Щелчок

— Я полагал, что вам будет не по душе, если бы я говорил с вами шепотом, сержант Буш.

— Ну, в общем наверное, ты был прав. Но все изменилось, Кудряшка. В будущем, я хочу, чтобы ты говорил шепотом, и тогда я смогу носить свой новый слуховой аппарат на работу. Люси хороша, крупная девочка, а? И она сказала мне, что ей нравятся высокие мужчины. — Он подмигивает и уходит, делая вид, что рассматривает произведения искусства, про которые он все знает уже тридцать лет. И я остаюсь наедине с Люси, первой женщиной, которой я официально представлен.

Она смотрит на меня без смущения, но и без того нездорового любопытства, которое я видел у некоторых бедняг, которые хотели сексуально возбудить меня. Я думаю, что кто-то из них был разбалансированым, а кто-то хотел просто привлечь к себе внимание. И ни один из них не смог вызвать у меня ничего, кроме сожаления.

— Буш сказал мне, что тебе не нравится твоя работа. — У нее глубокий, звучный голос. — Мне моя тоже не нравится. — Она делает паузу и смотрит на меня, как будто в раздумии, шутка ли это сержанта Буша, или просто она сошла с ума, разговаривая со статуей.

— Ну, — отвечаю я, — могло быть и хуже. Я не хочу жаловаться.

— Почему бы и нет?

Я колеблюсь: — Не знаю.

Она усаживается, поудобней, на низкую скамейку. — Буш сказал, что мы с тобой поладим, Кудряшка. Или мне лучше называть тебя Клату? Клату Стремительный… — Она произносит это так, как будто ей нравится варварское звучание моего племенного имени, выгравированного на моем постаменте.

— «Кудряшка» будет нормально, Люси. — Я улыбаюсь, и кажется, это не испугало Люси. — Позвольте мне поведать вам о моей Отчизне, Люси. Я знаю много красивых легенд. Могу рассказать, как Бхагг, бог засухи, обманул предводительницу стаи Кепелу.

Я прилагаю все свое умение, чтобы хорошо ее развлечь. Мой шепот хорошо оттеняет легенду о Бхагге, получается жестко, мрачно и убедительно. Она скорее очарована, чем напугана.

Перед тем, как уйти, она вежливо благодарит меня и обещает навестить снова, как будто бы я человек.

Она приходит несколько раз в неделю, и я ей благодарен, хотя и не понимаю, зачем она это делает. Она присаживается возле меня и проводит так некоторое время, нажимая периодически на мою кнопку и притворяясь, что она студентка художественного факультета. Охранники дневной смены не прогоняют ее, как они могли бы это сделать в былые годы. Но теперь посетителей стало меньше, а кроме того, на оборонительных валах всегда происходят чрезвычайные ситуации, на которые стражникам необходимо отлучаться, чтобы вернуться потом с новыми морщинами на лице.

Время летит незаметно, когда она сидит рядом. У меня много причудливых воспоминаний, так же как у Люси. Ее рассказы, с человеческой точки зрения, не менее странные, чем мои. Она работает в баре под названием «Скользкая Яма» аниматором. Если я правильно понимаю, ей платят за то, что она раздевается. На мой взгляд, странная профессия.

Во время третьего визита Люси делает поразительное признание. Она — Свободноходящая! В любом случае, она живет на окраинах. Когда она говорит мне об этом, я смотрю на нее с изумлением. Я всегда представлял себе Свободноходящих как монстров, едва ли похожих на людей, и уж точно не на тех, с кем можно поговорить о своих предках. Свободноходящие нападают на музей и туристические группы из Округов.

— Не я, — говорит Люси, — я аполитична.

— Но разве не опасно жить за окраиной? Я слышал ужасные истории о том, что там происходит с людьми

— Только с туристами, — говорит она, — в этом важное различие, Кудряшка.

Я пытаюсь понять.

— Например, Буш. Буш — полноправный гражданин, но он часто ходит за пределы Округа. Многие люди так делают, и они получают удовольствие, если устраиваются, как Буш. Знай, Кудряшка, твой друг Буш — запутавшийся старикан. По его лицу этого не скажешь, но это так. Да, это правда; когда я раздеваюсь, он хлопает и вопит, как прочие старые придурки.

Я чувствую себя так, будто меня ударили по голове. Очевидно, сержант Буш подделал билет для Люси, и я опасаюсь за него. Он может потерять работу, гражданские права и даже жизнь, если его поймают. Но Буш успокаивает меня и говорит, что все равно хочет уйти на пенсию, если только музей раньше не будет разрушен. Он не очень оптимистичен. Пусть о нем заботится непутевый внук, говорит он. Настало время, говорит он. Порой я сочувствую его внуку, которому приходится иметь дело с таким упрямым предком. На Отчизне было принято съедать предков, пока они не поддались старческому упрямству. Рад, что здесь так не принято.

— Я очень благодарен сержанту Бушу за то, что он познакомил нас, Люси, — шепчу я.

Ее мягкая человеческая кожа больше не кажется мне чуждой; под ней — чуждой и нежной, у Люси каменные мышцы. Розовый цвет был просто нанесен краской — дань моде за границами Округов, который теперь уступил место серебристо-коричневой паутине. То, что Люси предпочитает узоры на своей коже, радует меня. Это делает ее менее человечной.

— Я тоже благодарна, — говорит Люси. Она приветливо улыбается. — Мне нравятся крупные мужчины.

Я не знаю, что ответить, потому что я не мужчина, но я понимаю, что она имеет в виду меня. Я верю, что дружба с Люси, вторым человеком, с которым у меня дружеские отношения — это совсем другой вид дружбы.

Сержант Буш по ночам носит новый слуховой аппарат, а я разговариваю шепотом; и вроде бы все в порядке.

Передо мной стоит доктор Харви, куратор этого музейного крыла. Доктор Харви произносит тем подобострастным, угодливым тоном, каким он всегда обращается к своему начальству:

— В конце концов, это последняя работа Накамы. Многие посетители приходят сюда только из-за него.

Он окидывает меня равнодушным взглядом.

— Привет, Клату, — рассеянно говорит он. Я не против, чтобы доктор Харви обращался со мной, как со всеми остальными; как будто все мы просто заводные куклы. Его незаинтересованность, по сути не дискриминационна.

Но мне не нравится директор. От него идет коварный, нехороший запах.

Это стройный, хорошо одетый мужчина средних лет. Он хмурится, разглядывая точку в восьми дюймах над моим правым глазом.

— Я не говорю, что мы должны избавиться от этого экземпляра. Наши дела еще не настолько плохи. Но он здесь находится очень давно, не так ли, Джон?

— Ну, тут вы безусловно правы.

Я слушаю с нарастающей тревогой, но не чувствую непосредственной опасности.

Директор окидывает доктора Харви покровительственным взглядом.

— Я хочу вам кое-что сказать, — говорит он. — Мы переведем в запасник эту единицу на два года. Затем мы откроем ретроспективу Накамы; в любом случае это займет какое-то время. И я хочу, чтобы вы это организовали, Джон.

Я задумываюсь: а выдержат ли стены музея еще два года?

Но доктор Харви счастлив, а директор доволен тем, как здорово он распорядился. Они поворачиваются, чтобы уйти; доктор Харви нажимает на кнопку.

Ток пробегает через меня, я живу. Я стою в крошечной нише с неоштукатуренными, серыми бетонными стенами, освещенный одинокой желтой лампочкой. Я слегка вздрагиваю, ошеломленный. Я провел свою жизнь, или ту часть, которую я считал реальной, под северным световым люком в музее.

Двое незнакомых мне ремонтников толкают тележку с оборудованием по коридору.

— Ну, думаю, все в порядке, Билл. Получилось не так уж плохо. Стал ниже всего на пару дюймов. Как ты считаешь, Билл?

— Мне все равно, Эдди. Я просто хочу убраться побыстрей отсюда, пока здесь не появились сумасшедшие и не стало слишком поздно, и тебе рекомендую тоже.

— Точно, Билл. Я слышал, что на этой неделе они пару раз подходили совсем близко.

— Я прав, не сомневайся. — говорит Билл и нажимает на кнопку.

Меня будит сержант Буш. Я благодарю богов — ложный пантеон Накамы и настоящих богов, если они существуют. Но я все еще в нише.

— Хей, Кудряшка. Ты не удивлен, увидев меня? — осведомляется он с широкой, желтой улыбкой.

Для меня прошло всего несколько секунд после вердикта директора. Я обессилен, несмотря на искусственный выброс адреналина. Я с трудом наклоняюсь, и в памяти всплывают слова ремонтников. Но я не могу обнаружить никаких явных повреждений.

Сержант Буш выглядит обеспокоенным.

— Эй, Кудряшка, у тебя измученный вид. Ты в порядке?

— Я… я в порядке, сержант Буш. — Я дрожу из-за воздействия стимулирующих импульсов. — Какое сегодня число, сержант Буш? — Последние несколько слов даются мне с трудом, потому что мне приходится преодолевать коммуникационную заторможенность моей программы, но напряжение момента помогает преодолеть это затруднение.

Сержант Буш похлопывает меня по ногам.

— Успокойся, Кудряшка, ты здесь всего две недели. А как ты думаешь, почему я пробрался сюда, хотя мне нельзя здесь находиться?

Он закатывает на мгновение глаза и весело взглядывает на меня.

— Люси попросила меня. Думаю, она просто не разбирается, как это функционирует.

Сержант Буш интерпретирует мою реакцию по-своему. Он понимающе усмехается.

— Я имею в виду, — продолжает он, — что ты даже не замечаешь, сколько времени прошло, когда тебя вновь выставляют на обозрение туристам. Но Люси нетерпелива.

Он садится на деревянный ящик и выуживает свою фляжку.

— Ты был хорошим другом для этой девушки, Кудряшка. И с тех пор, как они перевезли тебя сюда, у нее плохое настроение. Она считает, что это нечестно, ведь вы так хорошо ладили.

Он делает глубокий глоток своей старомодной отравы.

— Разреши мне рассказать тебе кое-что о Люси. Она уже говорила тебе, что ей нравятся крупные мужчины? Ну, она находила лишь тех мужчин, которые были недостаточно высокими. Рано или поздно они все смывались, если ты понимаешь, о чем это я.

— Нет.

Он смотрит на меня.

— Неважно. — говорит он. — Просто она полагала, что у нее наконец-то появился мужчина, про которого она всегда знает, где он находится… теперь ты догоняешь?

— Нет.

Он смотрит на меня.

— Не имеет значения. Но Люси — хорошая девочка, иногда чуть необузданная и немного упрямая, но верная, как золото, Кудряшка. Нам всем не нравится, что она такая грустная.

Он потирает лоб и замолкает. Он сдается. В наступившей тишине я пытаюсь осмыслить слова сержанта Буша.

Наконец я произношу:

— Мне здесь не нравится, даже если я и почти всегда отключен.

— Ну, — медленно говорит сержант Буш, — на самом деле я просто хотел сказать тебе, что ухожу на пенсию, Кудряшка. Без тебя там, наверху, уже не так, как раньше, и я устал. — Он делает большой глоток из бутылки. — Но я не умираю, Кудряшка. Как ты смотришь на то, чтобы рвануть отсюда?

Я шокирован, но соглашаюсь.

В этот раз сержант Буш привел с собой Люси. Она протягивает мне руку, я беру и держу ее бережно, чтобы не повредить когтями. Она в бронежилете, в руке пистолет. Весь ее облик источает решительность.

Я не знаю, что сказать, но сержант Буш, выглядящий необычайно обеспокоенным, объясняет мне план. Пока он говорит, я чувствую некое движение, и полдюжины мужчин появляются и выходят на освещенный участок. Они не похожи на людей, которых я видел в музее. У всех есть шрамы от возраста и шрамы от боев. Они носят униформу персонала музея, которая им плохо подходит; они наспех натянули ее на свою собственную одежду, сделанную из плохо сшитых обрывков кожи. Они вооружены; под развевающимся плащом я замечаю осколочную пушку. Почему-то на всех одеты дешевые парики в стиле, который сейчас в моде. Воздух наполняется запахом страха и дурных предчувствий.

План прост. Мне придется выбраться отсюда вместе с мусором. Это чрезвычайно практичный план, уверяет меня сержант Буш, и я неохотно отпускаю руку Люси. Я покину дом, в котором прожил тридцать четыре года, в пластиковом мешке, набитом мусором. Трудностей не будет, говорит он, но нам нужно поторопиться. Некоторые из наиболее активных его сообщников ободряюще кивают. Они с нетерпением ждут, когда смогут упаковать меня вместе с подходящей кучей мусора в огромный пластиковый пакет, приготовленный ими. Я остаюсь стоять, выпрямившись, на постаменте, а Люси тянется к кнопке.

Успех! Налет стариков на музей оказался удачным. Я ничего не ощущал, но меня проволокли по коридорам под музеем и скинули в мусорный бак. В мусорном баке поджидали налетчики еще более почтенного возраста, и теперь я живу за пределами Округа, в квартире Люси, которая находится всего через два дома от «Скользкой Ямы». Здесь все по-другому. Я думал, что на окраинах царит страшное отчаяние, но это не так. Здесь мало кто носит броню, если только не желает совершить набег на Округ. Эти рейды, как представляется, не являются злонамеренными, они делаются просто для развлечения. Но они хотят сжечь музей, и это печально.

Первым делом сержант Буш разыскал специалиста, чтобы убрать таймер с моей кнопки. Пришел техник, маленький нескладный мужичок в грязном комбинезоне, с огромным ящиком для инструментов. Увидев таймер, он рассмеялся. Люси усыпила меня, пока снимали таймер, но позже она рассказала мне, что технику потребовалось лишь несколько клемных зажимов и карманный сварочный аппарат, чтобы я стал свободным. Затем техник разбудил меня и с помощью сварки спрятал кнопку под закрывающуюся пластину, которую можно теперь открыть только моим собственным отпечатком руки. Необычность ситуации его ничуть не удивила, и вопросов он не задавал.

После стерильности музея этот мир для меня странен. Я счастлив быть рядом с Люси, но ей, как правило, приходится работать по вечерам, и я не люблю эти долгие вечера. Но так или иначе, я живу.

Изменения вокруг меня настолько велики, что я еще полностью не осознал их. День превращается в ночь и снова в день, а я все еще тут. Уже одно это имеет для меня огромное значение.

Сержант Буш часто заходит к нам в гости. Он здесь, снаружи, иной человек, но я по-прежнему восхищаюсь им. Он говорит, что в музее еще даже не заметили моего исчезновения из запасников, и я не думаю, что они заметят, потому что музей в любом случае когда-нибудь будет захвачен Свободноходящими.

Люди, живущие за пределами Округов, сильно отличаются посетителей музея. Многие из них — никчемные существа, но есть также волевые, сильные люди, которые живут вне Округов, потому что им нравится бывать там, где хочется. А между этими двумя крайностями находится еще более широкий спектр людей, чем я мог представить когда-либо. Я далеко не самый странный из здешних обитателей.

Иногда я тоскую по забвению, которое приносила кнопка. Но это происходит только тогда, когда Люси на работе. Я попросил ее снова вызвать техника и восстановить таймер, сделать так, чтобы программировать его мне самому, и я мог спать и бодрствовать как пожелаю.

Я нашел работу. «Скользкой яме» требовался вышибала; прежний подался в сектанты. Работа соответствует моим способностям, ведь для того, чтобы войти, гостям приходится проталкиваться мимо меня, один за другим, по узкому коридору. В мою смену никто не проходит бесплатно.

Для существа с моими ограниченными возможностями оплата неплохая. Чтобы не пугать посетителей, Люси наклеила на мою кожу молнии, раскрасила меня в яркие цвета и подарила туфли и перчатки. Обо мне сложилось мнение, что я являюсь исполнителем вульгарного рекламного трюка. Владельцы «Скользкой ямы» думают, что я очень крупный человек, который влюблен в свой костюм-оболочку. Про себя они недоумевают, почему я никогда не покидаю пьедестал-тележку. Это механик очень мне помог, он соединил мой пьедестал с ховером. Теперь я могу свободно передвигаться. Еще толика свободы. Люси всем говорит, что у меня искусственные ноги и что платформа — это, своего рода, необычный протез. Она прекрасно умеет импровизировать. Никто ничего не подозревает.

Старики, похитившие меня из музея, верны Люси, и ни одно слово не сорвалось с их уст о том, что произошло той ночью. Все они завсегдатаи «Скользкой ямы»; основной контингент посетителей здесь составляют подтянутые пожилые мужчины с причудливыми прическами необычных расцветок. Они танцуют друг с другом не из-за перепутанных биологических импульсов, а потому, что в бар заходят всего несколько стройных женщин их возраста. Люси говорит, что кости старых женщин более хрупкие, чем у стариков, поэтому танцы слишком утомительны для жен и подруг стариков.

Порой заглядывают в «Скользкую яму» и иного рода посетители, например тучные молодые женщины, которые преувеличенно выпячивают свою женственность. Большинство этих женщин приходят сюда по причинам, которых я не понимаю, но к настоящему времени я хорошо запомнил запах подобной категории клиентов, не очень хорошо одетых и достаточно агрессивных. Во время танцев они бывают грубы со стариками, так что некоторым приходится даже потом идти к костоправу. Если одна из таких женщин появляется у моей двери, потея от волнения, я преграждаю ей дорогу.

Мне по душе иметь работу. Теперь моя жизнь стала интереснее, и я могу постепенно расплачиваться с сержантом Бушем, который заплатил механику за мои модификации. И я рад тому, что могу внести свой вклад в наши общие с Люси средства к существованию.

Мое времяпровождение с Люси прекрасно, хотя размерами она лишь отдаленно напоминает женщин моей расы. Сержант Буш соорудил нам кровать, подвешенную к стене, так что, когда платформа задвигается под кровать, мы можем лежать и касаться друг друга. То, что мы там делаем, странно, но приносит удовлетворение нам обоим.

Сегодня в последний раз позвонил механику. Мне больше не нужна кнопка; я попросил его заварить ее прочной крышкой.

Я научился спать. Люси пыталась отговорить меня от этого, потому что, если я буду постоянно активен, я изношусь на несколько десятилетий раньше. Но, во-первых, я не хочу ее пережить, а во-вторых, я научился спать, а этого мой Создатель никогда не планировал для меня.

И еще, со временем я научусь видеть сны.