Пыль и пепел или рассказ из мира Между

Затем включил телевизор, вжимая кнопку пульта дистанционного управления, разыскивая хоть что-то, что не было бы насмешкой над моей человечностью и интеллигенцией. Безрезультатно. «Мы обязаны постоянно меняться, чтобы поспеть за постоянно меняющимся миром. Нужно позабыть о таких словах, как…». Пожалуйста! Щелк! «Внимание! Объявляем тревогу для кожи! Только лишь новейший…». Щелк! «Работу найдут только лучшие, постоянно ищущие новые вызовы». Щелк! «На останках не было никаких признаков разложения», щелк!

Нормальный человек. Так проводят время нормальные люди, разве нет? Сидят в кресле с пультом в руке и меняют каналы. Или же перестают менять, плюют на все и смотрят, что угодно. Когда это случилось? Когда телевидение превратилось в кладбище старья и трибуну в имбецилов-умников? Я начал опасаться, что во время моего невнимания миром овладели пришельцы. Быь может, уже нет новых фильмов, потому что космиты располагают только лишь скромным запасом, спасшимся от предыдущей цивилизации. Потому-то по кругу крутят то же самое. А лакуны заполняются мычанием неких лишенных мозгов жертв похищений.

Я пытался найти программу, которая мне когда-то нравилась, но она исчезла. Я проскакал по всем каналам, в результате мне пытались продать бритву для одежды, что бы это не значило; совершенно абсурдные кухонные приборы и уродливый велосипед для тренировок, на котором можно было, крутя педалями, одновременно размахивать руками. Похожая на куклу Барби дикторша находилась в состоянии энтузиазма, граничащем с экстазом и истерией. Разве пришельцы не знают, для чего нужен велосипед? Или же, что еще можно делать отжимания? Я стер данный канал и углубился в сложную процедуру установки частот: нажимал на кнопки, каналы появлялись один за другим, все время те же самые, только на различных языках. Бритву для одежды мне теперь предложили по-немецки, по-венгерски и, вероятнее всего, по-шведски. Я решил вернуться к предложению сразу же после того, как окажется, что моя одежда отпустила себе усы.

А потом, похоже, я забрел на область редко посещаемых частот, потому что везде был один белый шум. Ужасный, просверливающий уши звук, похожий на шкварчащий жир, и картинка, похожая на мерцающий белый гравий.

Тут я как раз положил пульт на столик, чтобы свернуть себе папиросу, когда среди гипнотически кружащихся, светящихся червячков появилось черное пятно, веретенообразная, размытая клякса, в чем-то похожая на людской силуэт, а трещащий, будто электрическая дуга, голос неожиданно произнес: Пеккатор! Пеккатор! Пеккатор!

Я окаменел, с языком, прижатым к краю папиросной бумажки. Отложил косячок на столик и выключил телевизор. Важной особенностью белого шума является то, что он хаотичен, а мозг с хаосом не справляется. По конец человек начинает в нем слышать на первый взгляд осмысленные звуки.

Сегодня мне как-то не хотелось ничего смотреть.

Ежи у нас маньяк. Вроде как, у него имеется некая мифическая семейная жизнь, вот только я не уверен, что она удачная. Практически всегда его можно застать в конторе, или, если та закрыта, в библиотеке. Если же каким-то чудом он сидит дома, то всегда производит впечатление, что мечтает о том, чтобы бросить все и погрузиться в старые бумаги. Точно так же было и в этот раз. Я морочил ему голову, подкидывал никому не нужную работу, а он радовался, как будто бы я купил ему планер. Такого называть книжной молью — этого мало. Ежи был книжным тираннозавром.

— Погоди, я запишу себе. Как его звали?

— Феофаний или же Феоций из ла Либелы. Между сто девяностым и двухсот пятидесятым. Вроде как оставил некий трактат, возможно, в форме писем. Мистик, торчал в пустыне в гробнице. Вроде как копт или грек, но торчал в Абиссинии.

— Ты взялся за историческую культурологию? А мне казалось, будто бы это не твоя сфера.

— Нет, — уклончиво ответил я. — Нужно проверить одну отсылку. Извини за беспокойство, но проверь, когда у тебя появится свободная минутка. Это не срочно. Что бы ты о нем не нашел, будет полезно.

— Да успокойся, это же ужасно интересно. Сейчас загляну в Форестера.

Ну конечно. Ужасно интересно. Благодарю тебя, Боже, за маньяков. Для Ежи и действие протектора шины тоже было «ужасно интересным».

Я побрился, надел отглаженные брюки, черную футболку и комичный пиджак.

Потом позвонил заказать такси.

Выходя из дома, свет не выключил.

Идея в общем виде была такая, что я поеду в какой-нибудь клуб и поищу себе девушку. Должен же я становиться нормальным человеком, или нет?

Задумка фатальная.

Во-первых, это была средина недели, так что большая часть девиц занималась чем-то другим. Во-вторых, визит в таком клубе для кого-то моего возраста это наилучший способ нажить депрессию. Я не старик, но с первого же взгляда видел, что никак сюда не вписываюсь. Все здесь были детьми. Еще хуже моих студенток. Музыка тоже была для детей. Даже спиртное казалось инфантильным. Сам я терпеть не могу слова «молодежный» — для меня оно ассоциируется с какой-то коммунистической организацией, буквально блестит пропагандистским лицемерием, и этому месту никак не соответствовало. Нельзя было его согласовать со случайным сексом в туалете и кокаином.

Заведение было настолько паскудным, что буквально хотелось сказать, что оно «тренди», вот только само это словечко уже не было в тренде.

Теперь клуб был «джези» — что звучало еще глупее и еще более адекватно. Частично стерильный, словно приемная дантиста, частично же загримированный под запущенный и без какого-либо настроя. Я сидел у бара, сносил чудовищную, хаотичную музыку и чувствовал себя ветхозаветным патриархом. Словно несносный, не знающий, куда себя деть дед. Словно Феофаний, который сполз со своего катафалка, обернутый истлевшим саваном, и отправился развлекаться, воняя плесенью и затхлостью, окруженный роем мух.

Несколько извивавшихся на пустоватом танцевальном пятачке девиц вогнало меня в ужасное настроение. То ли тоски, то ли печали, то ли телесного желания.

Нужно было пойти в какой-нибудь паб для байкеров. Вот это, похоже, местечко для меня. Дело в том, что, прежде чем человек сумеет заработать на «харлея», «роадстера» или на «хонду голден винг», как правило, он уже успевает выйти из щенячьего возраста, так что там сидело полно таких, как я. Типов, которых англосаксы называют muttons — баранина. Вроде как и среднего возраста, но решительно отказывающихся вступать в ряды почтенных граждан — папашек. Когда мужчина, перейдя сорокалетний барьер, не превращается в собственного отца, тут же пробуждает раздражение и презрение. Среди типов, таскающих татуировки на толстоватых предплечьях, бороды с нитками седины и конские хвостики, прячущих слой жирка под тяжелой кожаной курткой а-ля «Ramones», я чувствовал бы себя намного лучше. Среди почитателей второй молодости и ветра в прореженных волосах. Вот только, свободных девиц там было всего ничего. Те немногие являлись добычей кого-то, кто выполз из развалин супружеской катастрофы и лечился посредством стального коня, о котором мечтал всю жизнь, и цепляющимся к спине светловолосым ангелочком, охватывающим его в поясе на поворотах. К ним эти относились так же, как доберман относится к свежей косточке, так что там сегодня мне было нечего искать.

Я заказал себе водку, но здесь была только перечная, настоянная на травах, на вкус словно заливка для маринования дичи. Ничего не поделаешь. На барной стойке стояли пепельницы, так что существовал шанс, что никого не хватит кондрашка при виде папиросы. В случае чего, буду притворяться, что это марихуана.

Музыка и ритм звучали, словно испорченная паровая соломорезка. Текстом «произведения» были две строки, монотонно повторяемые уже пятнадцать минут.

Я посчитал, что необходимо перестать жаловаться и заняться чем-то продуктивным. В конце концов, я ведь не ради удовольствия сюда пришел. Это был этап терапии, которая должна была сделать меня нормальным гражданином мира. Обитатели этой вселенной именно это делали ради развлечения и с целью встретить самку своего вида. Так что я выпил две рюмки маринада для серны и пошел танцевать. Это первый этап процедуры. Танцевать следует в обязательном порядке, и полностью ангажируясь.

Необходимо танцевать, но не следует быть настырным или докучливым, зато следует быть щедрым, вести остроумную и интересную беседу, но прежде всего: создавать впечатление, что тебе все это до лампочки.

Мне было до лампочки.

В танце можно установить визуальный контакт, постепенно вытянуть нить симпатии, сменить сольные выступления в дуэт, после чего перейти к необязательному предложению угощения и беседы. Процедура. Если ты пройдешь через нее с соответственной дозой спонтанности, и тебе удастся произвести хорошее впечатление, ты попал домой. Нужно сориентироваться, когда ты вызываешь благожелательность, а когда — неприязнь. Как выглядеть заинтересованным, но не отчаявшимся.

Делая все это, я чувствовал себя ужасно. Немножко вроде как глухарь в брачном танце, ну и немного — словно самец полинявшей горилла, бьющий кулаками по грудной клетке, переступающий при том с ноги на ногу и рычащий. Идиотизм. Кошмар.

Тут я решил махнуть на все рукой и вернулся к бару, чтобы выпить еще одну порцию маринада для мяса. Чувствовал я себя при этом дурацки, вот и все.

— А ты танцуешь супер, — сказала коротко остриженная брюнетка с серыми глазами. — Можно с тобой познакомиться? Пошли еще разик потопчемся, а то те двое — какое-то село.

Даже не верится.

— Может, сначала чего-нибудь выпьешь?

— Экстра шикарно!

Я заказал ей что-то цветное, соответственно экзотическое и запустил цепную реакцию. А казалось, что это труднее. По крайней мере, когда я был в соответственном возрасте, было труднее.

Через пятнадцать минут она была моей. Девица вызывала впечатление глупенького создания, которое, по каким-то непонятным мне причинам, явно собиралось меня соблазнить. Возможно, она была проституткой, а может и наводчицей каких-нибудь амбалов, которые в нужный момент избавят меня от часов и кошелька. Во всяком случае, что-то с ней было не так, только мне было все равно.

— Ты в кино работаешь? — спросила девица.

— Это почему же?!

— Потому что так выглядишь. У тебя экстра стиль.

Этот экстра стиль брался, к примеру, оттуда, что я напялил абсурдный белый пиджак с черными японскими иероглифами на спине. Его я купил под влиянием какого-то идиотского импульса, а потом устыдился его носить. В нем я выглядел словно якудза из аниме. Кроме того, на запястье у меня болтался «tagheeur», и я, не задумываясь, платил за любую выпивку. Так что, без двух слов, стиль мой был экстра! В мигающем освещении не было видно, как я краснею. Что я тут вообще делаю?!

Ничего не поделаешь. Все здесь казалось мне лучшим, чем низкопробный загробный мир, шастающие там привидения, пепел и пыль. И все было здорово, чтобы о нем забыть. У моей любимой были стройные ноги и плоский, покрытый мышцами животик. Чего еще желать? У нее почти что не было груди и ума, но это не было причиной для жалоб.

Разве что, мне было стыдно.

Сливовицы у них не было.

— Двойное виски без содовой, — сказал я бармену.

— Имеется только зеленый «Джонни Уокер».

В мои времена вики никогда не было зеленым.

— Ну а есть «Тиллемор Дью» Или «Димпл»?

— Нет.

— Ничего не поделаешь.

И вот этим она тоже была восхищена. Девица уже вешалась мне на плечо, глядя, как я выпиваю виски одним махом, словно бы показывал какой-то фокус. Я же хотел всего лишь анестезии. Она уже была моей. Терапия.

В дамский туалет стояла очередь. Девушки страдали, ожидая открытия волшебной двери, а потом проводили в «храме» бесконечные минуты, как будто бы желая отомстить тем, которые все еще ждали.

Мужской оставался свободным. И совершенно пустым.

Я воспользовался писсуаром, рассматривая рекламы презервативов, затем помыл руки, глядя на собственную рожу в зеркале. И никак не мог понять: а что я здесь делаю.

Терпеть не могу сушилок для рук. Стоишь без конца под воющей машинкой, выключающейся каждые две-три секунды, а в результате у тебя все равно холодные, влажные руки, словно у продавца рыбы.

Снова я поглядел в большое зеркало над рядом стальных, отполированных умывальников и застыл, подавившись собственным дыханием.

Чтобы помещение выглядело словно скотобойня, особо много крови и не требуется. Сама кровь настолько яркая и выразительная, что достаточно будет одного хорошенько разлитого стакана, чтобы впечатление было ужасным.

Я резко обернулся, но увидел лишь песочного цвета, недавно помытые плитки. А вот в зеркале сортир выглядел так, словно бы тут случился какой-то ацтекский праздник. Брызги на стенах, размазанные и растоптанные лужи на полу, отпечаток ладони на двери первой кабинки, покрытой пленкой, под полированную сталь. Четко отпечатавшаяся ладонь и полосы, оставленные пальцами.

Дверь приоткрылась, открывая нечеткий, видимый только краем глаза силуэт парня.

Он сидел, свернувшись в клубок, мял пропитанную кровью рубашку и монотонно колыхался

— Зачем… — Его голос был словно шипение змеи, словно электрический разряд, словно гудение трансформатора. — Зачем меня убил? Что мне теперь делать? Убил меня, курва! Зачем!

— Не размышляй над этим, — сказал я ему. Тот поднял ко мне бледно-синее размазанное лицо, покрытое кровью, и страшные, мутные глаза, словно бульон, заправленный каплей молока. — Вот попросту взбесился. Без особой причины. Не думая, что если всунет тебе нож в живот, то убьет тебя. Лучше уж, ии, куда следует. Оставь этот сортир.

Входная дверь неожиданно распахнулась, впуская музыку и гвалт.

Я резко повернулся.

— С кем это ты разговариваешь?

Моя девица. Забыл, как там ее звали. Худощавая, с торчащими пробочками грудей, едва-едва выделяющимися под лохматым свитерком, заканчивающимся над животом, настолько плоским, что на нем можно было бы выставить рюмки. Короткие, словно шерсть, черные волосы и пустой взгляд серых глаз.

Она вжалась в меня всем телом, я же вежливо обнял ее и не менее вежливо поцеловал губы. Согласные, влажные, уже приоткрытые и вооруженные подвижным, будто разозленная змея, языком.

Ее ладонь неожиданно сунулась между нами и начала мять мне брюки.

— Пошли… — простонала она. — Пошли, закроемся в кабинке.

В кабинке никаких следов крои не было, вся она была дочиста выдраенная и блестела сталью, что твой карцер, только двери были распахнутыми.

Распахнутыми, а когда я входил сюда, все наверняка были закрыты.

Я охватил ладонями ее голову и слегка отвел назад. Девица раскрыла губы и облизала их кончиком языка.

Впервые я увидел ее в ярком, полном свете.

И чуть не заорал.

Резко отскочил, чувствуя, как бледнею, как вдруг электрические мурашки взрезают мне лицо, бедра и спину.

Это выглядело так, словно бы ее кожа неожиданно сделалась прозрачной, будто мгла или муслин, какой-то нездорово светящейся, словно бы присыпанной мукой. А уже снизу тяжело, желтой окраской костей просвечивал гадкий, сгнивший череп, глядя черными дырами.

Маска смерти.

— Что случилось? — шепотом, явно перепуганная, спросила она. — Я тебе не нравлюсь?

Лицо у меня было словно онемевшее. Я присел на стальную поверхность, на которой располагались умывалки. Собственно говоря, она уже и не жила. Стояла над могилой. Все было вопросом времени. Очень короткого времени. Боже, а сколько же ей было лет? Двадцать?

Трясущимися руками я свернул себе сигарету, рассыпая мелко порезанный табак. Не говоря ни слова, я спрятал кисет в карман пиджака. Зажигалка дрожала в моей ладони.

— Послушай, — произнес я, заставляя работать неожиданно заржавевшее горло. — Послушай меня внимательно. Иди к врачу, понимаешь? Завтра же иди к врачу. С самого утра. К частнику.

Я вытащил несколько банкнот и втиснул ей в руку. Девица остолбенело глядела на меня.

— Ты знаешь… — прошептала она. — Ты это видишь… Откуда?…

А потом съежилась, опустилась на кафельный пол и начала плакать. Громко и отчаянно, так, что у меня разрывалось сердце.

— Мне казалось, что ты такой же, как он, — всхлипывала она. — Говорил, будто бы он режиссер, сволочь!… Я хотела тебя заразить! Всех вас хотела заразить! Всех, таких, как он… сволочи… прежде, чем умереть!… Иди уже! Я хотела тебя заразить! Оставь меня!

— Не делай этого, — произнес я.

И ушел. Оставил ее, лежащую на полу и рыдающую среди рассыпанных банкнот.

Я еще остановился возле бара, где заказал большую водку, а перед тем, как проглотить, тщательно прополоскал ею губы и горло.

Так, на всякий случай.

Я вышел из клуба и направился, куда глаза глядят, сунув руки в карманы. Телефон разнылся, прежде чем я прошел несколько метров.

«Четыре звонка без ответа. У тебя новое сообщение в голосовой почте».

Ничего удивительного, я там и своих мыслей не слышал.

Голос был молодым и казался мне знакомым, но нет: ни с кем конкретным я ассоциировать его не мог. Говорит шепотом. Шипящим конфиденциальным шепотом, как будто говорящий заслонял рот ладонью.

«Прошу встретиться со мной, — шипел голос. — Мне известно, что вы что-то знаете. Я должен с вами встретиться. Речь идет о смерти Михала. Я брат Альберт, я показал вам его келью. Позвоните мне завтра, пожалуйста, договоримся про встречу в городе. Вы сказали, чтобы я был поосторожнее с шипами. Прошу встретиться со мной. Это очень важно».

Снова шипы и колючки.

Я записал в базу данных номер, с которого он звонил, под именем «второй монах».

А потом возвращался пешком домой, до сих пор слыша в ушах всхлипы умирающей девушки, которая уже была моей и которая чуть меня не убила. Моя тифозная дама. Чувствовал я паршиво.

Пепел и пыль, подумал я. По этой или же по этой стороне, везде одинаково. Пыль и пепел.