Помоги проекту - поделись книгой:
Рэй Олдридж. Щелчок
Щелчок эхом отдается в моих цепях; реальность вливается внутрь. Предвечерний час. Музей почти пуст, и я стою в своей нише, залитый угасающим солнечным светом. Это тот тихий час дня, когда слабый лязг оружия еле доносится снаружи, из-за стен крепости. Мой взгляд смещается от коридора к туристической паре средних лет; они рассматривают мою табличку. Ее губы шевелятся, формируя слова, описывающие меня. Они носят легкие бронежилеты, как это делают почти все туристы в наши дни, но их кобуры пусты; в этих священных залах оружие запрещено. Бронежилеты модного покроя, но немного помяты и поцарапанны, словно их владельцы перенесли утомительное путешествие по окрестностям. Шлемы не сняты.
Они взглянули вверх, но я уже отвел взгляд. Я не должен пугать их с самого начала.
— Только посмотри на это! — говорит мужчина. Его лицо блестит от пота. С тех пор как кондиционер перестал работать, я чувствую себя более комфортно; о туристах, однако, этого не скажешь. — Может показаться, что он почти настоящий.
— Джон. — Она хмурится; маленькая женщина, седая и недовольная. — Он настоящий. Он слышит все, что ты говоришь. Разве ты не прочел табличку? — Она сердито смотрит на него; любительница искусств, пораженная его невежеством. — Мне кажется, ты совсем не видишь того, что мы сегодня посещаем!
Он краснеет и, по давней привычке, занимает враждебную позицию.
— Можешь не сомневаться, я был внимателен, — он возмущенно поджимает губы. — Но ты, ты ведь эксперт, не так ли?
Он разглядывает меня маленькими поросячьими глазками и обращается ко мне громким, но осторожным голосом.
— Ты умеешь говорить, не так ли?
Я отвечаю вежливо, как предписывает мне моя программа.
— Да, сэр, я умею разговаривать.
Их пугает звук моего голоса. Человеческие уши нервно реагируют на его грохочущие полутона. Женщина немного отступает назад, горло у нее слегка вздрагивает. Затем она вздергивает вверх подбородок, и мне кажется, что я почти слышу ее мысли. «Нелепо, — говорит она сама себе, — как я могу бояться статуи, даже если ее сделал Накама?»
— О чем ты думаешь? — спрашивает она.
Это один из двух обычных вопросов. Другой вопрос: знаете ли вы, что вы — статуя?
Я отвечаю честно, как и должен:
— Я думал о твоем страхе передо мной.
Мужчина дергает любительницу искусства за рукав.
— С меня достаточно. Я не смогу спокойно уснуть до тех пор, пока мы не окажемся в своем Округе. И к тому же это далеко отсюда, так что пошли.
— Джон, заткнись пожалуйста. — Про себя я восхищаюсь ее решимостью. Она непоколебимо желает получить что-то за свои деньги, несмотря на страх и отвращение. — Я бы не стала проделывать долгий путь в бронированном автобусе, я бы не позволила всякой дряни стрелять в меня, я бы не разрешила, чтобы меня высмеивали и игнорировали по прибытии сюда, лишь для того только, чтобы теперь развернуться и уехать обратно.
По давнему опыту я знаю, что сейчас она попросит меня произнести что-нибудь на афейском, моем родном языке, как это простодушно утверждает моя табличка. Но ее вопрос застает меня врасплох.
— О чем, — спросила она, — ты думаешь, когда здесь никого нет?
Она попала в самое уязвимое место. Моя реакция спонтанна. Невзирая на предписания моей программы, несмотря на то, что женщина более вежлива, чем многие другие, я не смог полностью скрыть свой гнев.
— Ни о чем. Я нигде, и я ни о чем не думаю.
С каждым словом ревущий звук моего голоса нарастает. Мужчина бледнеет, и дрожащими руками нащупывает кнопку.
В музее темно. В тусклом зеленом свете, идущем от охранной сигнализации я вижу своего приятеля, сержанта Буша. Он включил меня, как делает это каждый вечер. Сержант Буш — пожилой чернокожий мужчина, ночной сторож в этом крыле здания.
— Как дела? — спрашивает он, жизнерадостно блестя в полумраке старомодными вставными зубами. По какой-то причине он не позволяет подсадить себе зубные почки. Его круглое черное лицо исчерчено глубокими морщинами — от возраста и от смеха. На мгновение меня переполняет привязанность к нему, к моему единственному другу, сержанту Бушу.
— Как всегда, сержант Буш. — Я улыбаюсь; эту фразу можно легко понять неправильно. Сержант Буш возвращает мне улыбку. Я подозреваю, что он видывал и кое-что похуже моей улыбки.
— Тогда, — сказал он, поправляя ремень, — просто постой здесь, пока я пройдусь вокруг, хорошо? — Он хихикнул над своей незатейливой шуткой и двинулся по коридору.
Обожаю сержанта Буша с его слишком широкой униформой и старомодным протезом. Я присаживаюсь на свой пьедестал, наслаждаясь ощущением, что могу двигаться, никем не рассматриваемый. Надеюсь, сержанту Бушу не придется расплачиваться за свою доброту ко мне; однако не могу представить, как кто-нибудь об этом узнает. Он всегда здесь один по ночам; его работа — синекура, пережиток тех времен, когда музей еще не был крепостью. Музей защищен валами и оборонительными сооружениями снаружи, поэтому эти гулкие коридоры не нуждаются в охране.
Я благодарен сержанту Бушу за то, что он разрешает мне пожить без зрителей, без их вопросов и комментариев, без их взглядов.
Я размышляю о своем, почесываю пальцы ног, и даже напеваю что-то: «…когда спелые плоды отрастят крылья, я захочу отправиться в колыбель моего народа…». Песня о возвращении на Отчизну. Но у меня плохие вокальные данные — один из немногих недостатков в последнем и величайшем творении Накамы. И все же я люблю, как умею, напевать старинные песни моего народа. Впрочем, может быть, отсутствие красивого голоса не является недостатком. Великое искусство должно быть парадоксальным; по крайней мере, так говорят некоторые критики, когда разглядывают меня. Во всяком случае, наиболее смелые или язвительные из них; но большинство, думаю, выключают меня, прежде чем они начинают постигать философию Накамы или вникать, как устроено творение его рук. Я понимаю их осторожность, потому что, в конце концов, я мог бы с ними и не согласиться. Но они зря боятся, что я разоблачу их публично. Моя программа категорически запрещает мне какой-либо публичный самоанализ. Накама считал, что произведение искусства будет уничтожено, если попытаться его препарировать, и потому я гладкий, без единого шва.
Сержанту Бушу плевать на искусство, так он сам мне говорит. Он принимает меня таким, какой я есть. Наверно, он привык ко мне, по крайней мере, по ночам, когда остается со мной наедине. Он спокойно воспринимает ложь про то, что я пришелец из другого мира, мира лавандовых песчаных пляжей и лениво плещущихся морей красного цвета.
Порой мы часами разговариваем друг с другом, он рассказывает о своем непутевом внуке, я — о своей Отчизне. Воспоминания кажутся такими яркими, такими реальными. Хотя я знаю, что Отчизна, которую я вспоминаю, существовала только в лихорадочном воображении Паоло Накамы.
Сержант Буш только что вернулся с обхода. Он грузно усаживается на низкую скамейку перед моим пьедесталом. Он достает серый носовой платок и вытирает лоб, твердый и блестящий, как панцирь у черепахи.
— С каждой ночью дела все хуже и хуже, Кудряшка.
Он называет меня Кудряшкой; он никогда не объяснял мне, почему. Мое настоящее имя — Клату; Клату Стремительный.
— Вам не стоит так много работать. — Я хочу выразить ему свое сочувствие, но он в ответ смеется.
— Не беспокойся, Кудряшка. Тут самая легкая работа, которая у меня когда-либо бывала. Просто у меня вошло в привычку жаловаться. — Он бережно извлекает из кармана рубашки плоскую серебряную фляжку и делает хороший глоток. — Эта штука погубит меня. — Он закупоривает бутылку и прячет ее. — Хотел бы и тебе предложить глоток, Кудряшка. У тебя такой вид, словно тебе это не помешает.
— Вашего общества мне вполне достаточно, сержант Буш. — Я жду, пока он снова заговорит. Моя программа предписывает мне не начинать первым разговор. Сержант Буш считает, что именно по этой причине ему особенно приятны наши беседы. Если он пожелает, то может услышать, как я говорю, или он может наслаждаться лишь звуком собственного голоса. Он зовет меня находкой для болтливого старика.
— Несмотря на твой кошмарный вид, десятифутовый рост и все эти чешуйки, ты совсем не так плох, приятель. Совсем не похож на этого стервеца, моего долбанного внука. Жаль, что родители так мало его лупили. — Он снова громко смеется, раскатисто, весело и совершенно беззлобно.
На самом деле, это вовсе не чешуйки, это просто узор из бороздок на моей коже. Будь у меня кровь, она была бы горячей и красной. Если бы не мой твердый бронированный панцирь и втягивающиеся когти на четырех конечностях, то при плохом освещении меня можно было бы принять за необычайно крупного, накачанного, чуть неправильной формы человека. Мои конечности и грудная клетка больше, чем у человека; я отношусь к охотничьей расе.
Но я не возражаю, когда сержант Буш шутит. Чтобы показать, что я понял юмор, я улыбаюсь и обнажаю свои четырехдюймовые клыки. Я мог бы и рассмеяться, но сержант Буш в таких случаях думает, что фонит его слуховой аппарат. Он использует это дряхлое, устаревшее устройство из чистого упрямства, но именно оно делает возможным нашу дружбу. Старинный, изношенный аппарат передает звуки настолько неточно, что грозные нотки моего голоса отфильтровываются. Я благодарен сержанту за его упрямство.
Он делает еще один большой глоток из фляжки, которая появляется и исчезает, как по волшебству. Затем он начинает неспешно перечислять последние злодеяния своего внука. Я устраиваюсь поудобнее на когтях и в пол-уха слушаю его. Я хмыкаю через подобающие интервалы времени, и это все, что от меня требуется сержанту Бушу. Время от времени сержант Буш нажимает на мою кнопку. Музей установил таймер на цепи активации, чтобы я не износился раньше времени. Если кнопку не нажимать каждые пятнадцать минут, я автоматически отключаюсь. Мои цепи невозможно будет отремонтировать, когда они рассыпятся, а это обязательно когда-нибудь случится. Музею, конечно же, нужно, чтобы я функционировал как можно дольше.
Я, как всегда, думаю об Отчизне. Меня не покидает ощущение, что только вчера, вместе со своими соплеменниками я рыскал по сверкающим, пыльным равнинам. Мы упивались полной свободой, великолепной охотой, радостью убийства после долгой, утомительной погони. Я все еще помню сладковатый, металлический вкус крови наших корм-животных. Я вздрогнул. Искусственные воспоминания всегда так свежи и ярки. Даже великий Накама не смог вложить в меня способность забывать. Это доступно лишь настоящим живым существам.
Как всегда по ночам, вспоминаю свою первую активацию.
Я пробудился, скорчившись, на черном каменном возвышении, в пещере со странным тусклым светом и незнакомыми запахами. Передо мной стоял маленький, одуловатый двуногий и внимательно рассматривал меня. Я не понимал, как я там оказался, и мной овладел страх. Я попытался спрыгнуть вниз и убежать, но с ужасом обнаружил, что не могу двинуться дальше края помоста, хотя и не чувствовал никакого барьера. Так пребывал я там долгое время, напуганный и дрожащий, пока Накама не отключил меня.
Когда он вновь активировал меня, то я вел себя более спокойно; спокойствие было искусственным. Так объяснил Накама.
Вначале мне казалось, что я схожу с ума, но, разумеется, моя программа не допустит аномальных психических отклонений. Возможности моей матрицы ограничены, и поэтому я таков, каков есть. Тем не менее, мне было трудно смириться с тем, что я всего лишь изделие, очень хорошо изготовленное искусством Часовщика. Тогда я не понимал значение слова «искусство». Я до сих пор его не понимаю.
В те первые дни состояние Накамы стало заметно ухудшаться. У меня же все сильней нарастало ощущение собственной нереальности.
— Ты неправ, — резко одернул меня Накама. — Ты так же реален, как и я, только тебя можно отключать нажатием кнопки. Клату, ты не представляешь, как бы я хотел иметь такую же кнопку.
В последний вечер у себя в кузнице Накама выглядел поблекшей карикатурой на человека. Он активировал меня, сидя в старом кресле-качалке, на изгибе локтя у него лежал большой звуко-резец.
— Клату, — произнес великий художник, — я хочу кое-что тебе объяснить. Например, для чего я создал тебя, хотя мне и самому это уже не совсем понятно. — Он замолчал и погрузился в размышления, отведя в сторону растерянный, разочарованный взгляд. На мгновение мне показались, что он собирается продолжить, но вместо этого он выключил меня.
Рассвет уже пробивался сквозь высокие окна, когда мои цепи, спящие сном без сновидений, были разбужены Накамой. Он все еще сидел в кресле со звуко-резцом в руках, с видом одновременно и рассеяным и возбужденным.
— Когда я делал тебя, я был слепцом, — сказал он мне. — Я знаю, что для тебя это ничего не значит, но все же — это было не так уж плохо. — Он ухмыльнулся; жуткое зрелище. — А теперь, Клату, я хочу напоследок резюмировать ситуацию с тобой. Нет никакой Отчизны. Оставь надежду туда вернуться. Это невозможно. Не ты, а Отчизна была моим лучшим творением — к сожалению, надо добавить. Сделать тебя, куклу из пластиплоти и сенсоров, пляшущую в защитном поле; ну, это мог бы сделать любой рядовой художник. Но я, я сотворил целый мир, существующий лишь в твоих воспоминаниях!
Я молчал. Он уже говорил мне это сотню раз. По его словам, было удачей, что моя схема оказалась достаточно эластичной, чтобы вместить все это знание, иначе я мог бы провести свою жизнь, как экспонат в зоопарке, не сознавая своего заключения.
— Прошу тебя, — продолжил он, — не испытывай ненависти ко мне за то, что я сделал. Я не хотел причинять зла, просто моей целью было созидание, а дальше я не заглядывал. Но теперь я устал.
— У меня нет к тебе ненависти, — сказал я, — ведь без тебя я бы не существовал.
Пока я говорил, Накама сделал жест, одновременно болезненный и восторженный, слушая мощные звуки голоса своего детища. «Я слишком горжусь им, слишком горжусь, чтобы уничтожить», — пробормотал он про себя. Я отступил на самый край своего помоста, следя краем глаза за резцом. У меня не было желания умирать, даже если это слово лишь отчасти применимо ко мне. Но внимание Накамы в эти последние минуты его жизни было обращено лишь на себя. Он засунул в рот кончик жужащего на холостом ходу резца, с маленьким, пульсирующим пузырьком вакуума внутри, и переключил регулятор оборотов на полную мощность. Крохотные кусочки его головы мягко шлепнулись на пол, а кровь, хлынувшая из горла, высохла филигранным, красным узором на кресле-качалке. Художник до самого конца.
Я четыре долгих дня наблюдал за тем, как кровь постепенно теряла свой цвет, пока его бывшая сожительница не получила постановление суда, не открыла дверь и не нашла нас. Это был самый долгий промежуток времени в моей жизни, который я когда-либо проводил активированным и неразглядываемым, и сегодня я вспоминаю это время с некоторой грустью. Когда они нашли меня, то чуть не пристрелили, прежде чем поняли, что меня можно отключить. Мне сказали, что после этого я долгое время спал и был разбужен только после того, как суд, невзирая на горестные протесты компаньонки, передал меня музею.
Я заставляю себя прервать воспоминания. Сержант Буш приближается к концу своего ночного повествования, и конец его смены тоже близок. По ночам, когда сержант Буш работает в моем крыле, время идет очень быстро. Я принимаю правильную позу, чтобы никто не заметил, что я двигался ночью.
— Мне было приятно, — говорю я, когда он протягивает руку к кнопке. Сержант Буш весело подмигивает мне и давит на кнопку.
Я пробуждаюсь и вижу школьный класс с учителем. Учитель — сухопарая женщина в помятом панцире. Она нервно поигрывает тростью-парализатором, преисполненная решимости держать ситуацию под контролем.
Пришедшие рассматривают меня. Дети мне интересны; на Отчизне их нет. Дети способны преодолеть страх, и их некритичная доверчивость порой заставляет меня самого забыть о том, кто я есть.
— Итак, дети, все ли вы прочитали описание? Кто-нибудь хочет задать вопрос Клату? Не забывайте, он не настоящий человек, но думает как человек.
Лес маленьких рук вскидывается вверх, блестят азартные глаза. Она вызывает в первые ряды рыжего, щербатого мальчика.
— Ты не устаешь стоять тут целый день?
— Нет. Как правило, я не устаю.
Другой ребенок, хитро прищурясь, осведомляется:
— Почему ты так хорошо говоришь по-английски, если ты с другой планеты? — Со смешком он оглядывается на своих одноклассников, ища у них поддержку.
Я улыбаюсь, показав им свои клыки. Они немного отступают назад, пока я отвечаю.
— Чтобы я мог отвечать на такие глупые вопросы, как твой. — Мое программирование позволяет мне отвечать подобным образом на враждебные или коварные вопросы. Все-таки, Накама был художником, не совсем уж не от мира сего.
— Как давно ты здесь?
— Я не знаю, но если вы назовете мне сегодняшнюю дату, то смогу вам ответить. — Они называют дату, и я говорю: — Тридцать четыре года, восемь месяцев и одиннадцать дней.
— Чувствуешь ли ты себя здесь в безопасности? Сюда не могут проникнуть Свободноходящие.
— Да, я чувствую себя в безопасности. — И это правда, хотя будь я человеком, я бы мог и испугаться. Грохот взрывов с каждым днем все отчетливее слышен сквозь толстые стены музея.
Они быстро привыкают ко мне и задают еще много вопросов. Они распрашивают меня об Отчизне. Такая же там погода как здесь; скучаю ли я по родине? Накама был великим художником; через короткое время все перестают замечать, что его творения, — лишь сложная иллюзия. Даже я забываю.
Я погружаюсь в воспоминания и позволяю детям направлять меня. Когда я рассказываю о плотских отношениях в стае, срабатывает цепь моего либидо. У моей расы половые органы обоих полов находятся внутри тела, до тех пор, пока их не стимулируют. Учительница, под звонкое хихиканье, давит на кнопку.
В музее ночь. К пульсации электротока в моих цепях теперь добавляется дрожь возбуждения. Сержант Буш разглядывает меня с двусмысленной ухмылкой. Мне очень неловко.
— Хмм, — говорит он, — похоже, тебе нужна подружка. А я не могу быть твоей подружкой, Кудряшка.
Улыбнувшись, он замолкает. Не считая нескольких украдчивых и задумчивых взглядов сержанта Буша, ночь проходит вполне комфортно.
Импульс тока оживляет меня, и я вижу сержанта Буша в штатском! Меня очень удивляет это зрелище. В музее сейчас день, а я никогда не видел сержанта Буша при дневном, холодном свете, проникающем через световой люк надо мной. Он одет в клетчатый костюм, который, как я понимаю, был в моде лет тридцать назад. В ухе — новый, почти незаметный слуховой аппарат. Компанию ему составляет весьма примечательная женщина. Она выше его ростом и она не похожа ни на одну женщину, которую я когда-либо видел.
— Люси, — официальным тоном говорит сержант Буш, — это Кудряшка. Не обращай внимания на то, что он голый.
Она протягивает длинную руку, явно стесняясь. Я не могу оставаться безучастным, и на мгновение осторожно сжимаю и снова отпускаю ее руку.
Необычен не только ее рост — около семи футов; если бы мы стояли рядом, бок о бок, она доходила бы мне почти до груди. Она крупная женщина, но не толстая; плоть равномерно распределена на ее вытянутом теле. Формами она похожа на любую другую женщину. Только больше размерами, и у нее лысая голова. Бронежилет она не носит, на ней лишь короткий плащ из блестящего черного материала, а все ее тело разрисовано или татуировано сетчатым узором. Из-за этого ее упругая, гладкая кожа выглядит как розовая лягушачья шкурка. От нее идет аромат легкого, простого парфюма. На плече висит пустая кобура, которая, судя по размеру, способна вместить штурмовое оружие.
У нее большие зеленые глаза и некрасивый, с зазубринами, шрам на челюсти. Она совсем не похожа на женщин моей стаи; несмотря на то, что на Отчизне ее бы растерзали, как выродка, я очарован. Мое первое знакомство.
— Рад познакомиться с вами, — говорю я. Люси и сержант Буш слегка вздрагивают. Я соображаю, что не стоит произносить вежливые фразы голосом, от звука которого у большинства людей мурашки по коже. Поэтому я перехожу на шепот, что убирает из моего голоса самые неприятные ноты.
— Простите, — шепчу я, — это вышло не преднамеренно.
Сержант Буш искоса, с прищуром, взгядывает на меня.
— Почему ты никогда не шептался со мной, Кудряшка? — приподнимая брови, спрашивает он.
Поделиться книгой: