Наш дикий зов. Как общение с животными может спасти их и изменить нашу жизнь

«Именно это Бубер называл святостью отношений “я – ты”, – объяснил Скотт. – Божественное пребывает в вас так же, как и во мне, и вы обнаруживаете его посредством взаимоотношений».

Отношения «я – ты» сильно отличаются от более распространенных отношений «я – это», в которых главное – то, что можно получить от другого человека. В своем знаменитом эссе 1923 года Ich und Du Бубер пишет: «Между мной и вами нет никакой конкретной цели, никакой жадности и никакого предвкушения; и даже тоска растворяется, когда она проявляется в реальности». Для Бубера главное – сила взаимоотношений между отдельными людьми и между людьми и западным определением Бога. Но его описание отношений «Я-Ты» может быть также применено к отношениям между человеком и представителем другого вида.

Недавно у Скотта диагностировали агрессивный рак третьей стадии, но он продолжает работать и путешествовать. Он описал, как однажды вечером, вернувшись из долгого путешествия, еще до того, как семейство смогло его поприветствовать, собака вскочила и сделала то, чего раньше никогда не делала: она уткнулась носом в Скотта и не хотела отходить. «Что это было? – спросил он. Он чувствовал, что это было нечто более древнее и большее, чем признание или привязанность. – Эти отношения являются частью паутины жизни, которую я ощущаю, когда нахожусь на природе. Там мне дышится легче, кислорода в избытке, запах листьев, дыхание жизни – все это взаимосвязано».

Мы допили кофе и встали, чтобы уйти.

– Как бы ты объяснил эту тайну? – задумался он вслух. – Философ Курт Гедель писал о «теории неполноты», что в любой системе есть истины, которые не могут быть доказаны. Вот с чем вы сталкиваетесь, когда пытаетесь дать определение сущности Божественных Отношений. Пытаетесь доказать что-то, на что указывают все факты, но что все равно не может быть доказано. Это знакомо тем из нас, кто убежден, что есть тайна, выходящая за границы нашего понимания».

Эта важнейшая связь, рождающаяся в общении с другими существами, – сердечная привязанность – очень хрупкая. Ей, так же как вам или мне, нужна пища, чтобы поддерживать свое существование.

Обитель сердца – полезная метафора, но, возможно, есть в ней и нечто большее. Недавняя серия неврологических исследований позволяет сделать предположение, что сердце – это мышца, участвующая в осознании; оно находится в той физиологически сложной части нашего тела, где мы чувствуем эмоции не вполне еще понятными способами. Все больше живя в настоящем моменте, как, вероятно, живут и другие животные, мы становимся все более внимательными – и более сердечными. Сердце – как физиологический орган или как метафорическое понятие – не изолировано. Оно существует в собственной среде обитания, которая содержит его, но метафизические границы сердца простираются далеко за пределы самоосознания, достигая сердец других существ.

В разных контекстах это связующее пространство имеет разные названия. В искусстве слово «лакуна» описывает пространство, кажущееся пустым, но имеющее важное значение; в музыке – это пауза или пассаж, во время которого ноты не воспроизводятся, позволяя слушателю прочувствовать смысловое наполнение.

Мишель Бреннер, первый специалист по урегулированию конфликтов в Австралии, предпочитает слово liminality (лиминальность, пороговость) – понятие, возникшее в начале двадцатого века для описания пороговой стадии – границы между предыдущим и новым способом восприятия своей личности. Иногда его употребляют для описания промежуточной стадии самоинициации. Она пишет: «В некоторых культурах лиминальное пространство рассматривается как священное, уважаемое, нечто, находящееся “за пределами этого мира”»… В других культурах оно подразумевает тревожную неуверенность, страх и неодобрение. Эту пороговость можно найти повсюду в природе: между временами года, на берегу реки, между биорегионами, на границах предметов, между двумя живыми существами и, по словам Бреннер, в «неопределенные моменты, когда мы оказываемся не здесь и не там».

Лиминальное пространство – это место, где возникают отношения, где они разрушаются и где могут быть исцелены. Когда Бреннер применяет эту концепцию для разрешения конфликтов, она описывает это пространство как нечто незафиксированное. Его можно создать, оно может трансформироваться и его можно использовать как безопасное место для развития и восстановления. «На самом деле, – рассуждает она, – это то самое состояние, которое необходимо для изменения отношений, поскольку в нем поднимаются такие вопросы, как останемся ли мы врагами или теперь обратимся к восстановлению доверия».

Сколько существует культур, столько же имеется описаний подобных мест единения, особенно у аборигенов. Это одновременно и странно, и очень знакомо.

В человеческих отношениях любовь меняет реальность. Мы сходим с ума от любви. Лимеренция – вот подходящее слово для обозначения этого явления. Химическая реакция, сопровождающая человеческую любовь, поддается измерению, но не полному объяснению. Так же обстоит дело и с нашей глубинной связью с другими животными.

Подруга, которая большую часть дневного времени проводит в Нью-Йорке, однажды рассказала мне о своей встрече с голубем. «Голубем!», – выделила она интонацией слово и замолкла. Идя на работу, она увидела на тротуаре птицу. Они посмотрели друг на друга, и она почувствовала, что ее «уносит». Она употребила именно это слово. Уносит. Моя подруга не из тех, кто склонен искать сдвиги в сознании, но там, на тротуаре, она шла рядом с этим голубем. В тот момент она почувствовала необъяснимое, возвышенное волнение. Ей казалось, что она перенеслась в мир этой птицы, а та – в ее собственный.

«Это как измененное состояние. Но без наркотиков», – сказала она.

И, в отличие от наркотиков, это, как правило, бесплатно и без каких-либо известных негативных побочных эффектов. Думаю, все зависит от животного.

Земля гигантских муравьев, неожиданно являющегося ежа и простейших

В книге Why Look at Animals? («Зачем смотреть на животных?») Джон Бергер отметил, что животное внимательно изучает человека, а человек смотрит на животное, даже на домашнее, «через подобную, но не идентичную пропасть непонимания», невежества и страха. «Поэтому, когда животное смотрит на человека, оно видит его так же, как он видит свое окружение. Осознание этого и делает взгляд животного для нас столь значимым». Мы можем приписывать животному качества, сравнимые с человеческими, но не стоит забывать, что каким бы мудрым и понимающим ни казался нам их взгляд, он остается взглядом животного.

Некоторые утверждают, что человеческий взгляд через всю эту пропасть разрушает мир другого живого существа, вредит ему. Конечно, во многих случаях это действительно так. Но есть и другой вариант: когда два существа, одно из которых человек, встречаются друг с другом посередине пути через эту пропасть, они оба вступают в мир больших возможностей.

Писательница Джей Гриффитс изучала в Оксфордском университете английскую литературу. Она провела годы, живя в сарае на окраине Эппинг Форест, бывшего королевского леса, на границе между северо-восточным Лондоном и Эссексом. Чтобы написать свою книгу Wild («Дикий»), она путешествовала с инуитами, проводила время с амазонскими шаманами и исследовала культуры других аборигенов. Сейчас она живет в Уэльсе. Когда я спросил ее о самом ярком опыте общения с другим представителем животного мира, она заговорила о муравьях:

«Однажды я часами наблюдала за муравьями в своем саду. Все началось с упавшего на землю куска яблока. К нему приблизился один муравей. Он попытался сдвинуть его с места и не смог. Затем появился другой муравей, и они начали толкать и тянуть кусок фрукта. Чем больше я наблюдала, тем сильнее менялся масштаб мира – по мере того как я ощущала усилия муравьев, старающихся сдвинуть этот крошечный кусочек яблока, он начинал казаться мне все больше и больше. Появились другие муравьи, один забрался на крохотный кусочек яблока, словно руководил процессом или просто любопытствовал. Муравьи начали двигать его вместе. И этот эпизод стал странным, напряженным моментом, поскольку я поняла, что в тот момент глубочайшей концентрации я потеряла счет времени. И в конце концов совершенно потеряла ощущение масштаба: через некоторое время я вдруг подняла глаза, и мой сад (крошечный клочок земли) стал казаться мне похожим на огромный и бесконечный лес».

В эти подаренные ей часы Гриффитс освободилась от своего «я». Многие из нас помнят, как в три-четыре года мы терялись, наблюдая за муравьями?

Эта приостановка времени и изменение масштаба часто происходит на пике переживаний при встрече с другими животными. В то время Гриффитс было тридцать восемь лет, и при этом она чувствовала себя так, словно ей всего восемь. Для нее эта встреча не только остановила время, но и обратила его вспять.

В течение многих поколений семья Сиддхарта Айенгара жила в Бангалоре, Индия. Он рос городским ребенком и считал, что насекомые – «это просто то, чего следует избегать! На кухне все время сражались с муравьями и тараканами. Комары были постоянным раздражителем во время сна», – вспоминал он. Позже, когда он изучал биологию и стал аспирантом в Сент-Поле, штат Миннесота, в нем пробудился интерес к жизни насекомых. «Мы разговаривали о том, что тараканы наверняка переживут людей на этой планете, даже если начнется ядерная война. Это заставило меня проникнуться уважением к ним, и я начал наблюдать за ними, вместо того чтобы сразу же попытаться их прихлопнуть».

Когда Сиддхарт Айенгар вернулся в Индию, друг научил его медленно передвигаться вне дома, отвлекаться от птиц и обращать внимание на то, что копошилось прямо у него перед ногами. «Мы всегда были последними в любой туристической группе». Во время полевых работ в тропическом лесу на северо-востоке Индии он и его друг порой садились отдохнуть. «Ослепительное множество разнообразных бабочек садилось на наши носки, рубашки и шляпы, пируя солью от высохшего на коже пота. Тогда я и научился абсолютному спокойствию в конце долгого дня работы в поле – сидеть тихо и позволять бабочкам медленно устраиваться поудобнее на мне». Все это происходило как в замедленной съемке. Как и Гриффитс, он обнаружил, что масштаб – это двоюродный брат времени. «Я все еще чувствую унижение, когда я думаю о том, кем я кажусь в глазах насекомого».

О похожем впечатлении рассказала мне и Адриана Гонсалес. Она родилась и выросла в Лиме, Перу, где изучала морскую биологию, а в 2012 году поступила на работу в Организацию по охране морской среды. Однажды утром на пляже в Лос-Фрайлесе – эквадорском морском национальном парке – она надела маску, ласты и направилась к темно-синей воде, решив провести весь день под водой. Она нырнула, и ее окружили разноцветные рыбки. Как она выразилась, пузырьки воздуха у нее над головой были «единственным, что напоминало об атмосфере Земли». Она всплыла на поверхность моря, и перед ней зависла бабочка-монарх. Обернувшись, она увидела вдалеке зеленую полосу прибрежного леса. Потом она нырнула на дно, где кое-что привлекло ее внимание.

«Я поплыла прямо к ней. Она была круглой, пурпурной и розовой, с сотнями маленьких любопытных ножек-трубочек. Я была очарована. Держа это странное существо на руке, я заметила сотни маленьких тупых шипов на ее трубчатых ногах. Она изучала меня, касаясь каждой части моих чувствительных пальцев. Это было так приятно. Она массировала меня. Я была загипнотизирована ее присутствием и забыла, что я не русалка. Мне пора было подниматься на воздух. К сожалению, пришлось попрощаться. Но она не отпустила меня – сотни ее ножек-трубочек упорно и настойчиво сосали мою кожу. В конце концов, я пристроила ее в хорошем месте на дне и сказала: “Прощай, прекрасная странная незнакомка!”

Через несколько недель после этой встречи мой старый наставник – морской биолог – сказал мне, что этот морской еж относился к ядовитому виду. Существо, с которым я столкнулась, было вооружено жалящим копьем. Но в тот день я совершенно не чувствовала угрозы».

Возможно, ей просто повезло, что она не сжала ежа? Если бы Гонсалес знала об опасности, она, вероятно, не стала бы трогать этого морского обитателя. До этого погружения она никогда не интересовалась ежами, даже находила их отталкивающими. Но из-за пережитого в тот момент она открыла для себя красоту этого животного. Более того – почувствовала с ним родство, которое, возможно, было ее собственным озарением и чем-то, выходящим за рамки обычного. Но это все имело меньшее значение, чем тот факт, что неожиданно открытый ею морской еж никак не хотел расставаться.

Рик Кул, глядя через прозрачную линзу, испытал похожий момент озарения в отношении самого невероятного существа. Кул – адъюнкт-профессор в школе окружающей среды и устойчивого развития (School of Environment and Sustainability) Королевского дорожного университета в Виктории, Британская Колумбия. Он сочетает в себе выдающиеся способности с веселым нравом и стремлением к противоречию. Кул вырос в Бостоне и отличался любовью ко всему живому. «Но, по правде говоря, я никогда не испытывал по-настоящему сильных чувств к существам, имеющим позвоночник: с самого детства я знал, что позвоночных переоценивают, – сказал он, когда я брал у него интервью в 2015 году. – Мое внимание всегда привлекали существа без костей, а у некоторых из моих самых ярких учителей не было ни волос, ни шерсти, ни перьев, ни чешуи».

Он был первым представителем своей рабочей семьи, закончившим среднюю школу и поступившим в колледж. В восемнадцать лет он мечтал стать морским биологом. Чтобы продолжить учебу и найти деньги на жизнь, он искал работу, надеясь на что-то лучшее, чем складывание подносов в школьной столовой. Эти поиски привели его в лабораторию Артура Боррора, профессора зоологии в университете Нью-Гэмпшира, который предложил ему работу его мечты. Боррор изучал экологию одноклеточных морских животных – «тварей», как выразился Кул, размером от одной десятой до трех четвертей миллиметра. У Боррора Кул перенял навыки микроскописта и полевого исследователя.

Долгие дни он проводил в соленых болотах прибрежного Нью-Гэмпшира, собирая образцы и принося их в лабораторию для изучения. «Я с удовольствием часами исследовал этих крошечных существ», – вспоминал он. Но все же он не понимал связи, существовавшей у Боррора с простейшими, пока не проработал с ним целый год. Однажды Боррор познакомил Кула с Романом Вишняком, «замечательным русским микроскопистом», известным, среди прочего, тем, что он возвращал воду, взятую из прудов, которые изучал, обратно. Обеспокоенный бессмысленной гибелью этих крошечных созданий, он после изучения возвращал их в родную среду обитания. Для Кула это было знаком уважения к жизни. А потом какое-то простейшее изменило взгляд Кула на мир и на самого себя.

«Мне было девятнадцать или двадцать лет, и я изучал крошечное реснитчатое простейшее, которое под микроскопом выглядело как сверкающая звезда. Эта тварь просто исчезла под моим взглядом, а затем мгновенно переместилась в другое место и возобновила свое мерцание. Казалось, микроорганизм в одно мгновение ускорился, а затем остановился как вкопанный. Именно в этот момент я понял – у этого существа, у этой свободной единственной живой клетки было свое намерение. Каким-то образом это существо решило, что оно находится не там, где хочет быть: “Я (а может ли единственная клетка иметь чувство “я”?) хочу быть там… или там”… У меня было ощущение, что внутри этой клетки что-то происходит, что-то не очень отличающееся от того, что происходит во мне. И у этого маленького животного, и у меня есть намерения и цели, и мы оба можем их выразить. Тогда все эти мелкие существа, многих из которых я наклеивал на предметные стекла, стали для меня очень и очень живыми. Они делали то, чего я, возможно, не понимал, но я чувствовал осознание и свою связь с этими крошечными клетками».

Мотивы простейшего существа выходят за пределы нашего понимания. Никто из нас никогда не сможет узнать, что известно муравью, морскому ежу или одноклеточному, но мы хотя бы можем попытаться. Это состояние инаковости, встреча с «Иным» преобразует наше сознание. За те часы, что Джей Гриффитс провела, наблюдая за муравьями, она ощутила измененный масштаб, как Гулливер во время своего приключения. Сиддхарт Айенгар был покорен бабочками. Адриана Гонсалес очутилась в чужом подводном мире, где она почувствовала себя нереально защищенной и переполненной любовью. А Рик Кул был потрясен Вселенной, которая бросала вызов времени и пространству.

Пересечение границы

Истинную взаимосвязь не так-то просто описать – это может быть насыщенная эмоциями встреча, отношения с друзьями и семьей или с другими формами жизни, постоянная любовь – или, для некоторых, соприкосновение с Универсальной Силой или Божественным присутствием. В любом возрасте можно на мгновение войти в мир другого существа, а затем вернуться к повседневной жизни, изменившимся или восстановившимся.

Джон Педен, приземленный и молчаливый адъюнкт-профессор отдыха и туризма в Университете Южной Джорджии, описал мне момент инициации, благодаря которому он познал язык без слов, – именно тогда он впервые осознал разумность другого животного. Ему было двенадцать лет, и он отправился с отцом на озеро в Йеллоустоунском национальном парке. Они миновали оползень, и Педен поднял камеру, чтобы сфотографировать горную пищуху – млекопитающее, похожее на помесь кролика и морской свинки. Щелкнув затвором, он краем глаза заметил какое-то движение. Там, в поле его зрения, появился самец лося.

Лось остановился и посмотрел на мальчика. Потом из леса вышел еще один лось, потом целое стадо, которое остановилось позади первого самца. «Первый самец лося, казалось, размышлял о том, что теперь делать, – вспоминал Педен. – После того как лось понаблюдал за нами некоторое время, они начали расслабляться. Либо они размышляли все вместе, либо один из лосей послал невидимый сигнал. Лось двинулся вперед, и стадо разделилось на две группы». Самки с детенышами обогнули Педена и его отца поверху, а внизу двигались три самца, величественные и могучие. «Я понял, что эти животные думают и принимают решения почти так же, как люди, – сказал Педен. – Было ясно, что лоси намеренно двигались вокруг нас двумя потоками и по разные стороны от нас. Затем они сошлись вместе и исчезли в лесу. Солнце садилось, небо было ярким, красно-оранжевым. Стадо лосей окружило нас с отцом, а затем они просто прошли мимо». Для Педена это было больше, чем момент обретения знаний, больше, чем признание интеллекта другого существа. Это была дверь в другой мир.

Глава 4. Осьминог, остановивший время

Пол Дейтон уловил, как над ним проскользнуло что-то большое, и почувствовал, когда оно замерло. Он слегка повернул голову и увидел конец длинного щупальца, тянущегося вниз, как разворачивающийся флаг. Или чужой палец.

«Так, – подумал он, – ничего хорошего».

Дейтон – один из самых уважаемых в мире океанографов и морских экологов, он работает в Институте океанографии Скриппса и известен своими работами, посвященным прибрежным антарктическим местообитаниям и морским экосистемам, расположенным вдоль скалистой береговой линии штата Вашингтон. Дейтон задокументировал экологические последствия чрезмерного вылова рыбы и является единственным человеком, который получил престижные премии Джорджа Мерсера и У. С. Купера от Экологического общества Америки.

Страстно увлеченный своей областью науки, но в то же время невероятно скромный и нетребовательный, Дейтон часто бьет тревогу по поводу регресса естественной истории: уменьшения числа видов из плоти и крови и снижения числа традиционных исследований в области биологии, в частности зоологии, в пользу молекулярной биологии и биоинженерии – областей, позволяющих за государственные деньги производить в лабораториях продукты, которые будут запатентованы исследовательскими университетами и профессорами для получения прибыли.

Дейтон начал погружаться в 1950-х годах, используя самодельный воздушный резервуар. К 1960-м годам он перешел на заводской аппарат с одним шлангом, который не всегда был достаточно надежным. В то время он и еще несколько студентов Вашингтонского университета часами не вылезали из воды, изучая морскую флору и фауну на дне Тихого океана. Одетые в примитивные гидрокостюмы, студенты нередко в одиночку спускались по скалам, входили в воду и спускались на глубину до 30 метров, где уровень освещенности был весьма низким. Ныряльщики скользили по океанскому дну, охотясь за моллюсками или крабами для еды, а также собирая биологические образцы или наблюдая за морскими звездами, движущимися по океанскому дну подобно созвездиям.

Дейтон сотни раз нырял с Игл-Пойнта на островах Сан-Хуан и никогда не чувствовал особой опасности. Но однажды, стоя на четвереньках, переворачивая морскую звезду и осматривая ее дрожащие ноги-трубки, он понял, что его баллон с воздухом почти пуст. Пора было уходить. Именно тогда он почувствовал чье-то присутствие и поднял голову. «Это был один из тех огромных северо-западных осьминогов, которые достигают четырнадцати футов (4,2 м. – прим. ред.) в поперечнике, – вспоминал он. – Должно быть, он принял меня за краба. Внезапно меня накрыл осьминог». Когда он рассказывает эту историю, которую часто просят повторить внуки, его глаза расширяются, он широко улыбается и мысленно переносится туда.

Дейтон чувствовал, как присоски осьминога двигаются по его коже, исследуя тело. Осьминожьи присоски способны чувствовать вкус и запах, осьминог может также «видеть» своей кожей, которая имеет рецепторы, связанные со светочувствительной сетчаткой[7].

У каждого осьминога имеется около пятисот миллионов нейронов, отвечающих за обработку информации, – почти столько же, сколько у собаки. Некоторые из этих нейронов располагаются в центральном мозге осьминога между глазами, но две трети находятся в его полуавтономных «руках», или щупальцах. Как пишет один нейробиолог, рука осьминога «снабжена собственным мозгом». В каком-то смысле Дейтон был схвачен разумом осьминога.

«Он сдернул с меня маску, а я вцепился зубами в регулятор и начал паниковать, пытаясь оторвать от себя его щупальца. “Руки” осьминога выглядят мягкими и хилыми, но это не так: когда они сжимают вас, они напоминают сталь. Я думал, что вот-вот проиграю битву.

По какой-то причине я полностью расслабился и позволил осьминогу потянуть меня вниз, после чего почувствовал, что она (похоже, это была самка) тоже немного расслабилась.

Мои ноги были согнуты и касались дна. А потом я просто сильно оттолкнулся, и мы с осьминогом начали подниматься. Она обмоталась вокруг моей головы. Я заметил очень большой трехчелюстной клюв и прикрепленный к нему большой мешок с ядом. Клюв был прямо за моей голой шеей. Примерно через каждые десять футов (три метра. – прим. ред.) я делал очередной глоток воздуха. Потом воздух кончился.

Лицо осьминога повернулось вокруг моей головы, и она посмотрела на меня.

Затем она медленно начала высвобождаться из моих объятий, при этом мы все время смотрели друг другу в глаза. А потом мы вынырнули на поверхность океана – осьминог и я – недалеко от Игл-Пойнта.

Я снял маску и, сориентировавшись, снова надел ее. Тогда этот осьминог с огромными глазами как бы отстранился от меня. Она смотрела на меня, а я на нее, и – по крайней мере, в моем сознании – мелькнула мысль, что мы что-то передали друг другу, интерес или уважение. Она медленно отодвинулась от меня. Не прерывая зрительного контакта, она начала превращать свои “руки” в нечто, напоминающее крылья космического челнока. Это было самое красивое из всего, что я когда-либо видел в море.

Когда она вытянула “руки”, ее большое тело распласталось в воде, и она заскользила вниз».

Затем Дейтон совершил необъяснимое. Он глубоко вдохнул и нырнул вслед за осьминогом и следовал за ней вниз сколько мог, напрягая зрение, чтобы разглядеть ее в темноте. «Уплывая, она все еще смотрела на меня. Помню, я подумал: “Мы заключили пакт о ненападении”».

Когда он рассказал мне эту историю, я был поражен и спросил: «Почему, едва поднявшись на поверхность, вы совершили такое?». Он сказал, что не знает причины своего поступка. «Но я помню, что чувствовал в тот момент. Нечто сверхъестественное, даже духовное. Это воспоминание до сих пор согревает меня».

Следуя за осьминогом в темноту, он почувствовал себя частью чего-то большего, чем он сам или осьминог, и время перестало существовать.

Искажение времени

Наше восприятие масштаба, пространства и времени зависит от контекста. Автор вестернов Луи Л’Амур однажды в интервью рассказал мне об ощущении, связанном со временем, которое он использует в своем творчестве. «В мгновения сильнейшего стресса вы видите все с невероятной ясностью, – сказал он. – Сердце колотится. В крови бурлит адреналин. Я бывал в подобных ситуациях и пытаюсь вернуть это состояние, как актер, вспоминающий свое прошлое, – он откинулся на спинку стула. – Некоторые из нас думают, но все мы чувствуем».

Клюв осьминога помог Дейтону перейти в это состояние. Но опасность – не единственное условие, приводящее к искажению времени. Встреча с муравьем или одноклеточным не угрожает нашей жизни. Морской еж не пугает, если мы не знаем о его яде. В каком-то смысле каждое из этих животных, как и осьминог Дейтона, живет в зоне сверхъестественного времени. Каждый день собаки напоминают нам, что длительность и темп времени на Земле относительны. Идея о том, что один собачий год равен семи человеческим, в лучшем случае является упрощением. В молодости собаки взрослеют быстрее, чем люди, а в конце жизни они стареют медленнее, чем мы. Жизнь искажает время по собственной прихоти.

Парадоксально, но животные могут казаться нам одновременно привычными и совершенно чужими – и контраст этих двух крайностей изменяет наше представление о реальности. В те мгновения Дейтону казалось, что он знает об осьминоге все, хотя тот и оставался внушающей благоговейный трепет тайной.

«Встреча с осьминогом похожа на встречу с разумным инопланетянином», – пишет Питер Годфри-Смит, дайвер и профессор философии Центра аспирантуры университета города Нью-Йорка. Это самое подходящее описание для существа с восемью мозгами, тремя сердцами и голубой кровью (не следует забывать, что у этой суперпиявки имеется тридцать два сегмента мозга, два репродуктивных органа и девять пар яичек). Это животное, которое может пользоваться инструментами, разрабатывать сложную стратегию и, возможно, даже изменять информацию, закодированную в его собственных генах.

Даже если мы никогда лично не столкнемся с конкретным животным, знание о его существовании во Вселенной трогает нас, изменяет и заставляет ощутить трепет. В 2017 году в новостях широко обсуждалось сообщение о том, что ученые обнаружили гренландскую акулу в возрасте 512 лет – а это означает, что акула должна была родиться в 1505 году. Позже эта история была опровергнута Минди Вайсбергер, пишущей для Live Science, которая сказала: «Придержите коней, в отчете исследования утверждалось, что акулы потенциально могут дожить до 512 лет. Самыми старшими из обследованных были особи возрастом 335 и 392 года».

– И в любом случае, – добавила Вайсбергер, – как бы долго они ни жили, гренландские акулы даже близко не дотягивают до долголетия гидры – вида пресноводных полипов, скромных беспозвоночных, которые регенерируют свои собственные клетки и могут жить практически вечно[8].

Но не будем ограничиваться отдельными животными. Взаимосвязь всего живого – пока оно живо – порождает ощущение вечности, что само по себе является измененным состоянием. В 2018 году исследователи обнаружили обширный комплекс из двухсот миллионов конических термитных курганов, занимающий территорию, равную примерно площади Великобритании. Возраст их составляет около четырех тысяч лет. Насекомые за тысячелетия перекопали почву, количество которой эквивалентно четырем тысячам великих пирамид Гизы, – это скрыто от горизонтального обзора растительностью, но можно увидеть с помощью Google Earth.

В своем эссе 1937 года «Под водой» Рэйчел Карсон описывает жизнь «известнякового ила» в воде на глубине от ста до полутораста морских саженей[9], который «покрывает почти треть океанского дна». «Здесь, – пишет она, – мы видим голодные стаи планктонных животных, растущих и размножающихся на изобильной растительности и становящихся добычей косяков рыб. В конце концов все они вновь растворяются, распадаясь на составные элементы, когда этого требуют неумолимые законы моря. Отдельные элементы теряются из вида, чтобы снова и снова включиться в различные воплощения – своего рода материальное бессмертие».

Общаясь с отдельными животными и растениями, мы ощущаем прикосновение к более широкой паутине жизни, даже когда это кажется зловещим или карикатурным. В книге «Море Кортеса: бортовой журнал» Джон Стейнбек пишет: «Океан без его безымянных чудовищ был бы подобен сну без сновидений». Понимание животного на самом глубинном уровне не делает его менее таинственным, но открывает наши сердца непознаваемому и, в некотором смысле божественному.

На момент написания этой книги изучение благоговейного восхищения человека миром природы было сфокусировано в основном на исследованиях влияния погоды, сильных штормов и упирающихся в небо деревьев, а не на наших взаимоотношениях с животными. Но исследователям известно, что у людей может возникнуть это волшебное чувство взаимосвязи с миром, даже когда они видят следы или другие признаки присутствия дикого животного, или когда любимая собака встречает их у двери, или когда бурное море выносит на поверхность своих обитателей.

Джон Джонс, бывший калифорнийский издатель и бизнесмен, взял свою семью в лагуну Байя, где собираются мигрирующие серые киты. Крупный китенок, подталкиваемый матерью, вынырнул на поверхность сначала в нескольких футах, а потом практически рядом с их маленькой лодкой. «Глаз у него был огромный, – рассказывал мне Джонс, – и когда мы с семьей заглянули в него, мы разрыдались». Это было удивительно. В одном мгновении соединились коллективное благоговение, глубоко личная сопричастность и встреча с непостижимым. Они решились войти в мир кита посредством единой среды обитания сердца.

Возвращение ощущения чуда

Мало у кого есть ручной кит или осьминог. Но каждый день мы сталкиваемся с каким-то существом, не похожим на человека, неизвестным или привычным. Изменение восприятия жизни может произойти в любой момент: при встрече с насекомым, которое покажется нам гигантом; или это будет недельный щенок; или бережно переправляемая в море крошечная черепашка. Мы можем частично раскрыть их тайны при помощи прочитанной статьи, книги, просмотренного документального фильма или даже ролика в Интернете. Но физически и эмоционально самое поразительное и глубоко личное ощущение чуда может породить только личный опыт общения с другим живым существом[10].

Это возможно, когда мы очень молоды, но постепенно, по мере взросления, эта способность постепенно угасает. Вновь обретенная трансцендентная связь с другим животным осуществляет своего рода перезагрузку.

Наша сегодняшняя ситуация требует глобальной перезагрузки. До сих пор наш интеллект и даже инстинкт самосохранения оказывались недостаточно мотивированными для сохранения дикой природы. Не хватает чего-то одновременно старого и нового.

Джоанна Вайнинг, эмерит-профессор (обозначение для профессоров, которые в связи с преклонным возрастом освобождены от исполнения своих ежедневных обязанностей. Статус эмерита не равнозначен статусу пенсионера. – прим. ред.) из Лаборатории исследований человеческой природы Иллинойского университета в Урбана-Шампейн, много размышляла о нашей роли в семье животных. В статье, опубликованной в 2003 году в журнале Human Ecology Review, она описывает посещение семинара для детей с аутизмом и нарушениями развития, котором в качестве терапевтических животных использовались дельфины[11], золотистый ретривер и скат манта. «Организаторы этой сессии пошли на многое, чтобы подчеркнуть тот факт, что в этих программах не было никакого “волшебства”, – пишет она. – Любимым занятием детей, которое терапевты использовали для поощрения желательного поведения, было приготовление пищи для дельфинов, что давало им возможность копаться руками в ведрах с рыбой. Несмотря на то что терапевты не хотели, чтобы у родителей были ложные ожидания, и даже несмотря на то что они пытались поддерживать психологическую строгость терапевтического процесса, по крайней мере частично успех программы можно было бы приписать магии связи человека и животного», – заключает она. Точно так же Луиза Шоула, профессор Колледжа архитектуры и планирования при университете Колорадо, описывает магию встречи человека и животного как чувство единения между собой и кем-то другим, «молчаливое интуитивное осознание могущества окружающего мира и нашего собственного могущества».

Вайнинг осторожно замечает, что слово «магия» подразумевает не нечто сверхъестественное, а «скорее чувства благоговения и удивления, которые часто сопровождают такие пиковые переживания», к которым присоединяется любопытство. Ученые избегали изучения этой магии во взаимоотношениях человека и животных. Почему? Потому что «магическое сознание не поддается рациональному объяснению, – пишет Вайнинг. – Следовательно, рациональный мир исследований также склонен игнорировать его или отвергать как иррациональное». По той же причине до 1970-х годов ученые игнорировали изучение эмоций у других животных. Тем не менее, сегодня процветает изучение эмоций, «как количественное, так и качественное», и Вайнинг предлагает аналогичные исследования источников магического переживания и их влияния на людей.

«Благоговение» – более безопасный термин, чем «магия». Психолог Абрахам Маслоу определяет благоговение как «момент наивысшего счастья и удовлетворения». Он пишет: «Во время пикового переживания человек ощущает дезориентацию в пространстве и времени, трансцендентность своего “эго”, самоотречение. Он чувствует, что мир добр, прекрасен и желанен. Усиливается восприимчивость, чувство умиротворенности и смирения, ощущение того, что неразрешимые ранее противоречия и двойственность преодолены или имеют решение; появляется ощущение того, что он счастлив, удачлив или облагодетельствован высшей силой».

Со времен Маслоу изучение этого состояния благоговения стало очень популярным. В 2003 году в статье в журнале Cognition and Emotion («Познание и эмоции»), психолог Джонатан Хайдт, работавший в то время в университете Вирджинии, и Дачер Келтнер из Калифорнийского университета в Беркли описали благоговейный трепет как «моральное, духовное, и эстетическое переживание, соответствующее верхней грани удовольствия и страха». Благоговение – это то, что мы чувствуем во время или после встречи с чем-то неожиданным, что стимулирует чувство необъятности мира и возможности (например: звуки грома или душещипательной музыки, ощущение бесконечности во время молитвы или медитации). Или, как пишет Кельтнер, «когда переживаешь чувство святости во время медитации или молитвы, когда смотришь на Большой Каньон, прикасаешься к руке рок-звезды вроде Игги Попа». (По счастливой случайности однажды я сидел рядом с Игги Попом, щеголявшим голым торсом, в киоске по чистке обуви в аэропорту. Оглядываясь назад, я могу сказать, что не заметил в себе никакого всплеска благоговения.) Хайдт и Кельтнер подтверждают характеристику Маслоу, определявшего благоговение как состояние трансцендентности, как мотивирующий фактор щедрости, доброты и надежды. По их утверждению, событие, вызывающее благоговейный трепет, «может быть одним из самых быстрых и мощных факторов личностного роста и источником преобразования».

Испытывая благоговейный трепет в присутствии дикого животного, большинство людей ощущает, что они вышли из своей зоны комфорта, и в то же время испытывают восторг от ощущения чуда. А на некоторых даже находит парадоксальное и глубокое чувство умиротворения.

Вскоре после встречи с черным лисом на Аляске, я в одиночестве бродил по берегу озера в горах неподалеку от Сан-Диего. Утренний воздух только начинал теплеть. Я увидел на берегу двух стервятников, которые ковырялись в мертвом карпе. Я развернул лодку и с помощью бесшумного электромотора подплыл поближе. Оказалось, это были не стервятники, а большие беркуты.

Долгое время я курсировал вдоль берега, всего в шести метрах от беркутов. Я смотрел, как они смотрят на меня. Я их сфотографировал. Один из них взлетел и сделал круг высоко над моей головой, а затем вернулся к своей трапезе. Я смотрел. Беркуты ели, не обращая на меня внимания. Снова и снова их головы опускались к карпу, затем поднимались, останавливаясь, чтобы посмотреть на меня. И в этот момент я почувствовал нечто такое, что впервые испытал, когда был мальчиком, и затем ощущал много раз, но так сильно – никогда. Не могу говорить за беркутов, но предпочитаю верить, что эта встреча таила в себе очень важную истину.

Вернувшись домой, я сказал своему младшему сыну: «Кем бы я ни считал себя, это не так. Тот, кем я был в те моменты, тем я и являюсь на самом деле – и у меня нет слов, чтобы объяснить это, за исключением того, что в такие моменты невозможно чувствовать себя одиноким».

Часть 2. Что до сих пор знает дикое сердце: искусство и наука общения с иными животными

Д-р Дулитл: О, я слышу, вы разговариваете?

Лаки: Понятия не имею. Может быть, ты просто ненормальный или что-то в этом роде.

Д-р Дулитл: Заткнись. Ты же собака. СОБАКИ НЕ УМЕЮТ РАЗГОВАРИВАТЬ.

Лаки: Так что, черт возьми, по-твоему, лай – это непроизвольный спазм?

«Д-р Дулитл» (экранизация 1998 года)

«Глаза животного обладают невероятной способностью говорить на вечном языке».

Мартин Бубер, «Я и ты»

Глава 5. Стать кузнечиком

Робин Мур, один из самых известных в мире дизайнеров естественных игровых площадок, использует PowerPoint для проектирования сложных моделей пространства, которое затем будут исследовать дети. На одной серии фотографий был изображен маленький мальчик, еще в памперсе, идущий через зеленую поросль и полевые цветы. Белокожий ребенок, который может получить солнечные ожоги буквально за несколько минут, натыкается на большого кузнечика, сидящего на ветке. Мальчик наклоняется и долго смотрит на него. Затем он вытягивает руки в стороны и вверх, сильно напрягая их за спиной. Руки прямые, жесткие, как крылья. Малыш застыл в этой позе, не сводя глаз с кузнечика, полностью поглощенный этим зрелищем.

«Мальчик становится кузнечиком», – объясняет Мур.

Он использует этот слайд и историю фото, чтобы проиллюстрировать популярное заблуждение о малышах раннего возраста – будто те могут лишь воспринимать чувства других, но еще не способны к сопереживанию. То, что сделал ребенок в тот момент, скорее всего, было рудиментарной формой мимикрии. И все же этот мальчик стал кузнечиком: он представлял себе, каково это – физически быть кузнечиком.

Сидя в аудитории, мы стали этим мальчиком, превратившимся в кузнечика. Подобное отождествление – не то же самое, что очеловечивание или романтизация животного, но такая связь существует. Антропоморфизм приписывает чувства или характеристики человека животному, Богу или некоему объекту[12].

Во многих случаях это может уменьшить нашу способность оценивать истинные качества животного и быть актом неуважения к нему, как отметил один из участников онлайн-форума Merriam-Webster: «На Facebook кто-то опубликовал фотографию пуделя в бюстье и колготках, и одна дама заявила, что подобный антропоморфизм вызвал у нее рвоту». Ясно, что никто не хочет быть публично уличенным в антропоморфизме.