Наш дикий зов. Как общение с животными может спасти их и изменить нашу жизнь

Антропоморфизм также может помешать изучению мира природы. Психолог из университета Торонто Патриция Ганеа сравнивала, как трех-пятилетние дети воспринимают природу, когда одних учат по методам, основанным на реальных фактах, а других – по антропоморфизированным методикам. Дети, обучавшиеся при помощи образов фантастических животных, с большей вероятностью приписывали человеческие черты другим животным и менее уверенно запоминали реальные факты. Ее вывод: антропоморфизм может привести к «неточному пониманию биологических процессов в мире природы». С другой стороны, некоторые ученые, такие как океанограф Пол Дейтон, утверждают, что отказ от всего, что хоть как-то напоминает антропоморфизм, возможно, зашел слишком далеко. Если бы в недалеком прошлом он поделился своей историей про осьминога на научной конференции, коллеги (или по крайней мере некоторые из них) осудили бы его за романтизацию природы, хотя за пределами конференц-зала «морские биологи постоянно рассказывают подобные истории». Но сейчас опасения по поводу такой критики его больше не беспокоят. «Я уже слишком долго живу на свете, чтобы беспокоиться о том, что думают другие».

Антипатия к антропоморфизму, в сущности, относительно новое явление. Для древних народов животные служили важными символами, дарили истину и знания, но не из-за биологических ограничений людей, а вследствие тесных отношений с животными[13]. Аристотель в своей «Истории животных» приписывает многим из них черты, которые по крайней мере в недавнем прошлом относились исключительно к людям. Например, «кротость или свирепость, сдержанность или вспыльчивость, смелость или робость, страх или уверенность, высокоморальный дух или подлая хитрость, а в плане интеллекта – нечто, равнозначное смекалке или остроумию». Эта точка зрения, которую некоторые теперь считают антропоморфизмом, оставалась общепринятой вплоть до XIX века, когда получила популярность идея французского философа Рене Декарта о bête machine (франц., буквально «машина-животное». – прим. ред.). Описывая разницу между человеком и животным, Декарт утверждал, что животные – это по сути своей глупые машины. В следующем столетии этот термин послужил прикрытием для жестокого промышленного использования животных. Например, шахтеры спускали мулов в клетках с завязанными глазами в туннели, ставили их в стойла под землей, где они работали, часто до конца своей жизни. Дейтон отвергает декартовское отношение к животным как к тупым машинам.

Что касается антропоморфизма, мешающего полноценнному образованию, то, по мнению Дейтона, многие из студентов, за последнее время отучившихся в институте Скриппса, не имеют даже самых элементарных знаний о естественной истории. Даже студенты, специализирующиеся на науках, изучающих море, мало что знают о животных, обитающих вдоль побережья. Сегодня эту тенденцию может изменить все возрастающее осознание сложности интеллекта многих животных. Дейтон доказывает, что знания о животных начинаются не с изучения конкретных фактов, а с личного, чувственного, эмпатического контакта – отождествления себя с животными, понимания их, подмечания, насколько это возможно, общих черт человека и других представителей животного мира. Суть не в том, чтобы отвергать антропоморфизм, а в том, чтобы помочь студентам выйти за его пределы и перейти от проецирования человеческих характеристик на животных к применению отождествления. Это необходимо для того, чтобы определить, что у нас общее с другими животными, а что – нет; что мы знаем о способности животных чувствовать или думать и о чем мы никогда не узнаем.

Как и Дейтон, Карл Сафина, автор книги Beyond Words («За гранью слов»), утверждает, что активное глумление над антропоморфизмом сдерживает развитие науки, не позволяя исследователям даже строить предположения о скрытой жизни животных или их способности к общению. «Это не просто сдерживание – это разрушение основ, – говорит Сафина. – Это в течение 40 лет мешало людям даже задавать подобные вопросы». В своей книге и в многочисленных интервью он отвергает представление, согласно которому у животных, в отличие от человека, отсутствуют мысли и эмоции. Точно так же неверно считать, что они идентичны нашим. «Что касается общественного мнения, непринятие наличия эмоций и мыслей у других животных способствует отсутствию эмпатии, что приводит к тому, что люди начинают уничтожать другие виды живых существ с беспрецедентной скоростью. Ничто из сказанного не предполагает, что кто-то из нас должен видеть себя в животном или рассматривать его как “мини-я” – это представление, возведенное в абсолют, является таким же редукционистским, как и взгляд Декарта на животных как на тупые машины».

Франс де Вааль предлагает другой подход. Профессор психологии университета Эмори де Вааль – авторитет в области изучения приматов и просоциального поведения, возникающего, когда, скажем, одно животное идентифицирует себя с другим животным. Де Вааль разбивает антропоморфизм на три категории:

• антропоцентризм – предположение, что человек находится в центре Вселенной, а все другие существа созданы для его пользы или развлечения;

• антроподениальность – отрицание наличия у животных черт, схожих с человеческими («вам свойственно антропо-отрицание?» – спрашивает он);

• анималоцентризм – попытка понять и почувствовать, на что похожа жизнь представителя другого вида.

Патриция Макконнелл высоко ценит подход де Вааля. «В следующий раз, когда кто-то обвинит вас в том, что вы “антропоморфны”, – говорит она, – спросите себя, к какой категории относится ваше поведение, и не стесняйтесь постоять за себя, если вы были “анималоцентричны”». С этой точки зрения мальчик, ставший кузнечиком, был анималоцентричен.

Натягивание змеиной кожи (критический антропоморфизм)

В 1980-х годах биопсихолог Гордон Бургхардт ввел понятие «критического антропоморфизма». Сегодня он является профессором университета Теннесси-Ноксвилл, его работа сосредоточена в основном на поведении рептилий и играх животных. Идея критического антропоморфизма построена на классических германских концепциях Umwelt и Innenwelt (немецкие термины, используемые для обозначения перцептивной среды животного). Как объясняют Бургхардт и его коллега-герпетолог Хесус Ривас, они стали рассматривать животное, подлежащее изучению, «как активного участника исследования, когда исследователь пытается поставить себя на место животного». Ученый берет существующие научные знания о животном, входит в окружающую животное среду, а затем пытается с помощью доступной информации и своего воображения почувствовать, каково это – быть этим животным. Необходимым условием для изучения змей является «влезание в змеиную шкуру», как шутливо выразились Ривас и Бургхардт. Это помогает ученому задавать правильные вопросы о змеях.

Сторонники критического антропоморфизма утверждают, что использование этого метода помогает ученым избегать неудачных исследований животных, основанных на ошибочном предположении, что люди и другие животные живут в разных вселенных. «Слишком часто этологи (т. е. те, кто изучает поведение животных в естественных условиях) и герпетологи рассматривают змей и других рептилий как роботоподобные машины или как животных, настолько чуждых нам, что любая попытка войти в их мир бесполезна и научно опасна», – пишут Бургхардт и Ривас. Изучение же субъективно воспринимаемого мира животного «может породить проверяемые гипотезы, которые ранее не рассматривались».

Когда я звонил Бургхардту, то задал вопрос – как можно применить его методику в жизни обычных людей, не связанных с наукой? Ведь, возможно, это способ более глубоко понять окружающий нас мир. Как вы бы объяснили методы применения критического антропоморфизма двенадцатилетему ребенку или кому-то постарше? Бургхардт начал свой ответ с предостережения: «Невозможно точно знать, что испытывает другое животное или даже человек. Но, используя научные знания и хорошо развитое воображение, двенадцатилетний ребенок может задать ряд общих вопросов о животном: посредством чего оно воспринимает окружающий мир и то, что для него важно? Как животное решает проблемы и учится? Испытывает ли оно страх, гнев, радость или любовь? Мы сами – животные, и наш мозг устроен так же, как и у большинства других позвоночных, поэтому задавать общие вопросы – хороший способ начать исследование. Но мы не должны на этом останавливаться».

Углубляясь в проблему, Бургхардт предлагает: выяснив, какие стимулы действуют на другое животное, переходить к тем, которые мы не смогли выявить. Не такая уж легкая задача для непрофессионала, но она может побудить этого двенадцатилетнего (а может быть, и сорокалетнего) человека стремиться узнать больше. «Летучие мыши, собаки, обычные мыши – все они могут слышать звуки, которые мы не слышим, – сказал Бургхардт. – Собаки и змеи полагаются на химические сигналы, такие как запахи, которые мы не воспринимаем. Многие млекопитающие не видят цветов, их мир – черно-белый. Зная это, мы не стали бы приписывать такое большое значение цвету. С другой стороны, птицы хорошо различают цвета, а пчелы видят на белых цветах множество узоров. Они воспринимают волны, которые мы видеть не в состоянии».

«Социальные животные по-разному реагируют на других представителей своего вида. Чтобы понять разум другого животного, мы должны узнать как можно больше об их способностях и сенсорном восприятии; мы должны знать, какие структуры мозга отвечают за эмоции – они похожи на наши или отличаются. Если от чувства голода они испытывают жажду или страх и в их теле и мозге происходят изменения, подобные тем, которые происходят в нашем организме, тогда можно быть уверенным, что они испытывают те же – хотя, конечно, не совсем аналогичные – чувства, что и мы».

В каком-то смысле критический антропоморфизм – это аналог слова «грок», которое писатель-фантаст Роберт Хайнлайн придумал в 1961 году в книге «Чужой в чужой стране», обозначающее умение «понимать глубоко и интуитивно». Но Бургхардт подчеркивает, что критический антропоморфизм – это нечто большее, чем «грок». Он, прежде всего, опирается на научное знание, а уже затем – на образное отождествление, что дает возможность провести более полное научное исследование.

Чтобы лучше разобраться в методе критического антропоморфизма, я поговорил с Гарри Грином, приветливым популярным профессором экологии и эволюционной биологии Корнельского университета и одним из ведущих мировых экспертов по змеям. Плодовитый автор Грин пишет о змеях так, что даже человек, безумно боящийся змей, может понять их красоту и осознать их Innenwelt – внутреннюю сущность – так же, как и свою собственную. В ходе нашего телефонного разговора он неожиданно признался, что «имел нехарактерно раннюю встречу с насилием». Будучи студентом колледжа, он жил над похоронным бюро, работал помощником гробовщика и постоянно водил машину скорой помощи. Однажды он принял роды у восемнадцатилетней женщины и сделал искусственное дыхание умирающей девушке. Позже он стал военным медиком. Когда он демобилизовался из армии, женщина, которую он любил, была убита. «Естественная история шла своим путем, вразрез со всем этим, – сказал он. – Я чувствую себя маленькой частичкой Вселенной… всем с этим придется примириться». Для него мир змей – это место исцеления и сопереживания.

Пока он говорил о своей любви к рептилиям, я вспомнил о черепашьей яме, которую мой отец построил в дальнем конце нашего двора в тени изгороди. Весной я подбирал коробчатых черепах (похожих на морских, но на самом деле принадлежащих к семейству американских пресноводных черепах) на мокрых дорогах, собирал для них червей и ягоды и часами наблюдал, как они едят. Я часто думал, что внутри этих домиков-раковин должен жить кто-то очень интересный. Любая из них была совершенно отдельной личностью, и я дал каждой черепахе имя. И каждую осень я отпускал их. Я сказал Грину, что некоторые люди уверенны – душа этих черепах достаточно примитивна и, дав им имя, я лишал их черепашьей сущности.

«Чушь собачья! – заявил он. – Некоторые люди думают, что делать подобное бессмысленно. Я не вхожу в их число». Он заметил, что многие люди стремятся изучать животных потому, что им интересно, каково это – быть восточной коробчатой черепахой или чернохвостой гремучей змеей. Для Грина критический антропоморфизм – это золотая середина между «о, как мило!» и «только не это!» «Если вы хороший ученый, то не будете давать имя или отождествлять себя со своими животными».

Грин говорит о характере змей с поэтической чувствительностью. Работая в поле, он восхищался одной чернохвостой гремучей змеей, за которой наблюдал в течение двенадцати лет. «Она была замечательной охотницей и лучшей матерью и старалась держаться подальше от неприятностей, – рассказывал он. – Она была самой умной и заботливой из всех пятидесяти змей, за которыми я наблюдал все эти годы. Ее номер был 21, но для меня она была Суперженщиной 21. Любимая змея всей моей жизни».

Грин использовал критический антропоморфизм, чтобы воспринимать мир так же, как это делает гремучая змея.

«Во-первых, я снял шоры, – сказал он. – Все остальные “знали”, что змей приручить нельзя, однако я поначалу вообще не обращал на это внимания. И все же пример был у меня перед глазами». Затем произошло зарождение его чувств, о котором он также рассказывает в своей классической книге «Змеи». Чтобы представить себе, каково это – жить в «хемосенсорном (чувствительном к химическому раздражению) мире» змеи, он собрал осколки собственных воспоминаний, моментов своей жизни, когда его обоняние было доминирующим чувством, как это бывает у змей. Он вспомнил, как в детстве ехал по шоссе в Центральной долине Калифорнии, мечтая о мамином томатном супе, а потом, через несколько миль, догнал открытый ящик с помидорами.

«Мне кажется, я попал в шлейф запаха, сам того не подозревая», – сказал он. Однако, здесь есть одно отличие: змея ощущает запах главным образом языком, который высовывает, чтобы захватить молекулы запаха, а затем доставляет их к двум маленьким отверстиям в небе для анализа. Поэтому Грин представил себе, на что это могло бы быть похоже. То, что он описал, было довольно сложным процессом, но мало чем отличающимся от метода, в котором актер извлекает личные воспоминания, чтобы войти в образ своего персонажа. Он также представлял себя «одним из десятков видов змей в тропическом лесу. Все они распознают друг друга, а также свою добычу и не-добычу по запахам». Ученый представлял себя с завязанными глазами на Андском рынке, пахнущем «жареной кукурузой, мочой в сточных канавах, встречая друга и узнавая его без помощи зрения».

Иногда он представлял змею перед собой как человека, одетого в костюм змеи. «Это не человек, но у меня есть основания предполагать, что внутри змеиной кожи происходят такие же сложные процессы», – сказал он. Однажды он наблюдал, как другая гремучая змея – номер 41 – замерла на тропинке, где бегали мыши. Змея была совершенно неподвижна в течение нескольких часов, ожидая, пока пища переместится в зону ее броска. Грин тоже не двигался, как и она. Через некоторое время змея подняла голову и шею, приняв позу, обычно используемую для борьбы с другим самцом змеи, затем вытянула голову вперед и подбородком примяла сухой папоротник. Для герпетолога это был момент восхищения и уважения. Это было первое научное подтверждение того, что змея способна сознательно обеспечить себе лучший обзор – или попытаться сделать это. Позже он напишет: «Подтвердят ли будущие исследования возможность того, что самец 41 знал, что высохшее растение может помешать его удару через несколько часов или даже дней, и принял соответствующие меры? Действительно ли это животное демонстрировало то, что психологи называют умозаключением, когда новая проблема решается путем обобщения некоторого предыдущего опыта, в данном случае, возможно, путем опрокидывания самца-соперника?»

Глобальная перезагрузка в отношениях между людьми и другими животными, а также друг с другом, потребует новой оценки наблюдательной эмпатии. Возможно, когда-нибудь критический антропоморфизм будут преподавать восторженным шестиклассникам, аспирантам по биологии или студентам-психологам, медикам, будущим воспитателям, учителям или политикам.

Грин так же, как Гордон Бургхардт и Пол Дейтон, верит, что человеческая способность воспринимать чувствами мир других животных однажды будет считаться необходимой для защиты всего живого, окружающего нас. Что развитие этой способности будет особенно важно для защиты не столь харизматичных животных, и особенно тех тварей, которые имеют возможность убить нас. «Мы говорим “сочувствие, эмпатия” – пишет Грин, – это вполне понятная натяжка, когда речь заходит о животных без меха или перьев, тем более, когда у них нет конечностей и подвижных век. Тем не менее, если люди начнут ценить гремучих змей, то изменить отношение к беркутам и барсукам будет намного легче». Грин сдержанно оптимистичен в отношении изменения взглядов. Если верить фотографиям маленького мальчика в подгузнике, сделанным Робином Муром, то даже у кузнечиков есть шанс.

Глава 6. Тесная связь со всем, что нас окружает

Большинство людей в детстве оказываются способными завязать глубокие тесные взаимоотношения с другими животными, а затем наступает своего рода амнезия. Однако некоторые никогда не теряют этого навыка, а кто-то открывает его для себя заново и посредством этого умения попадает в иной, неизведанный мир.

Когда Алан Рабинович рос в Бруклине, он так сильно заикался, что не мог общаться с другими людьми. Иногда, когда он пытался заговорить, его тело сотрясалось в болезненных спазмах. В то время, в 1950-х годах, это состояние было известно как «замороженный рот». «В детстве я каждый день приходил домой из школы, где тосковал по темноте и безопасности своего шкафа», – вспоминал он в интервью 2014 года, данном им Диане Рем.

Когда ему было четыре или пять лет, случилось нечто удивительное. То, что определило его дальнейшую жизнь. Он понял, что может разговаривать с животными. Сначала он обращался к своим питомцам, «хомячкам, песчанкам – домашним животным в нью-йоркском стиле». Однажды утром отец повел его в зоопарк Бронкса и там с удивлением увидел, как преобразился его сын. Алан чувствовал себя комфортно, его напряжение спало. Посещение зоопарка стало ритуалом.

«В то время как все остальные кошки набрасывались на решетку, рычали и визжали, ягуар всегда был тихим. Он стоял или лежал в задней части клетки, стараясь держаться подальше от людей, которые подходили к решеткам. Именно туда я и направлялся, оставаясь у вольера до тех пор, пока ягуар не подходил ко мне вплотную. И тогда я начинал нашептывать ему что-то».

Алан провел много часов, разговаривая с ягуаром и прислушиваясь к нему. В это время его лечили терапевты и даже гипнотизер. Ему прописали медикаментозную и шоковую терапию – впоследствии дискредитированный прием лечения заикания.

Ничего не помогало. Ожидания взрослых только нервировали его, усугубляя заикание, и на какое-то время он оставил попытки разговаривать с людьми. «Но ягуары ничего от меня не ждали. Они приняли меня таким, какой я есть. Слова выходили наружу. Я понял, что могу говорить с животными, что у них есть свои чувства и что они просто не могут выразить их. Эти животные были точно такими же, как я».

Когда его заикание уменьшилось, он дал замечательную клятву: «Я обещал им, что если когда-нибудь обрету свой голос, то буду голосом животных и я никогда не забуду этого обещания».

Рабинович выполнил свою клятву, в конце концов став зоологом, а затем директором всемирной некоммерческой организации Panthera, которая помогает защищать тридцать семь видов диких кошек по всему миру, включая ягуаров. Он рассказывал свою историю тем, кто хотел слушать, и многие были вдохновлены его рассказом. Рабинович (которого журнал «Тайм» назвал «Индианой Джонсом науки о дикой природе») рассказал мне историю своей личной встречи с животным в центральноамериканской стране Белиз.

Следы были замечены недалеко от его лагеря. «Не стоит идти в джунгли одному по разным причинам. Я прикинул, что пройду около часа по следам в надежде увидеть ягуара, – сказал он. – Иногда следы сворачивали в лес, а потом возвращались обратно. Я шел по этим следам дольше, чем планировал. Наступали сумерки, и я понял, что не могу оставаться один в джунглях после наступления темноты. А следы снова исчезли в лесу. Поэтому я решил вернуться в лагерь. Обернувшись, я увидел ягуара».

Позже Рабинович понял, что кошка исчезла в лесу и сделала круг. Вернувшись назад, она шла по следам Рабиновича в течение двадцати минут. «Я не собираюсь утверждать, что это не был волнующий момент, потому что это было бы ложью. Ягуар убьет не задумываясь. Было ужасно страшно. Ягуар преграждал мне путь обратно в лагерь, а я преграждал ему путь обратно в джунгли».

При встрече с крупной кошкой обычный порядок действий таков: не убегайте (это запускает в животном инстинкт погони). Вместо этого медленно отойдите назад и станьте больше, чем вы есть на самом деле – поднимите руки, помашите ими, крикните. Если все это не сработает, защитите затылок и голову. Именно этому протоколу и должен был следовать Рабинович. Но он этого не сделал.

«Я сделал то же, что вы делаете при встрече с приматами, – сказал он. – Я сделал себя маленьким. Я сел. И тут произошло нечто удивительное: ягуар тоже сел. Я был поражен. Не могу сказать вам, почему я сел. Сам не знаю. Как только я присел на корточки, мы оба посмотрели друг другу в глаза. Я сразу понял, что он не собирается нападать на меня. Этот момент остро напомнил мне все те дни, когда я ходил в зоопарк Бронкса. Глаза дикого ягуара очень сильно отличаются от глаз ягуара из зоопарка, я увидел в этих глазах огромную силу».

Одна из интерпретаций этой встречи достаточно проста: животное ищет сигналы намерения – это хищник, который хочет съесть меня? или это потенциальная еда?

Вместе со светом исчез и страх Рабиновича. Но, в отличие от света, его страх вернулся. Ему нужно было сделать упреждающий шаг. Он встал. «Ягуар был примерно в шести-восьми метрах от меня. Я начал пятиться и упал на спину, как черепаха. Я подумал: “Вот и все”. Ягуар издал гортанное низкое рычание, встал, а затем просто пошел боком в сторону леса. На краю он обернулся и посмотрел на меня».

В последующие годы Рабинович часто думал об этом напряженном моменте встречи с ягуаром и считал, что, по крайней мере, для него риск был оправдан. Подобно тому, что Дейтон испытал при встрече с осьминогом, общение Рабиновича с ягуаром было не столько слышно, сколько ощущаемо – как басовые ноты, слишком низкие для человеческого слуха. Истина часто остается скрытой под тем, что оказывается на поверхности. Алан думает об этом месте как об источнике знания.

За порогом

Позднее Рабинович придумал слово «ягуарность», чтобы описать способ познания мира за пределами его человеческих возможностей. В тот момент нашего разговора его голос стал резче. «Люди могут обвинять меня в антропоморфизме, но я опытный ученый. Более того, ничто не спасет наш вид, пока мы не поймем, что наше эмоциональное, а также физическое здоровье, основано на этой связи – такой же, какая также может возникнуть между людьми»[14].

Может быть, «ягуарность» – это своего рода межвидовая телепатия? Некоторые люди придерживаются именно такого мнения. Однако, телепатия на самом деле не имеет к этому никакого отношения. Признание другого – вот цель, а смысловое наполнение всего этого – вторично. Наши интерпретации таких моментов могут быть никак не связаны с тем, что думает, чувствует или ощущает животное на самом деле. Но, хотя «откровение» лишь плод нашей фантазии, оно может помочь нам разобраться в своих собственных мыслях и чувствах.

Писатель и ученый Альдо Леопольд был одним из основных создателей современного экологического движения. В книге «Альманах округа Сэндхилл» – его шедевре, опубликованном вскоре после его смерти в возрасте шестидесяти двух лет в 1949 году, – он описывает свое приобщение к миру природы и осознание своего единства с ним. В одном из самых трогательных отрывков Леопольд рассказывает историю о том, как он и его друг, молодые и счастливые, стреляли в стаю волков. В то время мало кто из охотников или скотоводов упустил бы шанс убить волка, чтобы защитить скот или оленя, на которого охотились ради мяса и развлечения. Стоя на вершине холма и целясь в волков, они стреляли «скорее возбужденно, чем метко». К тому времени, когда патроны закончились, «старая волчица упала, а ее щенок волочил лапу по непроходимым скалам». То, что произошло потом, изменило жизнь Леопольда.

«Мы добрались до старой волчицы как раз вовремя, чтобы увидеть, как в ее глазах угасает яростный зеленый огонь. Я понял тогда и с тех пор твердо знал, что в этих глазах было что-то новое для меня, что-то известное только ей и окружающим горам… И с той поры я видел, как штат за штатом планомерно истребляет своих волков. Наблюдая за меняющимся ликом гор, лишенных волков, я видел, как их южные склоны морщинились лабиринтом новых оленьих троп. Как кустарники и саженцы были обглоданы сначала до анемичного состояния, а потом до полной гибели… Пастух, который очищает свое пастбище от волков, не понимает, что он должен взять на себя и работу волка по очищению стада. Он не научился думать, как горы».

Такое переживание подобно озарению, которое испытывает художник, музыкант, танцор или писатель, когда в их сознании раскрываются и приобретают четкие очертания зрительный образ, звук, текстура и движение.

В Институте океанографии имени Скриппса Пол Дейтон рассказывает студентам о «рентгеновском» традиционном искусстве австралийских аборигенов, демонстрирующем удивительное понимание сложной костной структуры и строения органов животных – «они изображают даже расщепленные змеиные легкие». Он восхищается их мифологизацией животных, растений и даже скал, их концепцией Времени сновидений, где все жизни и истории существуют вечно. «Эти люди были и остаются выдающимися натуралистами. Когда вы смотрите на эти образы, позвольте себе пофантазировать и спросите себя – как вы думаете, о чем мечтают эти животные?» Он призывает своих учеников выйти за пределы лаборатории, набраться смелости и попытаться представить себе жизнь других животных – развить в себе способность, с которой они, возможно, родились, но которая атрофируется в обществе и системе образования, оторванных от природы.

Роберт Бейтман, канадский художник, известный во всем мире своими картинами на темы дикой природы, глубоко обеспокоен этим разрывом. Сейчас ему перевалило за восемьдесят. Бейтман начал свою творческую карьеру еще мальчишкой, рисуя птиц, которых он видел из окна своей спальни. Он смотрел на мир так, как смотрит птица, и всю оставшуюся жизнь воспринимал его именно с этой точки зрения. Так же, как птица может воспринимать мир, сочетая его со своими собственными прозрениями. Подобная чувствительность позволяет ощущать мир как всей поверхностью своего тела, так и глубоко внутри него.

На открытии Центра Бейтмана в Виктории, Британская Колумбия, я впервые понял, что его картинам судьбой предопределено быть удивительными порталами в мир дикой природы. Они окружают вас, проступая сквозь стены, и кажутся живыми и объемными: медведь, поворачивающийся к зрителю; бизон, выдыхающий пар; волки; орлы – все они словно готовы сойти с полотен. Я был ошеломлен. Позже я спросил Бейтмана, как ему удалось создать эти шедевры. «Вспомните о художниках Ледникового периода в Европе, живших двадцать пять – тридцать пять тысяч лет назад. Посмотрите внимательно на этих древних крадущихся львов, – добавил он, – на этих неуклюжих пещерных медведей, на этих великолепных лошадей, летящих сквозь тысячелетия, склонив головы, вытянув ноги, с развевающимися на ветру гривами, с открытыми ртами, с их взглядами, устремленными прямо перед собой». При описании этих животных голос Бейтмана стал звучать так, как будто он находился где-то очень далеко. Я почти ощутил их запах, они такие… настоящие. Затем он прямо ответил на мой вопрос: «Я становлюсь медведем».

Словом «интимность» часто обозначают отношения человека с другим человеком, родственной душой, пожизненным партнером, близким другом или членом семьи. В целях исследования некоторые ученые сузили определение интимности до физической близости или сексуальных отношений[15]. Томас Патрик Малоун и Патрик Томас Малоун, психиатры отец и сын, в своей книге «Искусство интимности» рассматривают интимность шире, определяя ее как «переживание совместимости, способности ко взаимодействию».

Один из примеров подобного расширенного толкования близости описан в книге «Искусство счастья», в которой соавтор и психиатр Говард Катлер спрашивает Далай-ламу, бывает ли он когда-нибудь одинок, учитывая роль, которую он должен играть, ту, которая, видимо, отдаляет его от других людей. К удивлению Катлера, Далай-лама ответил: «Нет». Причина, по которой он никогда не бывает одинок, объяснил Далай-лама, в том, что его модель близости основана на готовности открыть себя семье, друзьям и даже незнакомым людям, чтобы сформировать подлинные и глубокие связи, основанные на общей человечности. Катлер пишет: «Хотя люди могут провести всю жизнь в ожидании истинной второй половины, существует невероятное разнообразие человеческих жизней, бесконечные различия между людьми в отношении того, как они испытывают чувство близости. И лишь осознание этого дает нам потрясающую возможность, означая, что в каждый конкретный момент нам доступны гигантские ресурсы интимности, она окружает нас со всех сторон». И обрести ее можно не только с людьми, но и в расширяющемся круге взаимосвязей со всеми этими кошками, воробьями, пчелами и коробчатыми черепахами, которые находятся рядом с нами даже тогда, когда людей нет.

Вы когда-нибудь видели, как пьет коробчатая черепаха?

Как и мы, животные могут посылать смешанные сигналы. Они могут в один момент чувствовать или думать что-то одно, а в следующий – нечто совершенно иное. Их характеры могут быть очень разными – они способны проявлять как сочувствие и сострадание, так и эгоизм и агрессию. Нам нужно многое обсудить с ними.

Сегодня мы наблюдаем всплеск научного интереса к тому, как животные общаются с представителями своего вида и даже с представителями других видов, включая человека. Исследователи, изучающие интеллект и эмоции животных, обнаружили, что в мозге нескольких видов животных имеются нейроны, аналогичные тем, которые в мозгу человека отвечают за сопереживание и эмпатию. Например, слоны способны пожертвовать своим благополучием ради блага других слонов в своей группе. Они скорбят о своих погибших, а молодые слоны проявляют признаки посттравматического стрессового расстройства после потери родителей, убитых браконьерами[16].

Вороны могут обладать так называемой «теорией компетентного сознания» – способностью понимать состояние своего собственного сознания, эмоций и даже мотивы поведения другого животного. Хохлатые сойки прячут свою еду и настолько искусны в обмане птиц-соперников, что их способности вполне сопоставимы с навыками шпионов и контрразведчиков. Что касается домашних животных, то исследователи, работающие над проектом университета Эмори «Собака», используя сканер мозга, выявили в мозге собак области, позволяющие им понимать сложные комбинации мимики других собак и людей.

Собаки получают львиную долю информации посредством общения «лицом к лицу». Группа ученых из университета Сассекса выдвинула гипотезу: из-за того что удлиненная морда лошади радикально отличается от человеческой, их мимическая коммуникация также будет радикально отличаться. Но выяснилось обратное. Используя программу под названием Facial Action Coding Systems, ученые полностью воспроизвели голову лошади и ее коммуникативные выражения. К своему удивлению, они обнаружили, что выражение лица лошади удивительно похоже на мимические сигналы, которые посылают люди. Иногда в микродвижениях, которые трудно обнаружить «неслышащему», лошади улыбаются, надувают губы, приподнимают внутренние уголки бровей (как это делают удивленные, напуганные или грустящие люди) и расширяют глаза от страха. Они также делают то, чего люди сделать не могут, – используют уши для передачи сигналов. Исследователи обнаружили, что у лошадей семнадцать отдельных выражений лица, в этом они уступают только людям, у которых их двадцать семь. У шимпанзе насчитывается тринадцать выражений лица, а у собаки – шестнадцать. Если говорить о масках, лошадь – это гримасничающий Джим Керри с зеленым лицом, хотя ее юмор более тонкий. (Имеется в виду фильм «Маска». – прим. ред.)

Эти и другие исследования подтверждают то, о чем многие из нас уже знают, по крайней мере подсознательно. И встает вопрос: какой была бы человеческая жизнь, если бы способность общаться с животными сознательно поднялась на позицию, которую она когда-то занимала в более древних культурах? Сегодня заклинателя лошадей считают своего рода шаманом-телепатом, но такими шептунами может стать большинство из нас. Эта почти утраченная способность все еще существует.

Когда мы входим в Обитель Сердца, то берем аккорд, который прозвучал задолго до появления людей на Земле. Древние узоры из звуковых сигналов и образов могут пережить более узкие вербальные языки Homo sapiens. Наложение множества разнообразнейших узоров, вариантов развития и будущих возможностей общения животных может показаться ошеломляющим. Если только вам не шесть лет.

Пэтти Борн Селли – экстраординарный профессор (профессор без должности, как правило, в смежной области или подчиненный профессора, занимающего должность заведующего отделом, кафедрой и т. п. Часто успешные начинающие исследователи сначала получают положение экстраординарного профессора, чтобы в последующем получить должность ординарного профессора в другом университете. – прим. ред.) университета Хэмлайн в Сент-Поле, автор книг о природе для детей, родителей и учителей, в том числе о близости животных и детей в раннем детстве. Она занимала должность исполнительного директора Национального центра начального образования STEM. Селли иногда приносит на свои занятия раненых рептилий и птиц. Студенты помогают ухаживать за ними, а затем их выпускают обратно в дикую природу. Она рассказала мне историю о том, как однажды в классе ей довелось общаться с молодыми студентами. «Ты когда-нибудь видел, как пьет коробчатая черепаха?» – спросила она.

Она имела в виду конкретную восточную черепаху, у которой не было задних ног. Из-за этой травмы черепаху нельзя было выпустить обратно в дикую природу. Селли ухаживала за этой черепахой в течение двух десятилетий и иногда приносила ее в начальные классы.

«Меня всегда поражало, как дети читают сигналы от животных, – рассказывала она. – Похоже, они интуитивно знают, как реагировать на черепаху. Они говорят тихим голосом и напоминают друг другу, что нужно двигаться медленно. Они не хотят пугать животное».

Чтобы пить, коробчатая черепаха может погрузить голову в воду и держать ее там, вбирая воду через ноздри, – объяснила Селли. – При этом маленькие пузырьки всплывают на поверхность».

Пока это происходило, девочка из третьего класса сказала: «Я думаю, что черепаха сейчас очень рада!» Селли спросила, почему она так думает. «Я просто чувствую, как радость исходит от этой черепахи, так же, как те маленькие вплывающие пузырьки».

Затем девочка пригласила нескольких других детей посмотреть, как черепаха пьет, чтобы они могли «увидеть, как выглядит черепаха, когда она испытывает радость». Дети согласились, что черепаха действительно выглядела радостной.

– Эта черепаха не боится оставаться в классе, – сказала Селли. – Она часто ползает с высунутой головой, оглядывается и фиксирует взглядом все, что видит. На протяжении многих лет я слышала, как многие дети замечали, что она «любопытна» или «хочет знать, что происходит» или «проверяет вещи».

Селли отметила, что комментарии взрослых «похоже, отражают предположение, что действия черепахи повторяют действия людей – обычно их самих». Эта реакция очаровывает ее. «Взрослые считают так все, что делает животное, является формой отклика на действия людей. Дети не демонстрируют подобной тенденции, если только на их реакцию не влияют взрослые». Ученики Селли просто принимают как данность тот факт, что черепаха может испытывать радость не из-за них, а сама по себе.

Она попросила меня задать себе вопрос: если я вижу енота, бегущего по улице, вижу ли я в нем угрозу или кого-то, чью среду обитания я помог уничтожить?

– Любой ответ предполагает, что вы – центральный персонаж этого события, – заметила она. – Оба варианта описывают вполне обоснованные перспективы существования этого енота, но такой бинарный подход узок и недостаточен. С детьми все по-другому: одна из замечательных особенностей детей заключается в том, что они, как правило, видят себя центральным персонажем, но не тогда, когда речь заходит о животных. Дети способны понять, что животные важны просто потому, что они животные.

Затем Селли сказала то, что с тех пор не дает мне покоя: «В конце жизни ваше понимание жизни будет зависеть от того, через сколько линз вы смотрели на окружающий мир».

Погруженные во вторичные переживания, окруженные аватарами, мы жаждем аутентичности: видеть мир новым взглядом, слышать его по-новому, понимать его тайный язык, использовать забытые или ранее неизвестные нам чувства, а затем, с течением времени, стать кораблем, который понесет по тому же пути других людей. Такое стремление может стать образом жизни, и животные помогают нам открыть эту дверь в новый мир.

Глава 7. Древнейший язык Земли

Спустя десятилетия после того, как однажды его окружило стадо лосей, Джон Педен, теперь уже профессор, шел с товарищем по такому же продуваемому ветром гребню скальных обнажений и зарослей грушанки. На этот раз он шел через горный перевал Соболиный в дикой местности Денали на Аляске. В стране гризли стояла ранняя весна, поэтому ученые были начеку. После завершения похода они направились к дороге, чтобы дождаться автобуса, который должен был забрать их. Автобус, застрявший в снегу на перевале, опаздывал. Педен и его товарищ сели у дороги и стали ждать.

Внезапно спутник Педена указал на дорогу, беззвучно разевая рот. Слов не было слышно. Не более чем в шести метрах от них стоял крупный волк и пристально глядел на них.

Через несколько долгих мгновений волк повернулся и медленно пошел прочь от дороги, все время оглядываясь через плечо на людей: «Это было так, как если бы волк сказал: “Идем со мной”».

Они так и сделали. Пока они шли, волк периодически останавливался и оглядывался на них. «Примерно каждые пять минут. Если мы останавливались, он чувствовал это. Он поворачивался и снова смотрел на нас». Через некоторое время волк исчез в ивах. Мужчины направились обратно к остановке.

Волк снова стоял на краю дороги. Он уставился на них, потом повернулся и посмотрел назад. Забыв про автобус, Педен и его друг снова последовали за волком. «Мы услышали волчий вой. Он раздавался с вершины холма, где мы увидели самку с двумя детенышами», – сказал Педен. Затем появились еще два взрослых волка.

Несколько раз первый самец отходил на несколько шагов назад и пристально смотрел на них, очевидно, «чтобы привлечь их внимание, чтобы заставить их продолжать следовать за ним, и они делали это». Через три часа мужчины вернулись на дорогу. Теперь пять волков, включая большого самца, собрались вокруг них в круг, наблюдая за ними. Когда внезапно парковый рейнджер подъехал на своем грузовике, волки заволновались, но не ушли. Приехавший на пикапе парковый рейнджер, понаблюдав за поведением волков, связался по рации с биологом. Тот сказал, что волки, скорее всего, пытаются увести людей от своей добычи, дав совет внимательно осмотреть окрестности. «Мы последовали совету и действительно через некоторое время наткнулись на убитого лося. Мы решили, что волк пытается увести нас от добычи».

Рейнджер закрыл это место для туристов и не открывал его до тех пор, пока волки полностью не съели лося. Я спросил Педена, что он думает об этом событии длиной в четыре часа.

– Я уверен, что они уводили нас от места, где стая обнаружила пищу, – сказал он. – Но я не чувствовал страха. И волк тоже, насколько я мог судить.

– Что ты увидел в глазах волка?

– Я видел решимость. Может быть, лучше сказать «намерение»? Он точно знал, что делает.

Для Педена эта встреча была чем-то вроде диалога. Он регулярно берет своих учеников в походы-приключения по горам Грейт-Смоки-Маунтинс (Национальный парк, расположенный на границе штатов Теннесси и Северная Каролина, находится в самом сердце Аппалачских гор. – прим. ред.) и Национальному заповеднику, где они переживают свои собственные встречи с животными и позднее рассказывают о них. Что он говорит своим ученикам о значении истории о встрече с волком?

«Я оставляю им возможность делать выводы по своему усмотрению».

Обращение и отклик

Возможно, общение Педена с волком и не было словесным разговором, но это была коммуникация или, по крайней мере, манипуляция. Когда волк дал указание головой и телом, Педен последовал за ним. Однако, если бы Педен указал на него своей головой и телом, волк остался бы равнодушен к этому. Собака может понять, что мы имеем в виду, когда показываем пальцем; волк – нет. Эта способность появилась в процессе развития отношений между человеком и собакой. Тем не менее, обычно молчаливый Педен понимал намерения молчаливого волка, и волк точно так же понимал намерения Педена.

– Мы исходим из того, что у других животных не может быть языка, поэтому его и не ищем, – говорит Кон Слободчиков, почетный профессор университета Северной Аризоны. Будучи специалистом по поведению животных, он является экспертом в общении с луговыми собаками, которое он называет их языком.

Неважно, как мы называем это – коммуникация, манипуляция, язык, – шепот окружает нас, даже когда мы его не слушаем. Может быть, особенно в эти моменты. Волки воют, чтобы установить контакт на больших расстояниях и воссоединиться с товарищами по стае. Пчелы передают информацию, используя другой вид сигналов – запаховые шлейфы. Ящерицы также используют химические сигналы для выбора партнеров и общения с собратьями.

Исследователи из Тель-Авивского университета применили модифицированный алгоритм, разработанный для записи человеческого голоса. Они проанализировали крики пятнадцати тысяч египетских фруктовых летучих мышей, иногда называемых летучими лисами, сопоставляя их звуки с видеозаписью, чтобы определить, с каким поведением связаны эти крики. Язык фруктовой летучей мыши настолько длинный, что, когда она его не использует, он лежит свернутым внутри грудной клетки летучей мыши. Но даже в этом случае они ничуть не косноязычны. Живя колониями из более чем тысячи особей, фруктовые летучие мыши болтаются вверх ногами в своих пещерах и спорят. Споры бывают четырех видов, каждый вид спора сопровождается своими звуками. Летучие мыши спорят о еде, спальных местах, социальной дистанции. А самцы используют один набор звуков в качестве протеста против нежелательных сексуальных домогательств. Летучие мыши воспроизводят слегка измененные версии звуков тем особям, с которыми у них налажено общение.

То, как животные отслеживают и изучают друг друга и нас, не может не вызвать уважения. Муравьи посылают сложные сообщения с выделением от десяти до двадцати феромонов. «Это почти соответствует формированию предложений», – говорит Э. О. Уилсон. Использовав подводные микрофоны, российские ученые установили, что дельфины создают «слова», изменяя громкость и частоту пульсирующих щелчков. Дельфин будет слушать целое «предложение», не прерываясь, а затем отвечать своей собственной цепочкой слов. Предложения включают до пяти слов, хотя ученые до сих пор не знают, что именно означают эти слова.

Если бы мы могли увеличить интенсивность звука этого огромного шепчущего «аудионета» – бесконечно более мощного, чем созданный человеком Интернет, – он превратился бы в рев, подавляющий все наши чувства, включая те, о существовании которых у себя мы даже не предполагали.

Слоны, чтобы общаться друг с другом, генерируют ногами и хоботами колебание земной поверхности. Крошечная лягушка коки может издавать звук, по громкости почти сопоставимый с пневматической дрелью. Самцы аллигаторов пытаются привлечь самок, издавая низкочастотные звуки, которые, как сообщает ВВС, «заставляют плясать капли на их спинах». Попробуйте повторить это на следующем свидании! А тут еще вот что: Newsweek сообщает, что ученые записали «громовой звук, испускаемый 1,5 миллионами рыб, спаривающихся в Мексиканском заливе… Этот пулеметный брачный зов может оглушить дельфинов и морских львов… Когда они поют хором, этот звук настолько громкий, что его можно услышать с рыбацких лодок». И иногда он достаточно громкий, чтобы разбудить спящих рыбаков.

Большинство животных общаются только с представителями своего вида. Другие, такие как волк Джона Педена, предпочитают разговаривать с представителями своего вида, но при необходимости или даже из любопытства объясняются, преодолевая барьер, отделяющий их от других видов. В конце концов хомо сапиенс – это тоже вид животных. Или может им быть.

Благодаря нашей тесной совместной эволюции, люди и собаки способны на удивительное общение. В ходе одного эксперимента Джон Пилли, профессор психологии Уоффордского колледжа в отставке, научил Чейзера, своего бордер-колли, понимать более тысячи слов, многие из которых собака могла ассоциировать с определенными объектами (в частности, 800 игрушечных животных, 116 мячей и 26 рыбок), и даже некоторым элементарным грамматическим правилам[17]. Однако нейронные механизмы, необходимые собакам для анализа интеграции слов в выражения и понимания интонации человеческих слов, развились даже в отсутствие общего разговорного языка. Вероятно, у кошек словарный запас больше, чем у собак. Мурлыканье оказывается более сложным, чем многие из нас предполагают. Например, кошки мурлыкают не только тогда, когда они довольны, но и когда им больно. Мурлыканье может быть способом, которым кошки говорят: «Оставайся здесь. Ты мне нужен». «Скармливая» нам различные звуки, кошки учат нас понимать, что они говорят. На самом деле они способны разработать даже «секретный код мяуканья». Как пишет Джон Брэдшоу, антрополог из Бристольского университета, код общения между каждой кошкой и ее владельцем – уникальный только для этой кошки и малозначащий для посторонних. В ближайшие годы специалисты по фонетике из шведского Лундского университета надеются продолжить расшифровку кошачьего языка. Им придется задать один вопрос: предпочитают ли кошки, чтобы люди использовали речь, предназначенную для домашних животных, или чтобы они говорили с ними, как люди делают это со взрослыми людьми? Исследователи также изучают использование кошками мелодий для общения.

Другие одомашненные или полудомашние животные тоже общаются между собой. Козы, по-видимому, могут различать нашу мимику и предпочитают улыбающиеся человеческие лица.

Дикие животные также общаются не только с представителями своего вида. В 2017 году российские ученые сообщили, что белуха, живя в неволе с группой дельфинов-афалин, выучила их вокализацию свистков и щелчков, а также перестала использовать некоторые из своих собственных вокализаций. Со временем страх дельфинов в отношении кита уменьшился, и белуха стала плавать рядом с дельфином-детенышем. Исследователи не утверждали, что белуха выучила язык дельфинов, но она научилась умело использовать звуки, принятые у дельфинов.

С 1960-х годов ветеринар морских млекопитающих Сэм Риджуэй, соучредитель программы морских млекопитающих ВМС США в Сан-Диего, обучал морских млекопитающих обнаруживать и извлекать затонувшие торпеды в Арктике. В статье 2012 года в журнале Current Biology Риджуэй сообщил о прогрессе в изучении вокализации белух, часто называемых «канарейками моря».» В Ванкуверском аквариуме пятнадцатилетняя белуха могла произнести собственное имя – Лагоси. Другие «высказывания», пишет Риджуэй, не расшифровывались, они воспринимались как «искаженный человеческий голос или звуки незнакомого языка». Но далее он отмечает, что «записи звуков и анализ “высказываний” одного кита демонстрирует спонтанное подражание человеческому голосу, предположительно являющееся результатом голосового обучения белого кита». Этого кита звали Нок. Согласно Smithsonian.com, в течение нескольких дней голос Нока доносился из компьютеров по всему земному шару. Сегодня этот звук сбивает с толку, он кажется странным, как речь маленького ребенка, который не овладел языком, но отчаянно пытается что-то высказать. Является ли это просто подражанием или Нок на самом деле говорит что-то, – неизвестно. Но океанограф Пол Дейтон на основании собственного опыта убежден, что морские млекопитающие пытаются общаться с нами, используя способы, которые мы пока не понимаем.