Правда о СМЕРШе. Военный контрразведчик рассказывает

Наш 3-й батальон 13-й отдельной стрелковой бригады отходил последним, более или менее организованно. Никогда не забуду, как в районе Кенегеза (татарское название населенного пункта) мы увидели наши брошенные тяжелые гаубицы и много-много штабелей со снарядами. Личного состава не было. Боевые позиции были оставлены. И такая картина была всюду, по всему фронту.

По моему настоянию командир батальона капитан Перевертай дал команду занять оборону на одной из сопок. Хорошо было видно, как шли на нас немецкие цепи. Шли спокойно. Кто-то поднимал что-то с земли, кто-то отшвыривал банку, кто-то оправлял амуницию, и тем не менее непрерывно стреляли, но пули были на излете и вреда не приносили. Слева и справа обходили сопку немецкие танки, обстреливая нас болванками (видимо, не было снарядов).

Болванки летели низко, с противным визгом. Создавалось впечатление, что вот-вот они ударят тебя по коленям. И тут среди личного состава началась паника.

Смотрю, побежал один солдат, потом поднялись и побежали сразу трое, потом стали подниматься и бежать еще более многочисленные группы.

Командир батальона Перевертай сидел на каком-то камне растерянный, безучастный, с отсутствующим взглядом. Губы у него пересохли, и он судорожно облизывал их языком. Я подскочил к нему, схватил за грудки:

— Ты что? Именем советской власти, расстреляю, если не возьмешь себя в руки!

Конечно, я не думал его расстреливать (хотя право такое имел), мне надо было вывести его из шокового состояния, из прострации. Задержал возле нас одного, второго, третьего из бегущих бойцов. Они залегли, стали отстреливаться. Перевертай встрепенулся, пришел в себя. Вскоре возле нас залегло уже несколько десятков человек. Бег прекратился. На наши позиции возвращались люди, бежавшие ранее (те, что остались в живых). Положение было спасено. До Керчи наш батальон отходил с боями, но на подходе к городу под непрерывными ударами он распался.

17–18 мая противник прижал нас к берегу Керченского пролива. Я оказался за Керчью, в районе Маяка. Велся беспрерывный обстрел кромки берега, на котором находились толпы людей. Отдельные снаряды выкашивали целые отделения. Многие стрелялись, другие открыто выбрасывали партбилеты, кто-то срывал с себя петлицы. Там и тут валялись останки — руки, головы, человеческие ноги.

На обстреливавшемся берегу кипела лихорадочная и беспорядочная работа. В ход шло все, что могло держаться на воде. Из досок и бочек сколачивались плоты, надувались и тут же пускались в плавание автомобильные камеры, несущие подчас целые отделения. Там и тут, держась за бревно или какой-нибудь ящик, плыли по воде люди. Другие пускались вплавь сами, прыгая в холодную воду пролива. Люди шли на огромный риск, чтобы попасть на кубанский берег.

Сильным течением из Азовского в Черное море многих пловцов уносило вдаль от берегов, где их ждала гибель. Этих несчастных людей были сотни и тысячи. День и ночь ужасающие вопли и крики стояли над проливом. Картина была жуткая.

Началась настоящая агония. В нашем распоряжении оставалась небольшая полоска берега — в 200–300 метров. При появлении немецких цепей я встал за большой валун и решил застрелиться, чтобы не попасть в плен. В этот момент на небольшой высотке, совсем рядом, неожиданно появился здоровенный моряк в бушлате, брюках-клеш, бескозырке. Потрясая автоматом, он громко закричал:

— Братцы! Славяне! Отгоним гадов-немцев! Вперед! За мной! У-р-р-ра!

Наверное, никто не обратил бы на него внимания, но тут, рядом, неизвестно откуда появился военный оркестр и заиграл «Интернационал». Все военнослужащие, здоровые и раненые, в едином порыве рванулись на врага и отогнали его на 3–4 километра от берега.

Я случайно встретил в боевой цепи своего начальника Нойкина и получил срочное задание возглавить переправу раненых на кубанский берег, в район косы Чушки. Выполнить поставленную задачу было очень трудно. Дело в том, что район Маяка, откуда шла эвакуация, усиленно обстреливался противником из всех огневых средств. На берегу же скопились десятки тысяч военнослужащих. Никакого управления людьми, никакой дисциплины не было. Каждый отвечал сам за себя. Царила всеобщая паника.

На берегу пролива оставался только один дощатый пирс для швартовки рыбацких шхун, которые теперь перевозили людей. По бокам пирса были потоплены две шхуны. Для швартовки оставался свободным только торцевой конец пирса. Все стремились туда, как к последней надежде на спасение.

С пирса было видно, что в морской воде находится большое число трупов, почему-то они были в вертикальном положении. Кто был в шинели, а кто в ватнике. Это были убитые или утонувшие наши люди. Была небольшая волна, и создавалось впечатление, что они как бы маршируют. Страшная картина. Многих она толкала на безрассудные поступки и отчаянные действия.

Напиравшую на пирс дикую неуправляемую толпу приходилось сдерживать силами нескольких человек. На подходившие шхуны мы помещали только раненых. Были случаи, когда под видом раненых пытались пробиться и здоровые. Некоторых из них приходилось сдерживать оружием. Суровая мера, но иного выхода не было.

Был, например, случай, когда четверо здоровых солдат-грузин несли над головами носилки и кричали:

— Пропустите! Пропустите! Мы несем раненого полковника — командира дивизии!

Действительно, на носилках лежал офицер, с четырьмя шпалами на петлицах и перевязанной головой. По его внимательному, настороженному взгляду у меня возникло сомнение — а действительно ли этот человек ранен?

Я приказал положить носилки на пирс и развязать бинт. Никакого ранения не оказалось. Я был в ярости. Вид у меня, наверное, был страшный: на голове каска, несколько дней не бритый, не спавший и не евший. Силы я поддерживал тогда с помощью фляги, наполненной смесью морской воды, сахара и спирта.

Периодически я делал из фляги 2–3 глотка.

Все мы на этой узкой полоске берега находились между жизнью и смертью. В любой момент каждый из нас, живых, мог оказаться среди тех, кто был виден в воде. Тем большее возмущение среди тех, кто находился около пирса и видел картину происходящего, вызвал шкурный, трусливый поступок этого «офицера». Военнослужащие яростными криками требовали от меня расстрела полковника, в противном случае грозили расправиться со мной. При таких обстоятельствах я, как оперработник, имевший право расстрела при определенных экстремальных условиях, поставил полковника на край пирса, левой рукой взял его за грудь, а правой достал пистолет. И тут я увидел, что полковник мгновенно поседел. У меня что-то дрогнуло в душе. Я сказал ему, что выстрелю, но выстрелю мимо, а он пусть падает в воду, словно убитый, и там выбирается как может. Дальнейшей его судьбы я не знаю.

Переправа продолжалась три-четыре дня. Катера и шхуны подходили нерегулярно. Иногда их не было по 5–6 часов. Все это усиливало напряженность в большой массе скопившихся военнослужащих и желание во что бы то ни стало сесть на вновь подходящее судно.

21 мая все было кончено. Противник вновь подошел близко к кромке берега. Ну, думаю, пора стреляться, лучше на пирсе. Под Керчью остались в плену сотни тысяч военнослужащих. Мне самому совершенно случайно удалось уйти с последней, неожиданно подошедшей шхуной, и застрелиться я не успел. Пожилой капитан, он же моторист шхуны, знал меня лично — три или четыре раза он приходил за ранеными.

— Молодой человек, — печально и спокойно сказал он мне. — Это последняя шхуна. Больше не будет.

Я с трудом сел в шхуну, через несколько секунд противник открыл по нам прицельный пулеметно-винтовочный огонь, несколько человек было убито.

Мне удалось заползти за какой-то судовой ящик и тем самым спастись. Полузатопленная, с большим креном на борт, шхуна дошла все же до песчаной косы Чушки. До сих пор жалею, что не запомнил фамилию того героического капитана, спасшего жизни сотен военнослужащих, и в их числе мою.

В районе Керчи в тот же период находился Петр Иванович Ивашутин, впоследствии Герой Советского Союза, генерал армии, зам. начальника Генштаба, начальник ГРУ. Во время керченских боев он был заместителем начальника Особого отдела армии. Это был замечательный человек — умный, профессионально подготовленный, сдержанный, мужественный… После войны мне посчастливилось работать вместе с ним в Германии, а потом в центральном аппарате в Москве. Мы поддерживали самые теплые отношения до его последних дней. Встречаясь, мы часто вспоминали войну и говорили только о Керчи. Память о той трагедии тяжким грузом осела в душе навсегда.

Дни нашего вторичного поражения под Керчью были для многих бойцов Красной Армии невыносимо тяжелыми — и в моральном, и в физическом плане. Многие остались там навсегда. Из всех дней Великой Отечественной войны для меня те две недели под Керчью были самыми тяжелыми.

Как сотруднику контрразведки, мне пришлось там самостоятельно решать необычные, сложные, порой жестокие задачи, пришлось собрать в кулак все свое мужество, всю волю, все силы.

Овладев Керчью, противник бросил все освободившиеся силы на Севастополь. После упорной, кровопролитной и героической обороны Севастополь был оставлен. В связи с этим коренным образом изменилась в пользу немцев вся обстановка на юге России. Вот к чему привела нас кровавая трагедия под Керчью.

Переправившись на косу Чушка, я упал на влажный песок и проспал часов 10–12.

После длительного сна на влажном песке сильно захотелось пить. На косе Чушка шириной где 50, а где и 100 метров никаких колодцев не было. По пути к кубанскому берегу нашел лужу с водой, потом заметил воду в следах тележных колес. Вода эта была дождевая: желтоватая, с обилием дождевых червей. Именно тогда я понял, почему дождевые черви носят свой эпитет. Чтобы напиться, требовалось определенное искусство, заключавшееся в том, чтобы, попив водички, не заглотить дождевого червя: когда делаешь первый глоток, вода сразу мутнеет, и не видишь, где находятся черви. Таким образом немного удалось утолить жажду.

В конце косы Чушка, на кубанском берегу, находился Кордон Ильича (название этого места я узнал позже). Здесь я увидел колодец и обнаружил привязанное ведро с водой. Помню, что был страшно удивлен и обрадован, увидев чистую и прозрачную воду. Вода была настолько чистой, что сквозь ее искрящуюся прохладную толщу виднелось дно ведра. Кроме того, вода эта оказалась удивительно вкусной. От этой роскоши я давно отвык. Тут уж я напился вдоволь и всласть. Понемногу начал приходить в себя.

На главной дороге к Краснодару был оборудован продовольственный пункт. Всем шедшим от Крыма людям давали полбуханки черного хлеба и две банки консервов. К сожалению, у меня нечем было их открыть.

В районе города Темрюка меня остановили офицер и двое солдат. Офицер сообщил мне, что по приказу командира дивизии я должен сдать им свое оружие «для частей дивизии». Такой оборот дел меня не устраивал, и я твердо заявил им, что не являюсь офицером этой дивизии, что приказ ее командира для меня не закон и что оружия я сдавать не буду. Тогда офицер заявил, что оружие мое они отберут силой, а меня арестуют за невыполнение приказа.

Я заявил, что никаких противоправных действий не совершил, что их намерения в отношении меня являются незаконными и что если они начнут их осуществлять, то я в порядке самообороны, как офицер особого отдела, буду вынужден применить оружие. С этими словами я взял пистолет в руку.

Не ожидая подобного поворота событий, они молча переглянулись между собой, а я круто развернулся и пошел своей дорогой, не очень хорошо себя чувствуя со стороны спины.

Как потом мне стало известно, подобные мероприятия по изъятию оружия у отходящих военнослужащих имели место и на других участках фронта и порой заканчивались трагически.

Идя по дороге в Краснодар, я все время размышлял о событиях в Крыму под Керчью. В целом мысли мои, конечно, были невеселые. С одной стороны, мне, конечно, повезло, что удалось благополучно вырваться из смертельного пекла, из ада, а с другой — угнетали мысли о том, что и я, конечно, в чем-то виноват в развитии тех страшных трагических событий весной 1942-го.

Бывший на Крымском фронте в качестве корреспондента замечательный советский писатель К.М. Симонов в своей книге «Разные дни войны» очень правдиво и точно описывает неудачные действия наших войск под Керчью. В какой-то степени он раскрывает причины нашего тяжелого поражения тогда.

Проникновенны и близки его слова о людях, участниках тех далеких сегодня событий: «Перечитывая свои записи, я с горечью вспоминаю многих людей, которые погибли в ту весну в Крыму, не дошедших ни до Сталинграда, ни до Курской дуги, и так и не успевших увидеть, как меняется война, как она поворачивается с Востока на Запад».

Кстати говоря, у меня была краткая встреча с К. Симоновым в 1945 году в Карлсхорсте, во время подписания Акта о капитуляции Германии. Он выглядел молодым, энергичным, восторженным. Он произвел тогда на меня сильное впечатление, хотя и был слегка подвыпившим… Но не он один был в таком состоянии. Это по-человечески понятно. Наступал конец войне, пришла долгожданная Победа!

Конечно, к моей радости, я не раз встречал потом на войне тех, кто остался в живых, пройдя через трагическую крымскую эпопею весны сорок второго. Но о ней даже в дни самых больших наших побед мы не любили вспоминать.

На разные воспоминания тянуло людей во время войны, в том числе и на трудные. Но на воспоминания о случившемся тогда на Керченском полуострове — нет, не тянуло. Другие же, их было меньшинство, вспоминали только те события, вся остальная война меркла в их памяти.

Вспоминая тяжелые бои в Крыму, не могу не отметить, что большую помощь немецким войскам там оказывали татары. Из татар создавались целые национальные отряды, которые воевали на стороне немцев.

Хорошо зная горную местность, они помогали немцам выслеживать и убивать партизан, выявлять их замаскированные склады с оружием и продовольствием.

Бывший начальник политотдела родимцевской дивизии Федоренко во время моего пребывания в Венгрии рассказывал мне, что он партизанил в Крыму, где был свидетелем многих кровавых акций, проводимых татарами, когда без всяких оснований они расстреливали людей только за то, что те были русскими.

Со мной также произошел в Крыму памятный случай в октябре 1942 г. При отходе от Перекопа наш батальон остановился в селе Изюмовка, километрах в 20 севернее Феодосии. Утром батальон снялся и ушел, а мы с комиссаром Ковальчуком задержались, уже не помню по какому поводу. Я зачем-то зашел в сарай, там на меня неожиданно напал здоровый татарин и стал душить. Завязалась драка. На шум прибежал комиссар Ковальчук и, изловчившись, застрелил татарина. После этого на тачанке мы поехали догонять батальон.

Считаю правомерным решение И. Сталина о выселении татар за их многочисленные злодеяния из такого стратегического региона, каким был и остается Крымский полуостров.

Крым не является исконно татарской землей. Они пришли туда как кровавые завоеватели. Выселение татар из Крыма было актом восстановления исторической справедливости. Нечего говорить о том, что весь татарский народ в Крыму не был виноват. А русский народ был виноват, когда во время татаро-монгольского нашествия его убивали и жгли?

Еще великий А.С. Пушкин заметил, что «татары иссушали душу русского народа».

Сталинград

После крымской трагедии я пешим порядком прибыл в город Краснодар, где находилось Управление Особых отделов Северо-Кавказского фронта. Со мной были партбилет, удостоверение личности и оружие. Поэтому мне не было высказано никаких претензий. Вскоре я был назначен старшим оперуполномоченным Особого отдела 302-й стрелковой дивизии, дислоцировавшейся в станице Мышастовская. Но пробыл я в этой дивизии совсем немного, наверное, где-то около месяца. Приказом по Управлению Особого отдела фронта я был назначен ст. оперуполномоченным Особого отдела 51-й армии, находившейся в станице Мечетинская (в 70 км южнее Ростова). Работал я в 4-м отделении. Отделение было ведущим в отделе, т. к. оно занималось руководством особых отделов корпусов и дивизий, оказанием конкретной помощи в оперативной работе, контролем и проверкой.

Вскоре после Керчи, когда я прибыл в станицу Мечетинская, что под Ростовом, и в течение двух-трех дней обжился, у меня вдруг сильно заболели стопы ног, так что нормально ходить я не мог. Дело осложнялось тем, что, несмотря на все свои старания, я не мог снять сапоги. Не помогла и помощь ребят. Позвали на подмогу сотрудниц особого отдела. Одна из них, в прошлом медсестра, убедившись в тщете силовых приемов, решительно взяла в руки ножницы и разрезала голенища моих верных сапог сверху донизу, решительно оторвала лохмотья и ловко сняла с ног то, что секунды назад было сапогами.

Глянув на мои ноги, присутствующие охнули. Те места ног, что закрывали голенища, были полны вшей. Меня спросили, когда я в последний раз мылся. Ну, купался-то я часто — и во многих встречных речках, и даже в Керченском проливе. А вот мыться-то мне довелось давно, с полгода назад, в устроенной из подручных средств полевой «бане».

Рассказ о моей убогой санитарии повлиял на наших решительных сотрудниц. Переглянувшись и, по-моему, не сказав ни слова, они взяли меня в плотное кольцо и стали куда-то теснить. Несмотря на мои возмущенные выкрики и попытки физического сопротивления, они скоро приволокли меня в сарай и, сорвав ветхую одежду, принялись мыть. Горячей воды, конечно, не было, тогда она бывала, наверное, только в чайниках, в качестве мочалки использовали пучок соломы… С шутками и прибаутками, чтобы я не очень смущался, их ловкие натруженные руки быстро сделали свое дело, и я — забытое ощущение — вновь почувствовал себя человеком. Надев принесенное мне кем-то белье, облачившись в штаны, гимнастерку и неизвестно откуда появившиеся сапоги, не новые, но явно не уступавшие по качеству моим старым, затянув на животе свой видавший виды ремень, я, будто заново родившись, от всей души благодарил девушек за их «банную» заботу.

Удивительно, но об этом необычном и в какой-то степени пикантном случае я напрочь забыл, и напомнила мне о моем вынужденном купании в тот весенний день на нашей недавней встрече Тоня Хрипливая (по мужу Буяновская) — в те далекие годы секретарь отдела. Сидя за столом, она со смехом, очень картинно и с хорошим юмором вспомнила обстоятельства забытой мною помывки. Напомнила она и о том, что девчонки порой отпускали в мой адрес:

— Ну, Леня, ты теперь наш! Пойдем с нами купаться.

…Где-то в районе Тундутово летом 1942-го я был в оперативной командировке в расположении стрелкового батальона. В это время на участке фронта, вверенном батальону, немцы начали наступление. В такой критический момент было неудобно покидать батальон, и я принял участие в бою. Когда атака противника захлебнулась и все улеглось, я выполнил предписанное мне задание и убыл в отдел.

Несколько дней спустя после этого начальник Особого отдела 51-й армии полковник Никифоров, собрав в какой-то избушке весь оперсостав отдела и обсудив какие-то текущие вопросы, в резкой, даже грубой форме высказал в мой адрес свои замечания. Оказывается, батальон, куда я попал в районе Тундутово, остался без питания, и теперь полковник Никифоров сурово высказывал мне претензии, почему я не обеспечил питанием батальон, при этом обзывая меня бюрократом, формалистом и безответственным человеком. Не выдержав столь резкой и огульной критики, несправедливой, с моей точки зрения, я в свою очередь возразил, что я оперработник, что мои задачи определены положением об особых отделах, где ничего не сказано об общепитовских функциях оперативников. Обеспечение питанием — дело интендантов, тыловых офицеров, а не мое. Распалившись от несправедливых слов, я высказал претензии Никифорову: армия отступает в беспорядке, порой царят паника и неразбериха. Почему же Никифоров, как начальник особого отдела армии, не принимает действенных мер к прекращению такого тяжелого положения вещей, ведь это-то как раз входит в обязанности начальника особого отдела.

Никифоров страшно на меня разозлился, покраснел, обозвал меня последними словами и к вечеру дал приказ: во главе группы солдат, на автомашине, следовать в южном и юго-восточном направлении, останавливать отступающие в беспорядке части, группы и отдельных солдат, направлять их для сбора в район Сталинграда.

В середине июля 1942 года немецкие войска заняли Ростов и Новочеркасск. Это стало большим потрясением для армии и страны в целом. Противник сравнительно легко овладел указанным крупнейшим стратегическим районом.

Дело было в том, что наш фронт на Дону оказался очень слабым и по численности войск и по вооружениям. Помню, как один из руководителей особого отдела дивизии докладывал, что дивизия имеет всего 700 человек личного состава, что недостаток стрелковых вооружений вопиющ, что до 20 % бойцов не имеют в руках даже винтовки и вынуждены дожидаться, пока убьют соседа, чтобы воспользоваться оружием последнего. Многие из солдат и офицеров этого фронта побывали в аду Керченского полуострова, пережили там тяжелейшую трагедию и в моральном отношении не были достаточно устойчивы.

Апрель 1943 года. Южный фронт. Группа оперработников контрразведки «Смерш» 51-й армии: Л.Г. Иванов — в первом ряду слева; справа — Журба; за ним — Гинзбург; слева от Гинзбурга — Г. Буяновский

Немецкое командование в р-не Константиновки соорудило понтонный мост и пустило по нему танки на левый берег Дона. Некоторые танки были камуфлированы для маскировки нашими надписями по бортам «За Родину», «За Сталина», враг использовал тогда значительное количество заранее собранных и подготовленных трофейных танков Т-34 и БТ. Танковая армада, вырвавшись на оперативный простор, пошла гулять по донским степям, расчленяя и уничтожая отдельные части, лишая их связи друг с другом и с командованием. Отдельные танковые группы противника, сея панику, вышли к Волге и были остановлены за 200–300 км от линии фронта. В этих тяжелейших условиях, когда над нашей страной нависла смертельная угроза порабощения, был издан знаменитый приказ И. Сталина № 227.

После сдачи Ростова и Новочеркасска отступление по бескрайним донским степям проходило беспорядочно. В крови и поту, в жаре и бесконечной пыли по степям бродили какие-то части или даже группы вооруженных людей. Многие не имели никаких указаний: ни куда идти, ни кого искать, ни где закрепляться. Порой встречались какие-то дикие группы солдат. Как цель следования называли почему-то Элисту — столицу Калмыкии. Командование не имело с этими группами никакой связи, порой просто не знало о их существовании.

Однажды мы задержали какого-то одинокого высокого человека, пожилого, интеллигентного вида, одетого в деревенские штаны, рубаху и лапти. В руках он нес висящий на веревочке горшок с водой. Спрашиваем его: кто он такой?

Отвечает:

— Я — такой-то, командир дивизии. Дивизия была разбита в степях под Ростовом, из личного состава многие погибли. Другие разбрелись кто куда.

Спрашиваем:

— Как вы докажете, что являетесь командиром дивизии?

Старик тяжело вздохнул, сел прямо на землю и снял лапоть. Из-под стельки он достал удостоверение личности, партбилет и звезду Героя Советского Союза.

Мы не имели времени заниматься его проверкой, сказали только, чтобы он шел в направлении Сталинграда. Снабдили его картой, дали поесть…

В начальный период войны, когда наши войска отступали, было множество ложных, панических и просто провокационных слухов. Как правило, это были слухи о высаженных мощных десантах, о танковых колоннах, беспрепятственно движущихся в нашем глубоком тылу, о перерезанных путях отступления и т. д. и т. п. Что в таких случаях надо было делать командованию наших войск? Посылать в заданном направлении мобильные разведгруппы с хорошей связью, которые были в состоянии оценить наличие и силы противника. На деле же в места предполагаемого появления противника посылались войска — полк, а то и дивизия. Наши силы распылялись, впустую терялись время, горючее и силы, нарушались планы командования. Все это отрицательно сказывалось на ведении боевых действий.

Вести борьбу с такими ложными слухами на деле было очень сложно и даже, я бы сказал, невозможно. Того, кто первым сказал «а», установить, как правило, не удавалось. Во всяком случае, в основе и самих этих слухов, и их быстрого распространения были всеобщая паника и растерянность, тяжелое психическое состояние солдат и офицеров отступающих войск. Нельзя было, конечно, исключать и провокационных действий немецкой агентуры. Во всяком случае, мы не оставляли без своего внимания указанные обстоятельства, стараясь в первую очередь как-то перепроверить распространяемые слухи. Иногда это приносило свои плоды.

Где-то в августе 1942 года командование предоставило в мое распоряжение четырех солдат с водителем, выдало мне карты и дало указание: ездить по степям и встреченные группы военных или целые части направлять к Сталинграду, для укрепления линии обороны. Наша группа была снабжена консервированным продовольствием.

За несколько дней нам удалось направить в направлении под Сталинград несколько мелких и средних групп военнослужащих. Большинство из них получало наши указания с благодарностью.

Однажды встретили большую, более тысячи человек, группу военнослужащих. Командовал этой группой грузный, но боевой полковник Е. Макарчук. Мои пожелания он внимательно выслушал, поблагодарил и неожиданно заявил, что своей разведкой он засек большую группу немцев и, пока он их не перебьет, не сдвинется с места. Надо сказать, и выправка военнослужащих и вооружение производили благоприятное впечатление. В отряде было несколько бронеавтомобилей, минометы, большое количество автоматического оружия, в том числе трофейного.

Е.Ф. Макарчук был героический человек — сильный, волевой, прекрасный организатор. Позднее со своим еще увеличившимся и отлично вооруженным отрядом он прибыл к Сталинграду, где без промедления был назначен командиром дивизии. Впоследствии, в 1943 году, при наступлении он погиб и похоронен в городе Зимовники.

Мы практически безостановочно разъезжали по донским степям, направляя группы военнослужащих к Сталинграду. Когда мы встречали одного, двоих, троих военнослужащих, то оставляли их с собой, впоследствии присоединяя к встреченной более крупной группе.

Практически ежедневно происходили встречи и с немецкими разведками и патрулями, обычно заканчивавшиеся перестрелкой, а порой и боем. Преследовать немцев мы не могли — не хватало ни сил, ни скорости. Да это и не входило в наши задачи.

Вспоминается случай, произошедший в Зимовниках. В этом известном впоследствии селе мы остановились на ночлег. И вот среди ночи в село въехал мотоциклист в немецкой форме, с бляхой и медалями на груди. Моя группа сразу его задержала. Оказалось, это русский, предатель, уроженец Зимовников, уже более полугода воюющий за немцев. Думая, что Зимовники заняты немцами, прибыл повидаться с родственниками. При нем помимо документов и оружия нашли несколько страшных фотографий. На одной он стрелял в человека в советской форме, на другой держал за ножку маленького ребенка, намереваясь ударить его об стенку. Хотел покрасоваться в родном селе, но поспешил. Я отрядил часовых, нашел крепкий сарай и велел стеречь гада. Под утро ко мне подходят бойцы, переминаются с ноги на ногу и смущенно говорят, что видели те фотографии, виноваты, но уж больно наглый оказался гад, сопротивлялся, хотел бежать, и они зарубили его саперными лопатками. Никаких замечаний тогда я им не сделал. В степи было тревожно.

Впоследствии, предупредив ребят, я сообщил об указанном случае в прокуратуру армии. Ведь фактически это был самосуд. В прокуратуре просил учесть сложную обстановку, в которой мы тогда находились, с самой лучшей стороны рекомендовал бойцов. Дело, к нашей радости, заведено не было.

Битва под Сталинградом — известнейшая битва Великой Отечественной войны, собравшая, наверное, самую большую «прессу» — статей, исследований, книг, фильмов. Имя «Сталинград» до сих пор встречается на карте мира. Есть это имя и в Штатах и в Париже, не осталось его только на карте родной страны.

Известность этой битвы, помимо ее исключительной значимости и стратегической важности, в ее очевидной драматичности. Именно тогда, под торжествующее улюлюканье геббельсовской пропаганды, советские войска оказались прижатыми к Волге, а фашистские флаги поднялись над Эльбрусом, но именно тогда и оттуда стала распрямляться пружина советского наступления, сметая со своего пути немецкую армию.

В мае 1942 года развернулись ожесточенные сражения под Ленинградом, Демянском, в Крыму, под Харьковом. Под Ленинградом и Демянском сражения прошли в целом безрезультатно, а вот на юге Красная Армия потерпела сокрушительные поражения: после Керчи был сдан Севастополь, и Крым оказался в руках немцев, а позднее, в июне, в контрнаступлении немецкие войска овладели Харьковом.

28 июля Сталин подписал приказ № 227, широко известный в народе под названием «Ни шагу назад». Приказ исключительно эмоционален, написан в духе времени и потряс большинство из тех, к кому он был обращен. Не могу не напомнить текст этого важнейшего документа Великой Отечественной войны:

«Враг бросает все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге и у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Части войск Южного фронта, идя за паникерами, оставили Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относившееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию. А многие проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама бежит на восток.

…Мы потеряли более 70 млн населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет теперь уже преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину…

Из этого следует, что пора кончить отступление.