Мозг вне возраста. Протоколы и свидетельства людей, победивших Альцгеймер

• Рыба/курица можно; рыба хотя бы раз в неделю, особенно лосось.

• Исключить фастфуд, выпечку, сладости, сливочное масло и сливки.

С тех пор я усовершенствовала диету, вернув в дальнейшем зерновые и натуральный сахар. Но начала я именно с этого. Я определенно неидеальна, хотя мне нравится думать, что я могла бы получить отметку «на самом деле хорошо»! И несмотря на то, что я все же люблю мороженое (и время от времени позволяю его себе), свой мозг я люблю больше, что и помогает мне и дальше следовать протоколу.

Я научилась голодать. Я начала с двенадцати часов в сутки, прекращая есть после ужина и затем не принимая пищу в течение хотя бы двенадцати часов. Сначала мне было трудно. Я любила утром выпить латте (с небольшим количеством сахара), когда отвозила детей в школу, но перешла на несладкий черный или фруктовый чай. Несколько первых месяцев я реально ощущала голод в течение последних часов перед едой, но в конце концов я привыкла. Мне также часто хотелось «обмануть» себя вечером легким перекусом, но я (почти никогда) не позволяла себе этого. Голодать с тех пор стало намного легче, и сейчас это просто часть моего режима дня. Я уже могу дольше обходиться без пищи – 13–14 часов. Это значит, что я стараюсь не есть за несколько часов до сна и не есть, пока не пройдет 13–14 часов.

Я начала почти каждый день делать упражнения – от 30 до 60 минут. Если я занималась только 30 минут, то зарядка была интенсивной. Некоторые упражнения я делала и раньше, но не постоянно. Я искала в Гугле информацию об упражнениях и ApoE4 и нашла данные исследования, которые показывали, что люди с ApoE4, интенсивно занимающиеся физкультурой хотя бы 30 минут в день от четырех до шести раз в неделю, демонстрируют меньшее снижение гипокампального объема мозга с годами по сравнению с теми, у кого нет этого гена (обычное старение). И наоборот, те обладатели этого гена, которые не делают физические упражнения, намного более резко теряют объем мозга. У меня не было выбора. Интенсивные упражнения (пять-шесть раз в неделю) стали для меня новой работой. И обязательной.

Я пыталась делать упражнения, «соблюдая свой пост». Я узнала, что мой мозг из-за наличия у меня ApoE4 не перерабатывает должным образом глюкозу в среднем возрасте и далее и что кетоны, высвобождаемые как в процессе голодания, так и во время физической нагрузки, могут служить альтернативным источником питания для моего мозга. Стремясь к максимальной выработке кетонов, я старалась делать упражнения до окончания голодания, когда мне позволял график – по крайней мере несколько раз в неделю. Иногда мне приходилось даже вставать раньше обычного, но я делала все, что нужно.

Я улучшила сон, насколько могла, стараясь спать не менее 7–8 полноценных часов. Я затемнила комнату и проветривала ее. Я сделала сон приоритетом и отправлялась в постель рано, часто даже раньше детей, а они в свою очередь научились не беспокоить меня после того, как я пожелаю им спокойной ночи. Я начала перед сном принимать мелатонин и магний, а также Л-триптофан от ночного пробуждения.

Я ввела пищевые добавки в свой рацион. Я начала с «базовых», которые доктор Бредесен рекомендовал для членов своей первой группы: рыбий жир, куркумин, витамины В₁₂ и Д, пробиотики, альфа-липоевая кислота. Затем я постепенно добавляла другие – по одной за раз, чтобы видеть, какое воздействие они оказывают на меня, и производить соответствующую корректировку (вызывают ли они сон? тошноту?): ашваганда[12], бакопа монье[13], цитиколин, коэнзим Q10 (кофермент Q восстановленный), комплекс витаминов В (в те дни, когда я не принимала В₁₂). Позже я добавила прегненолон, NAC (N-ацетилцистеин) (от инсулиновой резистенции), витамин С, цинк и марганец, так как я узнала, что у меня дефицит этих элементов и что именно мне они могут принести пользу.

Два года спустя я начала принимать биоидентичные гормоны – эстроген и прогестерон, чтобы помочь себе справиться с симптомами менопаузы и улучшить сон, а кроме того, они могли оказаться полезными и для интеллекта. Но по ряду личных причин начала я не с них.

Доктор Бредесен также рекомендовал своей первой группе работать над преодолением стресса и стимуляцией мозга. Я тоже попыталась быть внимательной к тому, что вызывает у меня стресс, и ограничить стрессоры. Я постаралась (хоть и не очень успешно) найти время для медитации или практики спокойного дыхания. Но вначале я не понимала, как правильно ограничить стресс. Что касается стимуляции мозга, то я попробовала приложение Lumosity, но нашла его слишком трудным. Мысль об изучении языка или игре на инструменте казалась невероятной. А вот чего я не знала тогда, так это того, что мой мозг улучшится и что, когда это произойдет, часть протокола, стимулирующая мозг, станет самой интересной.

Я приступила к протоколу в конце апреля 2015 года. Знание того, что я носитель ApoE4, и наблюдение за угасанием отца дали мне силы и решительность в намерении следовать протоколу. Я знала, что от этого зависит моя жизнь. Надо сказать, что у меня не было никаких ожиданий относительно улучшений. И когда эти улучшения наступили (наверное, они это сделали в отместку мне), это оказалось для меня настоящим сюрпризом.

Прошло три месяца. Июль. Однажды в середине занятий я огляделась вокруг и вдруг поняла, что на самом деле узнаю некоторых людей. Более того, я знала, что знаю их. У меня никогда раньше не возникало таких ощущений на занятиях. В действительности я обычно стеснялась поздороваться с другими, потому что никогда не была уверена, что мы с ними знакомы.

Прошло еще два месяца. Сентябрь. Я посетила «родительский день» в школе своих детей. Это мероприятие всегда провоцировало у меня тревожность, потому что я не знала, кто эти люди вокруг, должна ли знать их (если у них нет бейджика с именем). А в тот раз я на самом деле получила удовольствие. Я не только узнавала людей, но я знала, что знаю их, и радовалась, что я общаюсь и принимаю участие в беседе.

Прошел еще месяц. Октябрь. Мое настоящее пробуждение. В течение четырех-шести недель начались новые изменения – одно за другим. Буквально день ото дня я чувствовала, что просыпаюсь, словно из головы улетучился туман. Я начала ощущать, что мыслю намного четче. Я стала намного более внимательной на встречах и во время бесед. У меня значительно улучшилось восприятие и понимание письменного текста. Я вдруг на самом деле захотела снова читать; я захотела учиться. Затем, в один прекрасный день, я заметила, что использую все больше и больше сложных слов, когда мне нужно что-то объяснить: «вздорный» вместо «недовольный», «привередливый» вместо «капризный», «воинственный» вместо «агрессивный».

И в этот же период начала проходить моя «четырехчасовая усталость». Прежде я боялась наступления 16:00, когда я более всего была нужна детям, а мой мозг уже накапливал усталость. Внезапно (и, вправду, внезапно) мой мозг начал бодрствовать. Помочь с домашней работой? Никаких проблем! Поздно вечером сбегать в супермаркет? Конечно! Я поняла тогда, что «четырехчасовая усталость» наступала так медленно, так вероломно, что я долго не могла осознать: это подкрадывалась деменция.

У меня начала улучшаться и память. Моим детям больше не приходилось оставлять записки-напоминания на больших листах бумаги в кухне. Я снова сама следила за своим графиком и часто просто помнила его. И точно так же я начала чувствовать себя более уверенной за рулем. Пришло спокойствие. Я стала наслаждаться длинными, сложными беседами и фильмами с запутанными сюжетами. Я даже заметила, что когда пью по утрам кофе, то снова чувствую действие кофеина.

Как-то раз тогда я села, чтобы что-то написать, и заметила две вещи. Первое – я могла печатать по-настоящему быстро. Вдруг мои пальцы снова стали летать по клавиатуре, как это было двадцать лет назад. И второе – я обнаружила, что на самом деле могу писать. У меня были идеи. И они следовали одна за другой.

Вот так я поняла, что я вернулась.

Вскоре после этого, в начале декабря, я повторила многочасовую серию когнитивных тестов. Низкие баллы моего первого теста подпрыгнули от средних или ниже средних до высоких. Невролог, который руководил тестом, объявил, что у меня серьезное улучшение; он даже сказал, что если прежде у меня была начальная стадия когнитивного упадка, то сейчас эти проблемы у меня определенно и полностью устранены.

С тех пор как я снова посетила кабинет доктора, нет и одного дня, когда бы я не благодарила доктора Бредесена. Его протокол спас мне жизнь. Можно ли выразить эту благодарность словами?

Я остаюсь верна протоколу и планирую следовать ему всю жизнь. Я заметила, что, когда мой график мешает чему-то в протоколе (путешествие, болезнь), у меня начинается некоторый туман в мыслях. Но я удваиваю усилия и возвращаюсь к тому состоянию, в котором была.

Следовать протоколу не всегда легко. Каждый аспект его требует проявления настойчивости, твердости и решительности. Нужно принять свои слабости, потому что я не думаю, что любой человек может идеально соблюдать его все время. Я также считаю, что это поможет вам начать как можно быстрее. Поскольку у меня была лишь очень ранняя стадия заболевания, я относительно быстро скорректировала свои привычки и изменила образ жизни. И наконец, я полагаю, что успех с протоколом во многом зависит от любви и поддержки супруга, члена семьи или друга. Я благодарю Бога за прекрасного мужа, который нежно заботился обо мне с первого дня. Он делал со мной упражнения и поддерживал меня в моем желании соблюдать диету и периоды голодания, вовремя идти спать. Я благодарна ему за каждый день.

Начиная с момента первого «пробуждения» я также ощутила и другие улучшения в когнитивных функциях, некоторые из которых почти незаметны, но важны для меня. Я не сомневаюсь, что стала прежней на встречах и дискуссиях. Сложные книги и фильмы (Я любила фильм «Шпионский мост» (Bridge of Spies)!) снова доставляют мне удовольствие. Участие в беседах перестало быть «работой», и мне определенно не нужно заучивать, что я хотела сказать, из страха забыть это. Я снова чувствую, что у меня острый, аналитический ум.

Проблема с распознаванием лиц осталась в прошлом. Я снова, как раньше, умею говорить на испанском языке, и то, что я выучила из китайского и русского, тоже замечательным образом вернулось, иногда это целый поток слов. А еще я опять хорошо ориентируюсь в новых местах. Больше никакой спутанной вермишели, теперь новые места для меня подобны кускам пазла, который нужно сложить. И я определенно помню все, что нужно сделать, даты и назначенные встречи. Раньше я так паниковала, что забуду что-то: забрать детей из школы, пойти к доктору, даже сесть в самолет, – но теперь этот стресс ушел.

Примерно через неделю следования протоколу я обнаружила, что больше не могу читать ноты. Однако через два года соблюдения протокола я снова села за пианино. Просто из любопытства я открыла ноты, и, будто по велению волшебной палочки, они, как и раньше, обрели для меня смысл. Трудно описать, какое чувство ты испытываешь, когда ты видишь лист с нотами, которые ты не могла читать, и вдруг они становятся для тебя совершенно понятными и тебе не нужно для этого напрягаться и вспоминать. Сейчас игра на фортепьяно – это для меня снятие стресса и стимуляция мозга – одновременно.

Размышляя над всем этим, я сейчас понимаю, что и я, и мой отец до меня в среднем возрасте столкнулись с явными, хотя и ранними симптомами деменции: с возрастанием «слепоты» на лица, с «четырехчасовой усталостью», с тревожностью по поводу ежедневного графика и расписания (иногда с пропуском каких-то событий), с постепенной потерей интереса к чтению, фильмам, сложным беседам, с постепенным снижением четкости и скорости мышления, с постепенным уменьшением словарного запаса, с проблемой поиска подходящего слова, с оплошностями в языке, с тревожностью относительно вождения и с трудностями ориентации, с проблемой удерживать в голове план дел, с утратой навыков в иностранных языках и музыке, с нарушениями сна. Все шло по одной модели. Просто я не замечала.

Исцеление показало мне: те многочисленные знания и навыки, которые у меня были – языки, музыка, словарный запас, – всё еще хранились в недрах моего мозга. Я просто не имела доступа к информации. Я не утратила способность читать ноты или говорить на иностранных языках. Я не забыла сложные слова. У меня лишь не было доступа к тем частям мозга, где были закодированы эти умения, эти слова. Другие способности, вроде распознавания лиц или ориентации, кратковременной памяти или умения быстро мыслить, вернулись без всяких усилий с моей стороны, будто им просто недоставало когнитивного топлива.

Я часто сидела рядом с папой, когда он уже находился на последних стадиях болезни Альцгеймера, держала его за руку и думала о том, что происходит сейчас у него в голове. Действительно ли он забыл все слова и утратил память? Или просто не имел к ним доступа, как я?

Примерно за два года до смерти отец перестал узнавать меня. Он забыл, что у него есть дочь и не знал моего имени. Но он часто плакал, когда видел меня, и всегда говорил мне, что любит меня. Я думаю, что, видимо, когнитивные пути были непроходимы, но эмоциональные всё еще работали. Может быть, он не имел доступа к той части мозга, где хранилась память, и потому реагировал не разумом, а эмоциями? Потом, за несколько дней до смерти, когда его словарный запас уменьшился до всего нескольких слов, папа увидел плакат на стене и выкрикнул: «Это Эйнштейн!» И это, действительно, был он. Каким-то образом в момент драматического финала жизни отец нашел топливо для памяти и вспомнил человека по имени Эйнштейн.

Каждый, кто наблюдал за больными Альцгеймером, знают: это заболевание крайне жестокое во всем: от ужасного крушения разума до следующего за ним физического разрушения. Это может продолжаться годы и годы. Страдания моего отца нельзя описать словами или объяснить, мысль о них преследует меня каждый день. В конце папа, как и его мать, хотел лишь одного – вернуться назад в Буффало, чтобы как-то избавиться от боли. Если бы только это помогло.

Никто не должен страдать, как мой отец. Никто.

Я уверена, что мой папа был бы рад узнать, что наконец цикл Альцгеймера в нашей семье прерван. Он был бы счастлив, что я соблюдаю протокол, который предотвращает и даже лечит это заболевание, и что его внуки тоже смогут с ним справиться. Он заботился обо мне больше, чем о других, больше, чем о себе, и так было до самого конца. Но, о, как бы я хотела, чтобы и ему помог протокол.

И я еще кое в чем уверена. Отец хотел бы, чтобы я поделилась своей историей, чтобы это помогло другим. Поэтому я посвящаю ее ему, его памяти и т. д. Это самое малое, что я могу сделать.

КОММЕНТАРИЙ

Я благодарен Деборе за то, что она поделилась с нами своей историей. Одновременно горькой и триумфальной. Ее рассказ является иллюстрацией нескольких важных моментов, характерных для многих пациентов. Во-первых, она заметила очень явные когнитивные изменения в возрасте 40 лет. Исследования показали, что изменения мозга при болезни Альцгеймера (изменения в спинномозговой жидкости и амилоиде на снимках) начинаются за двадцать лет до постановки диагноза, а потому мы считаем болезнь Альцгеймера заболеванием шестидесяти-, семидесяти– и восьмидесятилетних, в то время как на самом деле она часто возникает в возрасте сорока лет, а у некоторых людей даже раньше. Во-вторых, можно не только обрести новую память, но и вернуть старые, казалось бы, уже забытые воспоминания – в случае с Деборой это умение играть на фортепьяно и говорить на иностранных языках. В-третьих, когнитивные способности Деборы, вернувшись через несколько месяцев, не замерли, а продолжали улучшаться со временем, а она не переставала оптимизировать протокол лично для себя.

Это не только душераздирающая история отца и бабушки Деборы, это история надежды для самой женщины и ее детей, будущих поколений семьи. Я с нетерпением жду того дня, когда каждый человек и каждая семья будут уверены в том, что болезнь Альцгеймера больше никогда не омрачит их жизнь.

Глава 3. История Эдварда. Перегнать болезнь Альцгеймера

Это обещанный конец?

У. Шекспир. «Король Лир»

Что вы чувствуете, когда вам говорят о болезни Альцгеймера? Какие мысли проносятся у вас в голове, какие образы детей и внуков вы представляете, какие картины страстных увлечений и достижений, переживаний и сожалений вы вспоминаете? Вы никогда не узнаете об этом, пока не столкнетесь с болезнью.

Альцгеймер – есть ли более страшное слово? Даже от рака многие излечиваются, а вот с болезнью Альцгеймера все мрачно. Шел 2003 год, когда мне сказали, что у меня начальная стадия Альцгеймера. Но я забегаю вперед. Меня зовут Эдвард, и если вы помните меня по работе «Конец болезни Альцгеймера» (The End of Alzheimer’s), то прочитаете мою часть истории: я вырос на тихоокеанском Северо-Западе и посещал колледж, получая спортивную стипендию. (К счастью, у меня не было сотрясений мозга, связанных со спортом, но однажды я все же ударился лицом о лед катка и потерял сознание.)

Будучи студентом колледжа, я начал интересоваться профессиями в области здоровья и, получив образование, открыл собственный бизнес. Все шло хорошо лет до сорока пяти, когда вдруг началось нечто неожиданное: временами меня стал раздражать мой персонал: мне казалось, что они, что называется, на другой волне, чем я. Как выяснилось позже, меня раздражало, когда кто-то напоминал мне, что он уже раньше мне это говорил, и я отвечал: «Я впервые слышу об этом!» И люди украдкой закатывали глаза. Некоторые сотрудники начали жаловаться моей жене, которая работала со мной, что я часто забываю, о чем мне говорят. Оглядываясь назад, я понимаю, что это были предвестники того, что подступало.

Эти случайные проблемы в офисе продолжились, когда мне исполнилось пятьдесят, но я все еще мог очень эффективно работать. Однако ближе к шестидесяти я вместе со своими родственниками и друзьями отправился на мероприятие в Европу; и тут что-то изменилось: у меня начался стресс, я страдал от смены часовых поясов и просто не мог ничего организовать надлежащим образом. Я был не в состоянии справляться с многозадачностью, как делал это многие годы ранее. Что-то шло не так, и я позвонил близкому другу с просьбой о помощи.

После возвращения домой я пошел позаниматься в спортзал. Глядя на шкафчик, я понял, что понятия не имею, какая комбинация цифр открывает замок. Я отсутствовал всего две недели: как я мог забыть код замка, которым пользуюсь так часто? Какая-то бессмыслица. Я рылся в голове, но так и не сумел вспомнить комбинацию, и замок вскрывали. Вот в этот момент я определенно понял, что у меня проблемы.

Я осознал, что нужно заняться провалами в памяти, особенно потому, что у моего отца была деменция. Однако я возглавлял большой отдел и хотел сохранить анонимность исследования, по крайней мере на тот момент. Я копался в мозге, пытаясь понять, что могло дать толчок недавним проблемам. Стресс? Депрессия? Возможно, проблема с метаболизмом вроде диабета или эпизодической гипогликемии? Я знал, что моя коллега, эксперт-невролог, собирается поменять место работы, поэтому я пригласил ее для конфиденциального разговора. Я сделал томографию под псевдонимом и надеялся, что она ничего тревожного не покажет. В тот момент мой мир, мое будущее, мои надежды – все изменилось: сканирование выявило типичную модель болезни Альцгеймера. Коллега-невролог объяснила мне, что у меня ранняя стадия и что это «начало путешествия». Я не хотел отправляться в это путешествие и очень боялся его, но тогда я думал, что оно неотвратимо.

Меня направили к нейропсихологу. Теперь я знал, что происходит, и хотел понять, сколько когнитивных способностей я уже потерял. Итоги первоначального тестирования были довольно неплохи. Поэтому нейропсихолог сказал мне: «Ну, может, то, что показала томография, у вас было всю жизнь, может, это вовсе и не болезнь Альцгеймера». Мы с ним оба знали, что это не так, но его слова ободряли меня и вселяли надежду на то, что у меня не это неотвратимое заболевание, а какое-то другое.

Я позвонил бывшей жене. Ее родители умерли от болезни Альцгеймера, и она много знала о ней. Слушать истории было страшно. Я увеличил страхование жизни. Я много думал. Я беспокоился о младшей дочери. Я переписал завещание.

Мне не нравились мысли о суициде, но я не хотел взваливать на свою семью такое бремя. Я думал о хорошо организованном «несчастном случае» (и о том, чтобы не потерять страховку), но пришел к выводу, что это вряд ли получится. Я не говорил семье о происходящем – не было смысла, так как я знал, что здесь ничего не поделать. Я решил продолжать работать, пока смогу.

Еще через пару лет я обратил внимание на ухудшение математических навыков. Я всегда быстро считал в уме. А теперь эта способность исчезла. Когда дочери потребовалась помощь с математикой, я нанял репетитора, понимая при этом, что раньше я и сам бы с этим легко справился. Я отчаянно старался не забывать имена родственников. Умственная активность истощалась. То, что я механически зазубривал, сохранялось, но мне приходилось бороться за все, что было связано с новым и логическим.

Я попробовал арисепт (донепезил), но улучшений не заметил, и я начал беспокоиться, что кто-то увидит, как я принимаю этот препарат, а потому я перестал его пить. У меня возникли трудности с персоналом: я не мог переключаться с решением проблем одного человека на проблемы другого. Я также разучился ставить приоритеты: замена перегоревшей лампочки мне казалась столь же неотложной, как решение крайне необходимых вопросов с сотрудниками. Я часто забывал, с кем обедал.

Следующий нейропсихологический тест показал некоторое ухудшение, но, к моему удивлению, оно было относительно умеренным, поэтому я стал надеяться, что сумею избежать быстрого разрушения. Однако, к несчастью, последующее обследование выявило очень значительное снижение интеллекта. Нейропсихолог сказал мне, что от болезни Альцгеймера не выздоравливают, а потому мне следует заканчивать с работой. Я пытался найти в его словах хоть каплю оптимизма или надежды (ведь этот же нейропсихолог раньше говорил мне, что, возможно, моя томограмма не свидетельствует о дегенеративных изменениях), но тщетно. Стало ясно, что моя болезнь ускоряется и становится неотвратимой.

Я боролся и после того, как нейропсихолог посоветовал мне уйти с работы. Что делать? Почему заболевание прогрессирует?

Бывшая жена предложила поехать в Институт Бака и поговорить с доктором Дейлом Бредесеном, но я был настроен скептически: разве этот человек даст мне ответ на вопрос, на который никто не знает ответа? Есть ли что-то новое в этом мире? Мы почти каждый день видим заголовки о «прорывах» в лечении болезни Альцгеймера, и что? Однако никакой эффективной альтернативы не было, и я подумал, что надо хотя бы попробовать.

В конце 2013 года я встретился с Дейлом, и мы начали работать с различными факторами когнитивного упадка, которые он и его команда изучали в течение нескольких десятилетий, а затем они, получив первые впечатляющие результаты, попытались перевести свои открытия в клиническую область. Несмотря на нарастающий туман в голове, я понял мысль о «36 дырах в крыше», которые нужно залатать, чтобы решить проблему. И я подумал: если описанный им протокол сделает меня хотя бы чуточку здоровее, то, что я теряю, почему бы мне не попытаться?

Я обнаружил, что у меня есть ген ApoE4, а значит, я на самом деле нахожусь в группе высокого риска развития болезни Альцгеймера. Я выяснил, что у меня высокий гомоцистеин – 18, в то время как он должен быть меньше 7, чтобы с возрастом не развилась атрофия мозга. Это позволило предположить у меня дефицит витамина В₆, фолата и В₁₂. Витамин Д тоже был низким – 28, а прегненолон упал до 6, хотя он должен приближаться к 100. Цинк был низким (у многих из нас – примерно у миллиарда человек – на самом деле неоптимальный уровень цинка, особенно у тех, кто принимает ингибиторы протоновой помпы для снижения кислотности), а свободная медь оказалась слишком высокой, и у меня были признаки системного воспаления. Я понял, что я имел много оснований грешить на метаболизм.

Изучив список различных факторов когнитивного упадка: от вирусной инфекции и воспаления до инсулиновой резистентности, до подверженности всяческим токсинам и т. д., я осознал, что, возможно, и сам способствовал возникновению проблем с интеллектом. Я соблюдал довольно обычную американо-европейскую диету – с недостатком хороших жиров и избытком французской картошки фри. Я умеренно выпивал, но, наверное, этого было много для человека, борющегося с когнитивными нарушениями. Я жил в состоянии сильного стресса и вел преуспевающий, но сложный бизнес. Недостаточность сна была одним из многих потенциально важных факторов. С другой стороны, я по крайней мере что-то делал правильно: я почти каждый день делал физические упражнения, и я принимал антивирусный препарат валтрекс (Valtrex). Мне было интересно, мог ли на самом деле валтрекс замедлить развитие болезни в первые годы после постановки диагноза, хотя в тот момент я не связывал эти вещи и пил валтрекс просто для того, чтобы бороться с герпесом, от которого время от времени страдал.

В 2013 году результаты протокола доктора Бредесена еще не были опубликованы, но я решил испробовать протокол на себе с помощью моих близких. Однако, начиная его, я, как человек практичный, понимал, что не стоит ожидать слишком многого. Поэтому, когда я встретился с лучшим другом, мы оба пребывали в задумчивости. Мы пришли к выводу, что у нас фантастически замечательная жизнь, пусть даже моя клонится к закату.

Несколько следующих месяцев я сосредоточился на правильном понимании протокола: я полностью пересмотрел свое питание (исключил жареное, алкоголь, ввел салаты, оливковое масло, ночное голодание и начал придерживаться обогащенной растительной пищей кетогенной диеты), делал интенсивные физические упражнения каждый день, улучшил сон, понизил уровень стресса и начал принимать целый ряд пищевых добавок, нацеленных на оптимизацию моей нейрохимии. Каждое утро я плавал в холодной воде или ездил на велосипеде на дальние расстояния. Преодолевая милю за милей и крутя педали все быстрее и быстрее, я начал задумываться о том, а вдруг я смогу перегнать болезнь Альцгеймера?

Первые изменения на самом деле заключались в отсутствии изменений: члены семьи заметили, что когнитивный упадок, который резко нарастал в течение 18 месяцев до начала протокола, практически прекратился. Это стало обнадеживающим достижением. Затем я начал ощущать возвращение своих умственных способностей и исчезновение тумана. Я вдруг стал узнавать лица людей на работе, больше не забывал, с кем обедал, начали восстанавливаться и математические навыки. Примерно через полгода следования протоколу стало ясно, что ситуация исправляется.

До начала лечения по протоколу нейропсихолог советовал мне свернуть бизнес и заняться приведением дел в порядок, так как скоро я не смогу обходиться без ежедневной помощи. Однако через год, после улучшения, я начал думать о другом: а не открыть ли мне новый офис наряду с сохранением старых? После тщательного рассмотрения я решил, что это хорошая идея, и, действительно, новый офис оказался успешным.

Поначалу я находил протокол немного хлопотным (изменения в поведении таковы всегда), но затем следовать ему становилось все легче и легче, поскольку я встроил его в свою повседневную жизнь. Он стал второй натурой. Ну, почти. Ладно, я иногда позволял себе картошку фри и немного вина. Но по большей части я жил по протоколу. И только представьте себе: на работе все стало нормальным!

Конечно, я не знал, сколько будет продолжаться улучшение, но большую часть времени я об этом не думал, потому что снова жил. Я работал, путешествовал, уезжал в отпуск, проводил время с семьей и друзьями; я расцвел. А улучшение продолжалось.

Примерно через два года Дейл предложил мне снова пройти нейропсихологическое тестирование, чтобы документально подтвердить улучшения. Ничего себе предложение, подумал я: а что, если нейропсихолог скажет, что замеченные мною «улучшения» (черт возьми, их и другие тоже заметили) – это просто неправда? Что, если сработал эффект плацебо? Алё, я так стараюсь, неужели это может быть эффект плацебо? А если и так, то я не хочу об этом знать. Какой будет удар для меня, если я обнаружу, что все это сон, некий компромисс с будущим. Кроме того, нейропсихолог всегда настроен в какой-то степени пессимистично (что, конечно, не удивительно, ведь он многие годы наблюдает пациентов с болезнью Альцгеймера). Итак, чем больше я думал о необходимости определить эффективность протокола, тем больше мне не хотелось нарушать уже привычный порядок вещей.

Однако в конце концов меня убедили пройти повторное тестирование, так как это могло в перспективе помочь людям узнать, доказана или нет эффективность использующегося мною протокола, которого придерживались и другие пациенты. Итак, в конце 2015-го, примерно через два года после начала лечения, я с некоторой неохотой отправился на тестирование. Как и на предыдущих сеансах, я провел несколько часов с нейропсихологом, который исследовал функционирование моего мозга. Я затаил дыхание в ожидании результатов…

К моему огромному облегчению, результаты оказались отличными! Баллы потрясающе повысились. На самом деле нейропсихолог сказал, что за всю свою многолетнюю практику он не видел таких улучшений у пациентов с болезнью Альцгеймера. У меня повысились не только баллы за память, но и скорость обработки информации, особенно в отношении того, как функционирует мой «молодой» мозг. Итак, согласно данным теста, мой мозг стал моложе, чем был в прошлом.

К настоящему моменту я соблюдаю протокол более семи лет, состояние моего здоровья продолжает улучшаться и по сей день. Конечно, время от времени я что-то забываю, но с кем этого не случается? Мне далеко за семьдесят, а я работаю и живу, как раньше. Я счастлив, что вижу, как растет моя дочь, как она становится настоящей леди, и благодарен за время, подаренное мне для семьи.

КОММЕНТАРИЙ

Мужчины составляют около одной трети пациентов с болезнью Альцгеймера, и из всех пациентов с Альцгеймером около 20 % мужчин являются носителями гена ApoE4. Ход болезни Эдварда довольно обычен: медленное угасание в течение нескольких лет, затем быстрое ухудшение. Первые очевидные симптомы у него начались в период сильного стресса, что является распространенной особенностью. Его генетика показала, что он входит в группу высокого риска носителей ApoE4+, а его томограмма подтвердила диагноз – болезнь Альцгеймера.

Что чувствует человек, быстро делающий успешную карьеру, когда он еще относительно молод и у него вдруг начинаются первые, затем прогрессирующие симптомы болезни Альцгеймера? К несчастью, Эдварду довелось это узнать. К счастью, сейчас он переживает период восстановления – устойчивого восстановления в течение более семи лет – своих когнитивных способностей. Поскольку его работа направлена на помощь здоровью людей, его успех является историей успеха для тысяч других.

Глава 4. История Марси. Помощь при бедствии

Я всегда пытался превратить каждую неудачу в возможность.

Джон Д. Рокфеллер

Всем привет, меня зовут Марси, мне 79 лет, я психиатр на пенсии. Я окончила Колумбийский колледж врачей и хирургов. Я жила в округе Уэстчестер, Нью-Йорк (это существенно), следующие двадцать лет в доме, построенном мною в 1991 году. У меня есть прекрасная дочь и зять, которые вместе с тремя моими внуками живут в часе езды от меня. Мой талантливый и горячо любимый сын умер в 2001 году в возрасте 29 лет.

Моя мать страдала от деменции на фоне гидроцефалии. Она умерла, упав после шунтирования, хотя оно как-то приостановило деменцию. Моя самая старшая сестра часто жаловалась на проблемы с памятью. Она умерла в возрасте 80 лет после разрыва аневризмы брюшной аорты. Еще одна моя старшая сестра 82-х лет тоже жалуется на проблемы с памятью. Она часто падает, потому что, как сама говорит, забывает, что уже старая и что ей нужно смотреть себе под ноги. У моего младшего брата проблем с памятью нет.

Я все время очень занята, я выполняю сложную волонтерскую работу, и у меня несколько адвокатских проектов в области общественного здравоохранения и окружающей среды.

В моей семье существуют проблемы с обучением. У меня были такие с математикой, правописанием и грамматикой. Будучи второклассницей, я мучилась с написанием слов. В медицинской школе мои проблемы превратили учебу в борьбу, особенно в биохимии и предметах, связанных с математикой. Та же настойчивость и упорная работа, которые потребовались мне для преодоления пониженной обучаемости, помогли мне придерживаться многих аспектов протокола Бредесена.

У меня была отличная память во время учебы в медицинской школе, стажировки и практики до того, как мне исполнилось 50 лет. Я переехала в Уэстчестер, Нью-Йорк, в 1991 году. В то время я строила свой собственный дом и жила среди множества токсичных материалов и красок, применяемых при строительстве. Тогда же я начала замечать, что память стала хуже, чем раньше.

В 2003 году (вне связи с моей памятью) я участвовала в исследовании токсинов в организме, которое проводил медицинский центр Маунт-Синай (Mount Sinai) в рамках программы «Коммонвел Боди Бердн» (Commonweal Body Burden). У меня нашли 31 химикат, воздействующий на мозг и нервную систему.

Проблемы с памятью начали меня серьезно беспокоить, когда я в декабре 2006 года находилась на курорте Каньон-Рэнч, где прошла тест на долговременную память по шкале памяти Векслера номер 3. В результате: непосредственная память – 23-й процентильный эквивалент, а отложенная память – 20-й процентильный эквивалент. Психолог, проводивший тест, рекомендовал мне пройти дальнейшее тестирование и обратиться за медицинской помощью. К счастью, я забыла его совет, так как никто бы не вылечил меня, пока доктор Бредесен не создал свой протокол.

Главным симптомом, связанным с памятью, была моя неспособность запоминать новую информацию, такую как имена, лица, книги, газеты, фильмы, театральные постановки, лекции, названия часто посещаемых ресторанов и беседы, основанные на фактах. Сведения, проходя через мой мозг, будто стирались. Например, если я не подчеркивала абзацы, то могла читать одни и те же страницы снова и снова, не понимая, что уже прочитала их. Я не помнила, как называются деревья и растения на моей собственной территории – неважно, сколько времени я изучала бирочки на них.

Я могла четыре часа играть в гольф с кем-то из новых знакомых, а потом, через месяц встретив его или ее, не вспомнить ни лица, ни имени. Также я не могла вспомнить имена многих людей, хотя знала их лица. А еще труднее стало запоминать количество ударов по каждой лунке и технику их выполнения. Хотя в гольф я играла с 10 лет и довольно хорошо, сейчас я частично забыла, как это делается.

Нарастающие проблемы с потерей памяти заставили меня избегать некоторых видов деятельности, которые прежде мне нравились. Никакая информация не задерживалась в голове, кроме удовольствия или интереса, испытываемых в определенный момент.

Некоторые другие симптомы, связанные с памятью, привели к различным проблемам – от финансовых до крайне опасных. Я постоянно забывала внести деньги в паркомат, хотя у меня скопилась огромная куча штрафных квитанций. Я также забывала проверить себя и собаку на клещей, хотя мы жили в эпицентре эпидемии Лайма и уже контактировали с двумя носителями заболеваний Лайма и эрлихиоза. Я забывала намазаться солнцезащитным кремом, несмотря на то, что имела множественные очаги рака кожи. А самым опасным стало то, что, передвигаясь на машине по Нью-Йорку, я забывала следить за пешеходами и велосипедистами. Я собиралась перестать водить машину. (Сейчас я стала аккуратным водителем и всегда плачу в паркоматах.)

Другим странным симптомом памяти стала почти полная амнезия относительно личных деталей моей жизни, особенно о детстве. Я помнила имя только одного учителя до медицинской школы и одного преподавателя в медицинской школе. И еще я не помнила подробностей поездок или того, как играла с братьями и сестрами; о жизни друзей я тоже знала очень мало.

Я говорила друзьям, что у меня проблемы с памятью. Однажды один из них сказал мне, что узнал о докторе Бредесене и прочитал отчет об одном из его исследований; друг считал, что доктор мог бы мне помочь. Я сразу же нашла эту статью и поняла, что некоторые пациенты, имеющие худшую память, чем я, стали чувствовать себя лучше, а потому я решила, что протокол доктора Бредесена обязательно поможет мне. Будучи врачом, я сама назначила себе анализы крови и затем показала результаты местному доктору, специалисту по функциональным расстройствам, который выписал мне витамины и пищевые добавки, показанные при низком тироиде (гормоне щитовидной железы), нарушении уровней эстрогена, прогестерона и тестостерона, низких витаминах Д и В₁₂ и других дефицитах.

Начав самостоятельно соблюдать протокол с 9 сентября 2016 года, я отправилась в Центр диагностики и лечения памяти им. Перла Барлоу Нью-Йоркского университета (NYU Langone Pearl Barlow Center for Memory Diagnosis and Treatment) и сделала там позитронно-эмиссионную томографию (ПЭТ), которая показала, что, возможно, у меня начальная стадия болезни Альцгеймера. Мой гиппокамп составлял только 16 % от нормального. Невролог из центра предложил мне арисепт (препарат, который обычно прописывают при болезни Альцгеймера), но я отказалась. Я знала: хотя он и помогает при начальных симптомах, на ход заболевания он не влияет.

Невролог не был знаком с работой доктора Бредесена и по понятным причинам не заинтересовался моим лечением по протоколу.

После ПЭТ, 20 октября 2016 года, я отправила доктору Бредесену первое письмо по электронной почте. Я нуждалась в его помощи, потому что не знала, как пройти некоторые исследования, упомянутые в его работах, и хотела, чтобы он объяснил мне результаты томографии. К счастью, он ответил мне очень по-доброму и с желанием помочь, а также начал направлять меня во многих отношениях, рекомендуя тесты и объясняя их результаты. В конечном итоге у меня обнаружилось 33 отклонения в анализах крови, в том числе наличие Лайма и пяти тяжелых металлов в тестировании на тяжелые металлы. К счастью, генетический тест на ApoE относительно риска развития болезни Альцгеймера у меня показал ApoE 3/3, что указывает на обычный риск в отличие от высокого риска при наличии ApoE4.

Глядя назад, я удивляюсь, что я не очень сильно беспокоилась о том, что у меня может быть начальная стадия болезни Альцгеймера. И это отчасти объяснялось тем, что доктор Бредесен сказал: если я буду соблюдать его протокол неукоснительно и постоянно, то, возможно, никогда не заболею Альцгеймером, и я поверила ему, так как именно об этом говорили его исследования. Я могу также отметить, что доктор Бредесен – честный и искренний человек с огромным интеллектом, энциклопедическими знаниями и преданностью своему делу.

Следуя протоколу Бредесена и рекомендации невролога из медицинского центра, 9 ноября 2016 года я потратила четыре часа на нейропсихологическое тестирование, которое проводила доктор медицинских наук Элиза Лайванос. Доктор Лайванос сделала следующее заключение: «Несмотря на явное и значительное снижение гиппокампального объема, которое заметно на снимках мозга, результаты обследования не говорят о неизбежности развития нейродегенеративного заболевания (то есть болезни Альцгеймера, поражающей височные доли мозга)».

Получив эти результаты, я обрадовалась и испытала облегчение. Они подтвердили мое собственное ощущение, что мне стало лучше, а кроме того, показали, что протокол Бредесена, которого я в тот момент придерживалась уже восемь месяцев, работает.

Я утроила свои усилия по соблюдению диеты KetoFLEX 12/3 и заинтересовалась кетозом. Я потеряла 14 фунтов (6,35 кг) и стала слишком худой. А еще я увеличила физическую нагрузку. Затем, 7 мая 2017 года, я сделала стимуляционную пробу на тяжелые металлы с DMSA (димеркаптосукциновая кислота – препарат, который выводит тяжелые металлы из костей). Она показала, что уровень ртути очень высок, так же как уровни свинца, цезия, мышьяка и таллия.

Будучи ребенком, я имела много пломб из амальгамы, которые затем постепенно заменили золотыми. Кроме того, я жила в старом доме, построенном в 1893 году со свинцовыми трубами. Несмотря на то что я переживала насчет хелации (метод удаления тяжелых металлов и токсинов из организма), я все же решила пройти ее. Я надеялась снизить высокие уровни ртути и свинца, которые могли играть важную роль в проблемах с памятью.

Примерно в то время, когда анализы крови показали, что в моем организме содержатся бактерии болезни Лайма и, возможно, микотоксины, вырабатывающие плесень, доктор Бредесен отправил меня к доктору Мэри Кей Росс, практикующей тогда в Саванне, Джорджия, – она является экспертом по протоколу Бредесена, а также лечению Лайма, плесени и токсинов. Мы встретились с ней впервые 16 февраля 2017 года.

2 апреля 2018 года я сделала развернутый анализ на токсичные металлы, который выявил высокие уровни четырех токсинов: они содержатся в реактивах для химчистки, лаках для ногтей, огнестойких добавках и фосфорорганических пестицидах. Хотя в своем саду я не использую пестициды, в течение многих лет я подвергалась их воздействию на полях для гольфа. После получения результатов я перестала пользоваться лаком для ногтей, краской для волос и нашла «зеленые» чистящие средства, в которых нет тетрахлорэтилена – опасного раздражителя органов дыхания, нейротоксина, связанного с болезнью Паркинсона, и, возможно, канцерогена. Я использую очень мало токсичных чистящих средств и туалетных принадлежностей.