен и извилист, проходы в нем постоянно меняются, некоторые из них зарастают, а затем снова очищаются. Хотя для некоторых людей путь в нем ясен, как день, большинство из нас движется почти вслепую. «Этот вопрос – как непокоренный пик: что на самом деле означает “быть частью природы в XXI веке”? – спрашивает герпетолог Гарри Грин. – Мы будем зрителями, разрушителями или соучастниками?»

В 2012 году экопсихолог Патриция Хасбах начала каталогизировать взаимодействие человека с природой по «спектру дикости», который она и ее коллеги описали как «континуум дикого, домашнего и извращенного». Сегодня Хасбах признает, что «извращение», возможно, было плохим выбором слова. Если вы называете чьи-то действия извращенными, разговор прекращается, вместо него разгорается спор или даже ссора. Поэтому в качестве альтернативы она предлагает использовать ярлык «искаженный» для описания линии, которую мы пересекаем, «когда переходим от того, что мы считаем естественным, к чисто технологическому или когда наша часть взаимодействия вредит другой форме жизни». А как насчет того, что мы едим другую жизнь? Она отвечает: «Вопрос должен звучать так: как мы приобретаем пищу, которую едим?» Все животные должны есть, чтобы выжить. В данном примере охота была бы диким проявлением подобного паттерна взаимодействия. Выращивание сельскохозяйственных животных для еды было бы примером домашнего паттерна; а убийство животного, выращенного на ферме, на заводской бойне, было бы искаженным паттерном».

Чтобы еще больше проиллюстрировать созданный ею спектр, она указывает на паттерн взаимодействия «узнавать и быть узнанным», упомянутый в главе 7. «Диким» проявлением этого паттерна может быть встреча с медведем или львом в дикой природе, вызывающая чувство благоговения, первобытного страха и глубокого смирения. «Домашним» проявлением такого паттерна может быть взаимодействие с нашим домашним питомцем. Например, когда мы приходим домой в конце дня и встречаем собаку, которая узнает нас так же, как мы ее узнаем, тем самым вызывая чувство радости. «Искаженный» паттерн – это то, что мы все видели в местном зоопарке. Можно видеть, как человек бросает кусок еды или камешек в животное, сидящее в клетке, или стучит по стеклу ограждения, несмотря на таблички с просьбой не делать этого. Скорее всего, человек, демонстрирующий подобное поведение, пытается привлечь внимание животного в вольере – «увидеть и быть увиденным».

Что касается спектра «дикости», позвольте мне предложить дополнительную или особую категорию: совместное становление. Под этим я подразумеваю уважение к необходимости дикости, признавая при этом размытые границы, которые всегда существовали между диким и домашним, человеческим и не-человеческим. Мы изменяем другие формы жизни, и они тоже изменяют нас. Природа беспорядочна, ничто генетическое не остается высеченным в камне (за исключением ископаемых), и граница между дикими, домашними и извращенными существами постоянно смещается. Совместное становление – это то, что происходит вокруг нас прямо сейчас. Оно может происходить в течение всей жизни или только на этой неделе. Например, когда мы хорошо заботимся о собаке, она хорошо заботится о нас: она защищает нас, а наше взаимодействие с ней понижает у нас кровяное давление и улучшает наше психическое здоровье. В этом смысле мы становимся друг другом. Когда мы пытаемся перехитрить енота, он учится способам перехитрить нас. По крайней мере, благодаря этому процессу один из двух видов становится умнее[21].

Другие ученые также использовали термин «совместное становление», и одно из наиболее интересных применений можно найти в совместной работе коренных жителей северо-восточной части австралийской земли Арнем и исследовательской группы из университетов Маккуори и Ньюкасла. Вместе они бросают вызов «западным, дуалистическим представлениям о природе и культуре, которые не допускают других способов концептуализации мира или вмешательства не-людей». Напротив, они говорят о совместном становлении как о способе движения к более человеческим, семейным отношениям с миром, в котором исчезает разделение между людьми и другими животными, и даже между людьми и растениями с камнями, временем и пространством. Ясно, что это нестандартный подход к биологии или сохранению видов, но в будущем он вполне может стать широко распространенным и повсеместно принятым не только как идея, но и как образ жизни.

Каждый день мы совместно развиваемся вместе с животными живущими в наших домах или рядом с ними, образуя более разветвленную семью. Как и в любой большой семье, в ней бывают споры, ссоры, даже разводы, «священные коровы», «белые вороны», «паршивые овцы» и любовь.

Чтобы стать добрым и полезным, требуется время. Сара Сент-Антуан – редактор книжной серии «Истории тех мест, где мы живем», посвященной региональной флоре и фауне, и автор романа «Три лета с птицами» (Three Bird Summer), предназначенного для молодежи и посвященного общению двенадцатилетних детей с миром природы. Когда я спросил ее, были ли у нее или ее детей какие-либо изменения в жизни, связанные с другими животными, она сначала была озадачена. Обдумав этот вопрос в течение нескольких дней, она предположила, что для многих из нас один какой-то момент не может изменить всю жизнь, а накопление таких небольших, но очень личных, даже интимных встреч в течение более длительного периода времени может преобразить ее. Даже одна-единственная встреча с диким животным может изменить траекторию нашей жизни, а животное, состоящее с нами в длительных отношениях, проделывает этот путь вместе с нами. По крайней мере, некоторое время.

Это урок, который Таня Молони стремится передать следующему поколению. Прожив в Мельбурне двадцать лет, она со своим партнером Майклом и их общей семьей из пяти детей вернулась на ферму около Нурата (Noorat) с населением 162 человека. Отель Noorat находится всего в семи минутах езды от родовой фермы Буркан. Она основала организацию под названием Nurture in Nature, которая работает по всей Австралии, стараясь воссоединить детей с природой.

Молони учит своих собственных детей «развивать те же знания», которые она получила в детстве на ферме, не скрывающие и не игнорирующие проблемы, противоречия и моральные трения в отношениях с животными – или с другими людьми.

«Дети начинают понимать круговорот жизни и смерти и всего, что происходит между этими крайними точками, точно так же, как я, когда росла на ферме. Некоторое время назад мы ходили в загон, чтобы забрать мертвого теленка. Тейлор, которой тогда было три года, спросила: “Он спит?” Я объяснила: “Нет, извини, дорогая, он умер. Он ушел на небеса”. Нэш, которому тогда было четыре года, успокоил младшую сестренку, добавив: “Все в порядке, может быть, дедушка позаботится о нем на небесах”. О, теперь у нас есть домашний кролик (домашний, а не приблудившийся дикий), и образование детей будет выведено на совершенно новый уровень, когда мы заведем нашей девочке-кролику по имени Бан-Бан (Bun – булочка) бойфренда. Кролик, который жил у нас до Бан-Бан, к сожалению, ушел в мир иной – его загрызли соседские собаки. А недавно найденный Тейлором дикий крольчонок, который прожил около сорока трех минут и умер у меня на ладони, был похоронен с почестями. Тейлор украсила его тельце разноцветными лентами. На церемонии погребения я спросила ее, не хочет ли она сказать что-нибудь о кролике. Она ответила: “Он умер”.»

Как я уже говорил – жизнь, и смерть, и все, что между ними.

Глава 11. Люди, которые любят животных

Моя мать называла себя любительницей животных. Профессиональная художница, она любила всех животных – или большинство из них. Ее восьмилетний сын хотел учился на герпетолога, а у нее была серьезная фобия – она боялась змей.

Однажды днем почтальон принес коробку размером с обувную, с почтовым штемпелем Силвер-Спрингс, штат Флорида. Внутри что-то шевелилось. Я приподнял уголок крышки. Внутри свернулась большая индиговая змея – вид, в настоящее время находящийся под угрозой исчезновения. Даже просто иметь эту змею сегодня, не говоря уже о продаже ее по почте, было бы преступлением, и это правильно. Но тогда времена были другие. В те дни журнал Boys’ Life размещал на последних страницах рекламу о продаже всевозможных диких животных – их можно было купить по почте.

Мне хотелось иметь енота. Мои родители предложили компромисс. Возможно, они знали, что после первого года жизни енот обычно превращается из милой зверюшки в нечто весьма агрессивное. Несмотря на мамину змеиную фобию, они выбрали второй вариант.

Змея была около пяти футов длиной, и она мне нравилась. Она стала стильным аксессуаром – я обматывал ее как ковбойскую бандану или вешал на шею, а затем проходил через гостиную, где мама с гостьями играли в бридж. Казалось, я тоже нравлюсь змее. Но тут возникла проблема. В почтовом ящике змея терлась носом о проволочную сетку, что привело к сильному грибковому поражению. Временно отбросив свою фобию, моя мать пришла на помощь змее и мне. Это было героическое деяние.

В течение нескольких недель я каждый день вытаскивал змею из террариума, садился на край кровати, держа ее на коленях, и открывал ей рот пальцами. Она никогда меня не кусала. Осторожно приближаясь и располагая свое тело дальше, чем это анатомически возможно, моя мать протягивала руку к змее и пинцетом вынимала кусочки пораженной грибком ткани у нее изо рта. Затем она разбрызгивала содержимое капсулы с пенициллином ей на зубы. Я помню, что отец тоже помогал, но обычно бои на передовой вела мать.

Учитывая, что это была грибковая, а не бактериальная инфекция, пенициллин не подействовал, и змея умерла. Мое сердце было разбито.

Я ожил, когда соседка отдала мне на воспитание голубенка. Я оставил Пити (конечно!) на открытом воздухе в открытом скворечнике, который построил отец. Когда я ехал на велосипеде по улице, то иногда слышал свистящий звук, и Пити садился мне на плечо, наклоняясь навстречу ветру. Пити также любил влетать в дом, проскальзывать через гостиную, поворачивать направо к столовой, влетать в кухню и пикировать в раковину, пока мама мыла посуду. Она называла это – «психанул». «Пити нравится мыльная пена» – говорила она. Голубиной фобии у нее не было.

Мы больше не слышим слов «любитель животных». По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. В наш циничный век некоторые люди даже смущаются, когда их так называют. Но не все, далеко не все. Мой дядя с его десятью кошками; женщина, несущая украшенную драгоценными камнями собачку в расшитом самоцветами мешке; трубочист с питоном; фермерская девочка, которая слишком рано узнает, что жизнь теленка, которого она любит, однажды закончится; непоседа, которая бросает муху только для того, чтобы посмотреть, как за ней вынырнет форель; ребенок, который рассказывает своему хомяку страшную тайну, – все это люди, которые любят животных. Как и моя мать.

Кто кого воспитывает?

Содержание животных в качестве домашнего скота или питомцев не является универсальной особенностью всех людей. У представителей некоторых культур Новой Гвинеи нет домашних животных. Как и у племени летуама колумбийской Амазонки. Но другие коренные народы Северной и Южной Америки держали различных животных в качестве домашних питомцев задолго до прибытия европейских поселенцев. В некоторых случаях содержание животных скорее основано на стремлении выжить, чем на чувствах. Даже сегодня некоторые люди держат собак в первую очередь для безопасности, а кое-кто выращивает их для еды. В 2017 году Международное гуманистическое общество привезло более двухсот собак с зарубежной фермы, занимающейся производством собачьего мяса, для передачи в семьи через местные приюты в США. В Америке, да и во всем мире, о домашних животных порой не заботятся должным образом, они подвергаются насилию и используются для спортивных боев. И все же эти существа остаются нашими друзьями. А иногда – и нашими единственными друзьями.

Опрос, проведенный в 2017–2018 годах Американской ассоциацией производителей товаров для домашних животных, показал, что 59 процентов владельцев собак в США считают свою собаку чем-то вроде ребенка или члена семьи и более половины владельцев кошек испытывают те же чувства. Семь из десяти владельцев собак и 87 процентов владельцев кошек покупают подарки своим питомцам. 11 процентов устраивают своим собакам дни рождения (для сравнения – в 2014 году таких было семь процентов).

Любите танцевать? Возьмите терьера. «Собачий фристайл», в котором собаки и их спутники танцуют на соревнованиях, является видом спорта, популярность которого в США, Канаде и Великобритании постоянно растет. В настоящее время основным лекарством для собак и кошек является каннабис (в частности, масло CBD). Питание домашних животных напоминает рацион продвинутых приверженцев здорового питания – например, Paleo и сыроедение. В 2017 году эксперты зооиндустрии предсказали, что самыми ярко выраженными тенденциями в области кормов для домашних животных будет использование натуральных продуктов, четкая маркировка, а также гипоаллергенные и диетические продукты с ограниченным количеством ингредиентов. В том же году интернет-журнал Pet Food Industry сообщил, что потребители хотят, чтобы корм для домашних животных был «еще ближе к продуктам, которые они кладут на свои собственные тарелки». Согласно данным компании по производству кормов для домашних животных, которая продает гипоаллергенную баранину «Джимбо», все это является частью «гуманизации» животных-компаньонов.

Не так давно я заскучал по нашим уже взрослым сыновьям. Думая о них, я начал вспоминать истории о домашних животных, которые были у нас в то время, когда дети были маленькими. Это разожгло во мне желание снова взять в свой дом собаку. Или, может быть, кошку. Я сказал об этом жене. Надеясь добиться своего, я рассказал ей о самоочищающемся ящике для животных ScoopFree ultra, который я видел в Интернете. Используя электронные грабли, он «самоочищается в течение нескольких недель без вычерпывания отходов, очистки или заправки» и поставляется в комплекте со «счетчиком здоровья», который «отслеживает, сколько раз ваша кошка использует ящик». И «чтобы не напугать кошку, датчики безопасности автоматически сбрасывают таймер грабель, если кошка снова входит в ящик». Кэти подняла бровь. Тогда я предложил второй, более «естественный» вариант, также найденный в Интернете: ящик для отходов, замаскированный под растение в горшке.

Помимо удобства, чем объясняется рост числа домашних животных и их гуманизация? Одна из причин, по крайней мере, для миллениалов, заключается в том, что молодые люди дольше тянут с рождением детей. А до этого момента достаточно собаки или кошки.

Поскольку послевоенное поколение на седьмом десятке имеет меньшее количество внуков, чем предыдущие поколения, они все чаще заводят домашних животных.

Некоторые из наших животных-компаньонов – это нечто большее, чем дублеры неродившихся детей. Они являются помощниками родителей. Джина Гриффит описала мне себя как «вышедшую на пенсию маму, работающую полный рабочий день». Она выросла в Западной Вирджинии с бордер-колли по имени Лэдди.

«Люди спрашивали меня: “Это твой пес?” Естественно, я всегда отвечала: “Да”. Но я чувствовала, что лгу. Более точным ответом было бы: “Я его ребенок”. Лэдди знал, что у меня нет настоящего отца и поэтому, каким бы невероятным это ни казалось, он взял на себя эту роль.