Помоги проекту - поделись книгой:
А. С. Чуянов
НА СТРЕМНИНЕ ВЕКА
ВЫХОД НА СТРЕМНИНУ
Ответственность
Знойное лето 1942 года нещадно сушит задонские степи. По дорогам в клубах густой рыжей пыли движутся бесконечные вереницы повозок и гуртов скота. Их обгоняют штабные машины и артиллерийские упряжки частей, которым удалось вырваться из окружения, образовавшегося после неудачного наступления наших войск на Харьков. Все это теперь откатывается к берегам Волги, куда ветер уже доносит запахи гари и порохового чада. Улицы Сталинграда, подступы к переправам запружены людьми, гужевым и автомобильным транспортом.
19 июля на заседании бюро обкома партии мы обсуждаем вопрос о строительстве дополнительных паромных переправ. Долго ломаем головы над тем, где найти лесоматериалы, плавсредства, рабочую силу. Все на строгом учете, ни одного лишнего кубометра древесины.
Одно неотложное дело за другим — и мы как-то не замечаем, что уже полночь и пора передохнуть. Партийная вахта стала теперь круглосуточной. Даже короткий сон кажется порой невероятно длинным, несущим какие-то непоправимые осложнения. Мы понимали и даже физически ощущали, что переместившийся на юго-восток страны эпицентр войны, подобно гигантской туче, несет массу огня, что на наш город было нацелено огромное количество разрушительных средств. И как потом стало известно, подобной концентрации войск не знала история войн. Человечеству не было известно и о таком адском огне, который был обрушен на Сталинград из люков бомбардировщиков, из многих тысяч орудий и минометов. Время неотвратимо приближало нас к часу трагической судьбы города и его жителей.
Психологию мышления нельзя сочинять, — у нее есть своя логика. И передо мной стоит задача раскрыть ее в том виде, в каком она оставила свой отпечаток в моей памяти. Речь идет об умении брать на себя ответственность за порученное дело. У партийного работника это умение складывается из анализа развития событий, из повседневной информации, из знания настроения трудящихся, наконец, из верного понимания хода мысли и переживания близких товарищей, которые доверяют тебе. Первый секретарь обкома партии пользуется доверием товарищей не потому, что ему дано право открывать и закрывать заседания бюро, подписывать решения, спрашивать, быть может, строже, чем другие члены бюро, за исполнение тех или иных решений, а потому, что он первый и отвечает перед партией за ход всех дел в области и обязан нести любую ответственность по строгому закону совести, не жалуясь на время, прогляды и промахи сотрудников. Не подставляй вместо себя под удар кого-то другого, умей защищать подчиненных вплоть до взятия их вины на себя — и ты можешь быть уверен, что они не подведут тебя.
Так или, точнее, в таком ключе я строил работу среди членов бюро, в аппарате обкома, и не раскаиваюсь. Как потом показала жизнь, я не ошибся.
...Обсуждение вопроса закончено, решение принято. Делаем прикидку на следующий день. Я перевертываю листок настольного календаря — 20 июля 1942 года. Смотрю на часы. 2 часа 30 минут. В этот момент звонит телефонный аппарат «ВЧ». Поднимаю трубку и слышу голос А. Н. Поскребышева:
— Товарищ Чуянов?
— Да.
— Будете говорить со Сталиным.
В трубке послышался щелчок переключения. Жду. Чувствительная мембрана за тысячу с лишним километров передала мне прерывистый вздох. Обычно Сталин не торопился говорить: приложит трубку к уху и прислушивается, давая тем самым время собраться с мыслями, приготовиться к разговору. Как всякий глубоко мыслящий человек, он ничего не делает впопыхах и других не толкает на спешку. Но в тот момент он заговорил сразу, подчеркивая суровость обстановки, в которой ему некогда выжидать моих приготовлений.
— Здравствуйте, товарищ Чуянов...
И, не дав мне произнести ответного приветствия, обрушил на меня несколько вопросов:
— Как у вас идут дела? Как вы готовы встретить наступающие немецко-фашистские войска, которые рвутся к городу и будут пытаться взять его с ходу? Что предпринимает областной комитет партии?
Ясно представляю себе суровый взгляд карих глаз, сомкнутые брови и, откровенно говоря, очень волнуюсь. Пытаясь собраться с мыслями, механически подтаскиваю к себе какие-то папки, справки, донесения...
— Что же вы молчите, отвечайте, я жду.
— Обстановка, товарищ Сталин, в городе тревожная, — заговорил я наконец. — Но промышленность работает с огромным напряжением, выполняя фронтовые заказы. Народ в городе относительно спокоен...
Сталин не замедлил прервать меня:
— Значит, «относительно»?
— Относительно в том смысле, что налеты немецкой авиации на город мы переживаем без паники. Рабочие заводов стойко держатся на своих местах. Коренное население, подготовленное к обороне, чувствует себя уверенно. Из числа прибывших с запада постепенно оставляют город, отправляясь на восток страны.
— Ну, а как дела на фронте?
— Командование собирает отходящие части и соединения, укрепляет фронтовую линию обороны... Резервов, особенно танковых, недостаточно...
— Значит, в общем дела идут спокойно? Все хорошо... Только вот кое-кто утекает подальше, не оказывая решительного сопротивления противнику. У вас под носом утекают трусы, паникеры... Ведь убежал же от вас военный округ в Астрахань со всеми своими службами. А вы, секретарь обкома, член ЦК, меня успокаиваете. Вы решили успокоить Сталина и нарисовать все в розовых красках? Завтра немцы сядут вам на шею и удушат.
— Переезд командования и аппарата военного округа, товарищ Сталин, начался по распоряжению генерала Щаденко. Обкому партии стало известно об этом только после шифровки.
— Передайте командующему округом: я требую немедленно вернуться и заняться обороной города. А вам поручаю нещадно бороться с дезорганизаторами и паникерами.
В Сталинграде начинается рассвет. Над Волгой зыбится туман. Тишина. Веет утренней прохладой. Парки, скверы, клумбы дышат ароматом свежей зелени и цветов. Мы с товарищами идем по Краснопитерской улице.
Вот и дом. Жена подает мне не то ужин, не то завтрак. Пристроились со мной и мои дети: двухлетний Валера и десятилетний Володя. Звенят возле меня их голоса, а в ушах звучат слова Сталина: «Завтра немцы сядут вам на шею и удушат».
Звонок. К телефону подошла жена. В трубке громко раздается женский голос:
— Квартира Чуянова?
— Да, — отвечает жена.
— Мадам Чуянова!.. Приготовьтесь: вашего мужа и вас, и всех ваших завтра будем вешать по приговору верховного командования немецкой армии. На центральной площади города.
Я беру трубку из рук жены.
— Этого не будет! А что касается тебя, подонка фашистского, — обязательно найдем, тебе не уйти от нас.
Дети притихли: они чувствуют тревогу родителей, как птицы — приближение бури. Но откуда, из какой норы — не первый уже раз — вылезла эта гадина, добралась до телефона, чтобы брызнуть ядовитой слюной? Ползучие гады всех видов перед землетрясением покидают каменистые горы и находят спасение в долинах. Говорят, что в чужих для них зонах они не кусаются. А эта не может дождаться часа, назначенного ей для открытых действий.
Усталости как не бывало. Приглашаю жену и детей на прогулку по набережной. Лучи утреннего солнца дробятся на стремнине Волги. Яркие блики играют на окнах домов. Я иду не спеша, но бодро, словно минувшая ночь была для меня великолепным отдыхом. Хотелось, чтобы люди видели: секретарь обкома не изменяет своему режиму, как всегда, на утренней прогулке с женой и детьми.
«...Как вы готовы встретить наступающие немецко-фашистские войска, которые рвутся к городу и будут пытаться взять его с ходу?» — уже не первый раз повторяю про себя вопрос Сталина, собираясь на совещание партийного актива Тракторного завода. Если бы вопрос был обращен ко мне лично, я бы знал, как на него ответить. К такому ответу был подготовлен всей моей жизнью.
Родился я в 1905 году на Таманском полуострове в захолустном городишке Темрюке. Отец и мать работали на приемном пункте зерна у предпринимателя Луи Дрейфуса. Отец — грузчиком, мать ремонтировала мешкотару. Заработки были мизерные. И мы со старшим братом Михаилом пытались помочь семье ловлей рыбы и раков. Бродили с самодельным бреднем по мелким заводям, возле камышей. Тогда мне довелось познакомиться с французом по имени Поль (он работал на землечерпалке, которая углубляла затоны и реку возле причалов Темрюка). Приветливый был человек. Однажды вечером он встретил меня с добычей. Ему понравились мои раки.
— Продай, большой денег буду давать.
— Сколько? — спросил я.
— Две копейка царских, — пояснил Поль.
— Бери, завтра еще принесу.
Это был мой первый денежный заработок. Прибежав домой, я сразу передал деньги маме.
На второй день я наловил десяток крупных раков и получил уже три копейки.
Вскоре, однако, француза отправили домой, и мой заработок кончился. По рассказам пристаньских рабочих я узнал, что Поль попал в список «неблагонадежных иностранцев» за связь с «беглыми».
— Политикан, — озираясь, говорили о нем торговки и чиновники пристани. Мне хотелось возразить: «Какой он «политикан», обыкновенный человек, ничего в нем не было страшного, и деньги за раков давал по-честному», — но спорить со старшими нельзя, за это уши надерут, и жаловаться некому.
Понятие о «политиканах» и «беглых» в ту пору укладывалось в моей голове рядом со сказочными разбойниками. Между тем грузчики на приемных пунктах все чаще и чаще упоминали о каком-то призраке, что бродит по Европе, о смелых людях, которые даже в тюрьмах не покоряются царю и там поднимают бунты и разбегаются. Я и мои ровесники сгорали от нетерпения посмотреть на таких людей: какие они есть на самом деле, если не боятся царя?
Мне посчастливилось. Я, кажется, раньше своих сверстников увидел «беглого». Да не где-нибудь, а во дворе нашего дома, даже за столом сидел рядом с ним.
В Темрюке было две тюрьмы. Одна из них стояла на пригорке почти в центре города, в полуверсте от дома, и, как мне казалось, все время смотрела узкими, в решетках, окнами на наш двор. И однажды вечером там, возле тюрьмы, раздалось несколько выстрелов, затем невдалеке залаяли дворовые собаки. Я сидел рядом с матерью во дворе на скамейке.
Мать не шелохнулась даже в тот момент, когда через забор перемахнул небольшой человек в полосатой рубахе и таких же штанах.
— Тетя, — сказал он, — помоги укрыться, за мной погоня...
— Лезь вот, — ответила мать, подняв крышку над входом в погреб, — я с ребенком, меня не тронут. — И ко мне: — Лешка, спускай собак...
Прошло полчаса.
— Ну, Федя, пронесло, выходи, — сказала мать.
И тут я разглядел, что в погребе укрывался подпольщик Федор Лемещенко, но. прозвищу Соловейко. Его знали и уважали многие горожане. У него был красивый голос, и пел он такие хорошие песни, что люди собирались слушать его толпами на улицах и на горе Мыска. Пел он и запрещенные песни, за что и попал в тюрьму.
Мать дала ему рубаху и брюки отцовские. Арестантское одеяние он изорвал и сунул в печь. Ужинали в сумерках. Я сидел рядом с ним. Поздним вечером мать проводила Федора садами к его родственникам.
Не сиделось молча нашему «соловью». Уже через день горожане поговаривали:
— Видеть не видели, но песни слышали...
Пел он о свободе, сея в сердца людей зерна веры в силы народные.
Летом 1913 года в Темрюке произошло еще одно памятное событие. На участке садовода Ганжи «завелась нечистая сила». Спустился хозяин в новый погреб, чиркнул спичку — и огромный огненный столб поднялся над садом. Ганжу с опаленными волосами и бородой увезли в больницу. Все это стало известно горожанам и городскому голове Асмолову. Тот доложил по начальству. По этому поводу в Темрюк прибыл сам наместник Кавказа принц Ольденбургский со свитой сопровождающих. Для встречи наместника вышла вся знать города. Вывели и нас, школьников церковно-приходского училища, — для вручения цветов. Над аркой вывесили белое полотнище с надписью: «Добро пожаловать». Принц прошел мимо нас, хмурый, грузный, уселся вместе с головой города в фаэтон и, не глядя на цветы, приказал гнать лошадей к обгоревшему Ганже. Кто-то с крыши консервного завода бросил ему вслед несколько камней, но полицейские даже не остановились, боялись отстать от принца.
Прибывшие с принцем инженеры установили: в погребе накопился метан, который и взорвался от зажженной спички.
Принц покинул Темрюк ночью, незаметно. Даже мы, ребятишки, не могли уследить, какой дорогой он вернулся к пристани. Похоже, задворками. Вероятно, побоялся камней, которые рабочие приготовили для него на крышах домов больших улиц.
Через несколько месяцев в Темрюке появились немецкие инженеры и техники. Они привезли буровые станки. Пробили 15 скважин, и все удачные: газ фонтанировал из небольших глубин. Перед началом первой мировой войны немцы покинули Темрюк. Скважины забили заглушками, «нечистая сила» утихомирилась[1].
По словам матери, я был у них тринадцатый. В живых осталось только шестеро, остальные умерли еще младенцами, к чему, как мне казалось, родители просто привыкли. Но вот наступило время, когда они повели себя как-то тревожно. Младшенький Петька стал для них предметом особой заботы. Стремясь сохранить ему жизнь, мать не отнимала его от груди до тех пор, пока он не научился ходить. Мальчик пошел, и мать с жадностью бросилась на заработки. С раннего утра до вечера ремонтировала мешкотару. Придет домой и падает от усталости. В то же время отец в спешном порядке рассовал старших детей: трех моих сестер — на табачные плантации, а меня и Михаила — на батрацкие работы в имение графа Сумарокова, сам перешел на рыбные промыслы и, быстро освоив специальность мастера-икрянщика, стал ежегодно уезжать по контракту на Камчатку, на Озерновские промыслы, зарабатывать «большие деньги».
В 1914 году, когда в очередной раз отец уехал на Камчатку, началась война с Германией. В ту пору мне исполнилось девять лет. Брат Михаил был в найме, сестры — тоже. Мать смотрела на меня глазами надежды. Я стал для нее вторым хозяином дома и первым помощником в добыче дополнительных средств для пропитания.
— Помогай, Алешка, помогай, иначе голод к нам придет.
Своим поведением и наставлениями — где, что и как можно достать — она готовила меня к трудной борьбе с голодом. Я готов был идти на любые лишения и трудности, чувствуя себя совершенно взрослым человеком. А как же иначе? Проводив мать на работу, я запирал братишку в доме и убегал на самые уловистые места Кубани. Их надо было занимать с восходом солнца. Ловил раков раколовками, а сомов — на закидные удочки. К полудню сумка наполнялась раками и рыбой, улова хватало на обед и ужин без копейки затрат. Лишь бы хлеб... Но были и дни неудач. На «мои» места приходили взрослые, сильные ребята, прогоняли меня, и я должен был возвращаться домой с пустой сумкой. Нет, мать будет огорчена и потеряет веру в меня. Хватаю мешок и бегу на консервную фабрику, вырабатывавшую «раковые шейки». Там работала моя старшая сестра Мария. Она подсказывала, где надо брать свежие крупные раковые «тулупы». Набираю их целый мешок, легких, как пух, и спешу домой выбирать из них остатки рачьего мяса и варить суп. Мать замечала на мне синяки от драки за уловистые места, понимала мою досаду, но ни о чем не расспрашивала, а лишь предупреждала:
— Никому не жалуйся, ябедник — царю угодник, а ты в народ верь.
День ото дня война с Германией все больше и больше утяжеляла жизнь простых темрючан. Угоняли на фронт сначала молодых парней, потом мужиков среднего возраста, за ними пожилых. Прекратилась работа темрюковского порта, захирел рыбный промысел, опустели хлеборобные поля Тамани.
Как-то осенью 1916 года я встретил Гришку Рыбалко. Он остановил меня. Высокого роста, усталый, рубаха и брюки на нем обвисли, а руки с длинными почерневшими пальцами казались мне огромными баграми. Гриша работал в типографии наборщиком и печатником. Про него говорили в городе:
— Рыбалко — парень с золотыми руками.
Он был ровесник моему брату Михаилу, дружил с ним и ко мне относился хорошо.
— Приходи, — сказал он, — завтра вместе с Михаилом в типографию. Можно подработать.
— Что за работа? — спросил я.
— Типография утром и вечером печатает листовки о положении на фронте. Надо распространять их. Я попрошу заведующего типографией Андрея Дмитриевича Карпузи, чтобы он разрешил допустить вас к этому делу.
На следующее утро Михаил и я пришли в типографию.
— Ну вот и хорошо, — сказал Гриша. — Вот вам по 200 листовок. Цена две копейки. Надо только работать проворнее, громче выкрикивать главные новости и обязательно пробежать Солдатскую слободку и Пески, там много солдатских семей.
Получив «груз» телеграмм-листовок, мы отправились тут же в путь.
В марте 1917 года в Темрюк пришла весть об отречении Николая II от престола. Эту весть отпечатали отдельной листовкой и вручили нам разносить ее по городу. И только теперь Гриша раскрыл перед нами секрет: Андрей Дмитриевич Карпузи не владелец книжного магазина и типографии, как думают о нем горожане, а выполняет задание партии большевиков, он член РСДРП. Карпузи еще в 1906 году был прислан в Темрюк и по заданию Донского комитета РСДРП организовал здесь подпольную организацию из революционно настроенных рабочих и служащих. Заодно Грина признался, что он тоже подпольщик.
Несколько позже я узнал, что в группу подпольщиков-большевиков в Темрюке входят: Спиридон Новицкий (впоследствии мой поручитель при вступлении в партию в 1924 году), Терентий Ружицкий (наш сосед и тоже мой поручитель), Андрей Швыдкой, Сергей Ковалев, Аким Швецов, Лаврентий Благодарный и Тимофей Курлов. Всех этих подпольщиков я хорошо знал в лицо, они часто встречались с моим отцом в нашем доме.
Вернулся с Камчатки отец. Как-то за ужином я намекнул ему о подпольщиках. Он посмотрел на меня строго и ответил:
— Держи язык за зубами, не то худо будет, — и прогрозил деревянной ложкой.
— А что же ты, папаша, остался в стороне? — добивался я.
— Что, что?.. Остался в стороне... Я же, как пень, неграмотный, таких не берут.
Рыбалко снабжал нас не только телеграммами с фронта, но и большевистскими листовками, которые мы расклеивали на домах и заборах.
Установление Советской власти в Темрюке затягивалось. Сюда, как мухи на мед, повалили белое офицерство, дворянство, духовенство, знатные чиновники из Петрограда и Москвы, из других городов России. Беглецы быстро нашли общий язык c темрюкской буржуазией и зажиточными казаками. Кубано-черноморский край становился центром «русской Вандеи». Весть об Октябрьской социалистической революции пришла сюда с опозданием и скрывалась от народа. Офицеры и кадеты готовили заговор.
Не дремали и большевики. Екатеринодарский комитет РСДРП начал формировать отряды Красной гвардии. В Темрюк прибыл руководитель екатеринодарских большевиков Ян Полуян. К этому времени, начиная с декабря 1917 года, Темрюкский комитет большевиков приступил к формированию боевых отрядов из фронтовиков, свыше тысячи которых возвратились домой с винтовками в руках.
Формировались роты по 200 человек в каждой. Отряды и роты возглавляли фронтовики-темрючане. Среди них я хорошо помню Павла Филипповича Цыбренко, бывшего учителя, вернувшегося с фронта в чине унтер-офицера. Отряды и роты возглавляли С. Рура, И. Беликов, А. Хвалюн, М. Деревянченко, Ф. Дроздов. В первый же день в Красную гвардию записались мой отец вместе со старшим сыном Михаилом, два двоюродных брата — Леонтий, Иван и многие родные. Формирование темрюкской Красной гвардии проходило с большим подъемом. Из станиц и хуторов стекались бедные казаки, бывшие фронтовики. Однако винтовок недоставало. Пулеметов вовсе не было. Приехавший в Темрюк бывший керченский оружейник Иван Беликов сказал:
— Будет оружие.
По его предложению была послана делегация в Крым. (Крыму угрожала оккупация войсками кайзера, там шла эвакуация арсеналов и разоружение крепостных сооружений и кораблей.) Вскоре было получено сообщение, что севастопольские большевики передают темрючанам шесть артиллерийских трехдюймовых орудий со снарядами и восемь пулеметов. Потом привезли одну шестидюймовую морскую пушку на поворотном круге и установили на вершине горы Мыска для отражения возможных десантов с моря. Помню, с какой радостью Иван Беликов сообщал на митинге у казарм о подарке керченских и севастопольских большевиков.
Иван Беликов — крепкий, коренастый фронтовик, оратор, как о нем говорили, «с луженым горлом» — не раз заходил к нам «чем-нибудь набить утробу». Однажды он предложил мне:
Поделиться книгой: