Помоги проекту - поделись книгой:
В кармане куртки я нашел гигиеническую салфетку, плюнул на нее и протер кончик колючки. На поверхности салфетки появилась буроватая полоска.
Кровь.
Колючки я завернул в салфетку и спрятал в карман куртки.
Потом достал табак, пакет папиросной бумаги, свернул себе сигарету, понюхал ее и сунул за ухо.
И вот тут мне показалось, будто бы кто-то за мной стоит. Я резко повернулся, но увидел лишь окно, мокрую крышу, покрытую блестящей черепицей и серое, словно некрашеное полотно, небо.
А потом почувствовал, что мне становится холодно. По левой стороне тела скользнула дрожь, словно бы я отерся о наэлектризованную пластиковую пленку. Дохнул и увидел облачко пара.
Двери шкафа открылись со скрипом. Я увидел деревянные внутренности и ряд пустых вешалок. Они слегка колыхались.
И больше ничего.
Монах так неожиданно постучал в дверь, что я прямо вздрогнул. Я глянул в шкаф, но не обнаружил ничего чрезвычайного, поэтому вышел, забирая пакет с собой.
— Нашли что-нибудь? — спросил молодой тихо, когда мы шли через двор.
— А что я должен был найти? Ведь там же совершенно пусто.
Он ввел сложный код, клавиши издавали под его пальцами певучие звуки, похожие на воздушные колокольчики. Замок зажужжал.
Я остановился на пороге.
— Боже благослови… — произнес он, глядя с тоской над моим плечом в узкую улочку и стены дома напротив. Мне показалось, что у него нет желания закрывать эту калитку за мной.
— Боже благослови, — ответил я. — И пускай брат будет поосторожнее с шипами.
Потом ушел, увидев его внезапно расширившееся страхом глаза.
ГЛАВА 2
Доставленную из-за могилы посылку я распаковал ближе к вечеру. Хотелось сделать это сразу, но в тот день как раз пришлось поработать.
Ничего сверхъестественного — дежурство в конторе с двенадцати до половины третьего, которое я просидел, тыкая одним пальцем по клавиатуре, неспешно творя статью для «Acta Aetnologica» и ожидая какого-нибудь студента, которому я мог бы понадобиться, потом провел семинар с третьекурсниками. В пять был снова дома. Людям, тянущим лямку в какой-нибудь корпорации, нечто подобное сложно было бы вообще посчитать за работу. Как правило, я бы разорвал пакет и посмотрел, что находится под бумагой. Но не в этот раз. Что-то здесь было не так, и я ничего из всего этого не понимал, знал только, что все может быть важным.
Я действовал так, словно бы имел дело с бомбой. Осторожно разрезал серый шнурок, тщательно отвернул бумагу и осмотрел ее со всех сторон, чуть ли не обнюхал, но она оказалась самой обычной коричневой бумагой для упаковки, купленной в писчебумажном магазине.
Шахматная доска. И две книжки; одна с ничего не говорящим названием «Мистики и отшельники в раннем христианстве» и Библия. Небольшая, напечатанная на папиросной бумаге, оправленная в черную ткань, именно такая, какую иногда можно найти в традиционных гостиницах. Сам я их в своей жизни в глаза не видел, и это, со всей уверенностью, моими книгами не были.
Его шахматная доска. Слишком много имущества у него не было, Михал вообще не слишком был привязан к вещам. Исключением была эта шахматная доска. Старая, чуть ли не XIXвека дорожная шахматная доска, выполненная из нескольких пород дерева разного цвета. Подозреваю, что для него, половину жизни проживающего в орденском жилье, вечно отправляющегося в таинственные путешествия и спящего в каких-нибудь помещениях для гостей или ночлежках для паломников, она была заменой дома. Он знал, что у меня имеются свои шахматы, поскольку играл в них у меня миллион раз.
Я подумал, что он, похоже, предчувствовал, что его время кончается.
Это был знак. Но я был уверен, что за этим кроется нечто большее, и что он желал передать мне еще нечто конкретное. Я же искал какой-то информации. И даже уже не знаю, чего. Шифра? Надписи симпатическими чернилами?
Адрес на бумаге написал кто-то другой. Михал ставил квадратные, идентичные буквы, ровненько, словно принтер. Тот же, кто упаковывал шахматную доску, накалякал тонкие, разболтанные значки, как будто бы паук бегал по бумаге. Было похоже на то, что посылку раскрыли, проверили, что находится в средину и запаковали снова. Если что-то было написано на бумаге изнутри, и так отправилось в печь. Если было какое-то письмо, его, наверняка, встретила та же судьба. Комнату самым тщательным образом убрали. Исчезли все вещи Михала. Стены побелили. Тело поспешно похоронили, в месте, недоступном для кого-либо, кроме монахов.
Молодой монах утверждал, что Михал скончался в часовне, лежа крестом на полу. Настоятель: что он лежал в кровати и скончался во сне. На полу были следы крови.
И шипы.
Я не разбираюсь в орденских обычаях, но для меня все это выглядело, скорее, таинственно.
Михал не верил в тайны. И это тоже было для него характерным. Он собирал книги и фильмы о заговорах. Но, в основном для того, чтобы над ними смеяться. Он коллекционировал заговорщические теории, в особенности — религиозные, и доходил от смеха над ними.
«Заговор — это люди», — сказал он как-то. — Я не утверждаю, что заговоров нет, но только что они являются тем, чем и каждый заговор нескольких лиц. Дело в том, что нет каких-либо сговоров по управлению всем миром, Церковью или хотя бы Ватиканом. Имеются клики. В истории пробовало, понятное дело множество людей, только все это заканчивается шутовством, как масонство. Церемониалом, клубом богатых снобов, дающих себе самые странны титулы — но и все. Все это неэффективно. Заговор, скажем, семи мудрецов, будет иметь такое же влияние на весь мир, которое могут иметь семеро типов, да и то, при нереалистическом предположении, что они всегда будут держаться своих принципов, ничего не выболтают и никогда не рассорятся, хотя бы в отношении методов. Заговор шестисот шестидесяти шести, даже если это будут влиятельные личности, превратится в один сплошной бардак. Даже если бы они должны были править миром, то превратятся в ООН. Пройдет пара месяцев, и они не будут в состоянии договориться даже о том, а который сейчас час. Они тут же распадутся на шесть десятков маленьких заговоров. Мафия?! Это не заговор, а только лишь очень серьезная конспиративная организация с ограниченным полем действия. Мафия не управляет миром, а только зарабатывает бабки. Впрочем, ней не больше тайны, чем в фирме «Майкрософт». Эффективность мафии заключается в неэффективности закона, вот и все.
Более всего он любил теории про церковные заговоры. Над ними он мог насмехаться часами.
На «Тайной Вечере» нарисована Мария Магдалина, жена Иисуса?! Потому что эта вот фигура похожа на женскую? Так половина персонажей Леонардо именно так выглядит! Он рисовал андрогинных молодых людей! То ли ему нравилось, то ли такой была его манера. А где, в таком случае, тут изображен Иоанн? На кебаб пошел? А если бы нечто подобное и имело место, то откуда это было известно Леонардо?.
«А Мария Магдалина сбежала в Галлию?! А почему не в Америку? Так я спрошу. Галлам проповедовала?! Ага, по-арамейски? Тогда где созданный ею культ? Где его церкви, верующие? И что это вообще за новость? Ведь эта чушь уже была в „Святой крови и святом Граале“[2], два десятка лет назад. Один мужик завернул себе биографию, из которой следовало, что он потомок Меровингов, самого Иисуса, Бильбо Беггинса и неизвестно кого еще. Подделал кучу документов, хитроумно их спрятал, а потом неожиданно обнаружил».
«Мария Магдалина не могла быть Марией из Вифании, потому что была родом из Магдалы! „Магдалина“ как раз и означает „из Магдалы“, должна же была она знать откуда родом?».
И так далее!
И дело не в том, что мы ссорились часами. Это было такой игрой. Такой же самой, как шахматы или го. Я выискивал какую-нибудь теорию, провоцировал Михала, а ему этого никогда не было достаточно. Я вытаскивал из закромов тамплиеров, катаров, Борджиа, Братство Сиона, римских пап — женщин и один черт знает, чего еще.
Интеллектуальное такое дзюдо.
Интересно, а что он сказал бы теперь, потому что, как по мне, все указывало на то, что он пал жертвой заговора.
Я открыл шахматную доску и увидел комплект деревянных фигур, размещенных в выложенных потертым атласом перегородках.
Все, что от него осталось. Шахматы.
Отчаяние потери кого-то близкого приходит именно так — волнами. Тяжелее всего, когда нападаешь на какой-то брошенный оставшийся после человека след. На нечто такое, к чему он сам никогда не прикоснется; пирожное, которое не съест; на вещи, которые уже не завершит.
Я ощупал коробку в поисках тайников, скрытых сообщений, даже фигуры обстучал.
Пролистал книги и тоже ничего особенного не заметил. Никаких вложенных в средину писем, никаких записок на полях.
Тогда я решил прочитать их в надежде, что ответ найду в содержании.
Мне пришло в голову, что посылка предназначалась кому-то другому, и что существовали некие причины, ради которых он высылал этому кому-то свои шахматы, Библию и книгу. Может, сестре? Только я знал, что обманываю себя, и что по эту сторону реальности ответа не найду.
А потом положил руки на стол и сказал себе: нет.
В мире Между я не был уже более трех месяцев. Это нечто вроде реабилитации. Мне хотелось позабыть о тени смерти, которая непрерывно преследовала меня. Перестать разговаривать с духами. Выздороветь. На постоянной основе связаться с какой-нибудь женщиной. Быть может, а кто его знает, даже жениться. Жить как все.
Дело было и в том, что я никогда не был уверенным, какие из моих приключений в том, ином мире имели реальное место, а какие представляли собой мои наваждения. Не знаю, что было первичным: то ли я когда-то чокнулся, потому что Страна Полусна вытягивала ко мне свои щупальца, то ли видел ее, потому что стал психом.
Достаточно было спуститься в подвал. Открыть противопожарную, притворяющуюся стенкой дверь и увидеть полки с пачками банкнот, стекленные банки с золотыми монетами и коробки из-под чая, набитые обручальными кольцами. Вот только меня они пугали. Меня пугало видение психа, шастающего по ночам по городу в лунатическом трансе и убивающего прохожих, а потом прячущего добычу в подвале, убалтывающего самого себя, будто бы получил все это от умерших.
А существовала и такая гипотеза.
Так что я не доставал сибирскую наливочку, делать которую научил меня Сергей Черный Волк, я не стал впадать в транс и выходить из собственного тела, чтобы отправиться под безумное небо мира Между.
Три месяца, восемь дней, четырнадцать часов.
Нет.
Реабилитация. Отвыкание. Я платил свою цену. Вновь меня стали мучить, как в детстве, кошмары. Я глядел на убийства, казни и самоубийства. Каждую ночь. В последнее время, только лишь закрывал глаза, я видел квадрат маленького дворика с желтой стеной, увенчанной спиралями режущей проволоки, дверь какого-то гаража и молодого, трясущегося от ужаса человека в оливково-сером мундире. Человека, ведомого другими людьми в похожей униформе, но еще и в шлемах-котелках, на которых плотная маскировочная сетка крепится широкими лентами клеящей ленты. С собой они тащат ружья и обвешанные оснащением жилеты-разгрузки.
Я вижу его молоденькое, гладкое лицо, сейчас бледно-серое, и вытаращенные черные глаза под кудрявыми волосами. Я вижу, что он не верит в то, что видит.
Я вижу, как подламываются под ним ноги, как сопровождающие солдаты хватают его под мышки, чтобы он не упал, как носки его парашютистских ботинок беспомощно вспахивают рыжий песок двора. Один из них отстегивает от жилета пластиковую петлю одноразовых наручников и протаскивает ленту через такие же наручники, связывающие запястья парня, и пытается застегнуть их на щеколде гаражной двери, но руки у него трясутся так, что никак не может с этой задачей справиться.
Я вижу, как парню на голову надевают пакет из супермаркета, покрытый странными, квадратными буквами, и как этот пакет ежесекундно присасывается к его раскрытым, перепуганным губам. Я слышу крик — гортанные, невыразительные слова на языке, который мне не известен, но я знаю, что они означают: «брат, за что?». Крик, приглушенный одноразовым, сине-желтым пакетом из супермаркета, крик, который тонет в грохоте залпа.
Я вижу тело, которое в мгновение секунды полностью теряет внутреннюю основу, становится вещью. Обмякшей тряпкой. Поначалу моментальный удар, а после него мгновенная инертность. Тряпичная кукла с пакетом на голове, висящая на прицепленных к гаражной двери, выкрученных назад запястьях. И снова одинокий выстрел, и хлопанье крыльев голубей, стая которых врывается в раскаленное добела небо.
Я просыпаюсь залитый потом, в моей голове колотятся слова «Сайерет маткал» и «Карина Аль Ваади». Когда я пробуждаюсь от этого сна, меня охватывает печаль. В основном, потому, что я знаю, что стрелявшие были правы.
Но вот уже несколько дней мне не снится квадратный дворик и стая голубей. Я не просыпаюсь переполненный печалью, не тоскую по Карине Аль Ваади.
Я вижу разогнавшееся небо, черный, покрытый шипами крест и слышу «Поосторожнее с шипами».
И как раз это еще более паршивое.
К сожалению, различные вещи начинают твориться и наяву. Краем глаза я вижу темные, смазанные силуэты, которых нет, если глядеть прям. Иногда я вижу движение, иногда чувствую полосу ледяного холода, пересекающую мне путь. Вновь я распознаю тень смерти на лицах некоторых людей, мимо которых прохожу на улице. Выглядит это так, словно бы они были присыпаны мукой, а потом очутились в ярком сиянии желтого прожектора, который заостряет черты и затапливает то, чего не освещает, в смолистой тени. Или, возможно, это череп просвечивает сквозь кожу. Я это вижу и знаю: эти люди долго не проживут.
Вновь я начал гасить фонари. Уличные фонари. Они ломаются, когда я прохожу под ними. Совершенно так, словно бы мрак следовал за мной.
Три месяца, восемь дней, четырнадцать часов.
Пережитые в качестве нормального человека. Без упырей, без путешествий души, без пепла и пыли. И пускай так и останется.
Я взял в руки Библию. Та казалась новенькой, купленной буквально только что. Зачем он мне ее купил? На третьей странице нашел посвящение: Пускай поведет тебя терновая дорога.
Я вынул из куртки палочки, найденные в келье Михала, и положил на обложке. Итак, возвращаемся к терниям, к шипам.
И, похоже, это не было цитатой. И чем могла бы быть «тернистая дорога»? Тернистым может быть куст, но не дорога.
Но посвящение исполнило свою роль. Означает ли это, что видимая во сне картинка была неким сообщением? Шахматная доска должна была означать, что Михал знал, что умрет. Посвящение на Библии обратить мое внимание на являющийся предостережением сон. И на шипы.
Некоторые люди гадают по Библии. Открывают ее на первой попавшейся странице, и первую же цитату, на которую глянут, считают пророчеством. Сам я никогда этого не делаю. Я не слишком религиозный, но отвергаю использовать данную книгу в качестве игрушки.
Но на сей раз я заметил, что когда я эту книгу перелистываю, она самостоятельно открывается на Книге Псалмов, словно бы там имелась невидимая закладка. Если бы мне захотелось раскрыть Библию вслепую, я наверняка бы попал именно на этот фрагмент. Предположительно, он в этом месте сильно размял корешок. Я глянул на страницу и увидел вертикальный ряд маленьких дырочек вдоль одной из строф Псалма 31, словно бы наколотых острием иголки.
Или шипа.
Я окаменел.
У меня вспотели ладони. Я прочитал строфу еще несколько раз, вот только умнее от того никак не стал. «Они сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою».
А может я все еще был по той стороне. В мире Между. Нужно было, по крайней мере, его поискать. Быть может, ему нужна была помощь. Быть может, он мог бы сказать мне, что произошло.
Отмеченный фрагмент походил на зов о помощи.
Или на предупреждение о заговоре.
Вторая книга, «Мистики и отшельники» некоего Жана Давида Рюмьера, тоже имела посвящение, вычерченное квадратными, похожими на чертежные, буквами почерка Михала:
Я зажег лампу, свернул себе папиросу из виргинского табака, выпил две чашки кенийского чаю и три рюмки «подбескидской» сливовицы, разыскивая обещанного Феофания и бредя сквозь помпезный стиль, окрашенный дешевым французским цинизмом, приводящим на ум «Эмманюэль». Когда не хватало фактов, а их не хватало часто, поскольку обо всех этих мистиках известно было всего ничего, автор обращался к собственным фантазиям, весьма часто заправленным фрейдизмом и феминизмом… Если бы хотя бы часть из того, что он описывал, должно было выглядеть именно так, христианство закончилось бы закончилось полнейшим провалом еще при жизни первых апостолов. Я понятия не имел, откуда Мишель вытря3нул все эти позиции. Я брел через страницы несколько часов, от одного мистика до другого, которые, по мнению автора, все они были психи, извращенцы, наркоманы, пройдохи, мошенники и кататоники. В роли доказательств выступали голословные предположения, но сама аргументация была представлена как-то так, что глазами души я видел типа с развевающимися волосами, багровым лицом и пеной в уголках губ. Раз он их всех ненавидел, то какого черта писал книжку? Ему казалось будто с чего-то срывает маски? Таким вот образом нечто, что, в соответствии с обещаниями на обложке должно было быть «увлекательным историческим следствием, объясняющим начала христианства», обещавшим «объяснение чудес, рассказ о деятельности странных сект и культов», превратилось в нудный реферат о вредных стариках, готовящих в своих пещерах рождение совершенно абсурдной, патриархальной религии, дабы уничтожить Великую Мать Кибелу, культ которой, в противном случае, покорил бы Рим, изменив судьбы света к лучшему.
И мне начало казаться, что автор наверняка коротышка, обожающим береты.
Я понятия не имел, что из этого всего важно, а у меня существовала уверенность, что Михал хотел мне что-то сказать, так что терпеливо брел дальше, тратя вечер понапрасну и удерживаясь при жизни только лишь благодаря сливовице.
В конце концов я добрался и до обещанного Феофания. Ссылка насчитывала где-то с половину страницы и была вершиной обобщений. Тот был мистиком, жившим во втором веке после Христа, возможно — греком, который прославился тем, что жил в покинутой гробнице в пустыне, где-то в коптском Египте. Спал он на каменном саркофаге, словно бы какой-нибудь гуль, окутывался погребальным саваном, а тех, кто приходил в пустыню, чтобы выслушивать его учение, просвещал относительно загробной жизни. Якобы, у него бывали видения, связанные с тем, что происходит с душой после смерти, видел он и ад, а свои переживания он списал в письмах к какому-то важному христианину, который хотел знать, что ему следует делать, когда умрет. Автор книги представил его как явного шизофреника, из-за чего я испытал к этому Феофанию симпатию собрата по профессии.
Месяц тому назад я рассказал Михалу о мире Между. Даже не знаю, зачем. Так вышло.
Мне кажется, случилось так потому, что я перестал приходить. Порвал с прошлым, начал новую жизнь и так далее, только вот Страна Полусна не давала мне покоя, меня мучили кошмары, которых становилось все больше, сам я чувствовал себя все хуже, у меня складывалось впечатление, что мои наваждения нарастают, я видел все более странные вещи, а Михал начал что-то умничать на тему жизни после смерти. И тут все и случилось. Проболтался. А перед тем абсолютно никому об этом не говорил. И ему тоже. Иы знали друг друга два десятка с лишним лет, и он знал столько же, что и другие. Что когда-то был в моей жизни шизоидальный эпизод, после чего меня вылечили. Что в случае чего, у меня имеются лекарства, и что я нахожусь под наблюдением. Что-то там он слышал про мои странные сны в детстве или же о предчувствиях, а тут вдруг я рассказал ему про мир Между. О демонах, которых там видел. Об умерших. О том, что мог переводить людей на другую сторону и что брал за это оплату.
Сотрудничать он отказался.
На некоторые темы с ним просто невозможно было разговаривать, даже теоретически. У него имелись собственные идеи, собственная вера — и конец. Его Бог был, без малого, математикой. Демоны, ангелы и чудеса — это абстракции, возможно, метафоры. Вещи, которые остаются непознаваемыми и закрытыми перед нами. Духи и призраки — это, по его мнению, было нечто из области психиатрии. В том числе и наваждения. Даже чудеса в издании Михала казались какими-то нудными. По его мнению, они заключались в том, что какой-то грешник обратился в истинную веру или пожертвовал собой, либо же почувствовал призвание. Никакой тебе левитации, излечений, кровавых слез или летающих кинжалов. Материальный и духовный мир существовали раздельно. Разделенные непреодолимой границей. Кто утверждал иначе, страдал от
«Если желаешь знать мое мнение, то обо всем этом должен высказываться врач, заявил он под конец. — С той стороны нет возврата. Если ты умер, то попадаешь в другой мир — и конец. Раз и навсегда. Смерть — это все равно, что прыжок с парашютом, а не проход через поворотные двери банка. Если ты возвращаешься или переходишь туда и назад, это означает, что ты вовсе не умер, а только в голове у тебя чего-то не срабатывает. Например, это у тебя эпилепсия или ты запал в кому. Если кто-то возвращается в самолет, это означает, что из него и не выскакивал. Точка. Быть может, спутал выходной люк с дверью в сортир. Только это не причина рассказывать, что в шири и дали имеются зеркала и умывалки. Все это иллюзии. Никакого другого мира ты не видел. Нет никаких сфер между тем или иным. Здесь существует только лишь наш мир. Мир мозга, электромагнитных волн, кварков и нейротрансмиттеров. И Мир иной, в котором все мы очутимся после смерти. Белет только в одну сторону. Из бульона цыпленка не сделаешь».
С той поры мы не виделись. Мне кажется, он беспокоился. Что он хотел мне сказать этой книжкой? Что я сошел с ума, как Феофаний? Или же, что я не первый? Я знал, что с этим он бы не соглашался с тем Румье, который невооруженным глазом был похож на воинствующего атеиста. Так что же?
Я отодвинул от себя книгу и подумал о моем приятеле. О черном кресте под обезумевшим, разогнавшимся небом, переполненным тучами, которые переливались словно пятна туши в воде.
Быть может, плененном в мире Между, без никого, кто его перевел бы.
— Нет, — произнес я. Я был совершенно словно выпивоха. Одна маленькая рюмочка. Всего одна. Только один переходик. Просто-напросто, проверю, нет ли его там, не нужна ли ему помощь.
— Нет.
Я оставил «Мистиков» и какое-то время бесцельно шастал по дому. Среди книг, деревянной мебели и десятков масок, фигурок и экзотического мусора, который натаскал со всего мира. Как же мрачно все это выглядело в хмуром закате. Как комната ужасов или пещера безумного ученого из викторианского романа.
Потом заварил себе еще чаю.
Поделиться книгой: