Дневник Дорианны Кей

– Достаточно! Мы с людоедами должны сражаться, а не убивать друг друга!

Проковыляла в залу. Мама сидела на том же месте, где и накануне, когда разделывали Макса. Взгляд у мамы был отсутствующий – такой пустой и безразличный. Рядом приютилась Труди. Голова Стикса возлежала на ее коленках. Когда я вошла, Дика даже не повернулась, продолжая всматриваться в темноту коридора. И только в Заке и Брюсе кипело остервенение.

У моего защитника из рассеченной брови хлестала кровь, а Брюс лишился передних зубов. Он сплюнул кусок десны с торчащим резцом и прошипел:

– Безоружный кусок дерьма! Ты проспорил мне дневную норму воды. Сьюзен подохла! – К акценту добавилось беззубая шепелявость.

Стейси не поленилась сказать мне на ухо гадость:

– Рано радуешься, ведьмочка! Он вернул твою колдовскую книгу, чтобы понравиться тебе и разозлить меня. Он вытрет о тебя свою спермокачку, как вытер ее об меня, а потом вышвырнет.

Даже перед смертью в ней говорило задетое женское самолюбие. Она строит планы, будто мы выберемся из этой передряги.

День тянулся долго и мучительно. Трупоеды заняли выжидательную позицию и не предпринимали попыток ворваться на нашу территорию. Они были сыты, и спешить им было некуда.

Понимание того, что шансов вырваться из западни нет, пришло сразу и всем. Чак перестал строить планы атаки, а Зак – побега; Фроди больше не ковырял стены в надежде найти потайной лаз или замурованный дымоход. Разговоры о религии стали главенствующими. Не было места шуткам, колкостям и анекдотам. Все разом заговорили о спасении души. В них жила надежда, что после смерти сознание сохранится или трансформируется в некую сущность. Я не могла заставить себя, как ни старалась, поверить в рай, перерождение, охапку девственниц на небесах или голографическую сущность бытия. Смерть в моем понимании – это прекращение страданий, затухание разума, темнота. Это как сон без сновидений, который никогда не кончится.

Вода закончилась. Бутылку умудрились растянуть на два дня. Тринадцать крышечек на человека в день. Стейси увидела в числе нехороший знак. Кто бы сомневался?

К невыносимому голоду добавился тошнотворный трупный запах. Слишком поздно я вспомнила о куске полиэтилена, которым можно было обвернуть покойника. Труп вытолкнули в коридор, а противопехотный еж немедля вернули на место.

Обрывочные мысли то и дело возвращались к призраку. Похоже, у меня от голода галлюцинации или я лишаюсь рассудка. Одеревеневшие пальцы и те с трудом удерживают фонтмастер. Пиши я обычной ручкой, почерк было бы не разобрать.

30 марта

Ночная атака была молниеносной, но обошлось без потерь и ранений с обеих сторон. Две группы нападавших штурмовали с разных сторон: одни долбили оконные щиты, – но это было скорее отвлечением внимания, – другие, прикрываясь ржавой автомобильной дверью как щитом, пересекли коридор и подцепили крюком подгнивший труп своей боевой подруги. Они не предпринимали попыток перелезть через противопехотный еж, их целью было мертвое тело, которое они уволокли с собой.

Три дня блокады позади. Обезвоживание и голод превратили людей в сонных мух, ползающих в полудреме. Почему воспоминания о еде притупляют остальные чувства? Редкие разговоры исключительно о еде, способах ее разделки и добычи. Попробовали питаться всем, что нашлось в пустых комнатах, помещалось в рот или жевалось: капли смолы с деревянных балок, ломтики краски, засохший клей, испражнения Стикса, ремни, лямки.

Мы уже не способны к сопротивлению. Очередной готовящийся штурм мы не переживем.

Рана на плече собачницы загноилось, а прижечь нечем.

Я продолжаю писать, хотя желания никакого нет.

Пришел Зак. Сел рядом. Прижался ко мне плечом. Почему-то захотелось, чтобы он обнял, просто так, по-человечески. Этого не случилось.

Удивилась выдержке Труди. Она не плакала и не билась в истерике, воспринимая происходящее как некую необратимость.

Приходила мама. Попрощались.

31 марта

Чудо! Невероятное чудо! Иначе бесследное исчезновение трупоедов никак не объяснить. Именно так мы подумали, когда они скрылись в неизвестном направлении, чего-то испугавшись, но только не Стены, которая была довольно далеко.

В то утро Чака разбудили выстрелы. Дика, сторожившая подступы, тоже слышала непонятные звуки. Покидать темницу не спешили, опасаясь западни.

После затхлых помещений свежий воздух опьянял. Бесконечная синева неба ослепляла. Мы щурились. Держались кучно. Несмотря на жару, от голода леденели конечности и кончик носа. Тело казалось невесомым. Подуй ветерок, и нас бы сдуло.

На улице нас поджидало еще одно чудо: молодой человек в опрятной одежде без прорех, с пистолетом наперевес и с сумкой через плечо. Ворот белоснежной рубашки с длинными рукавами, засученными по локоть, прикрывал повязанный вокруг шеи темный платок, с легкостью натягивающийся на голову, оставляя прорези для глаз. Мужчина показался невероятно толстым.

Оружие исчезло в кобуре, висевшей на ремне. Широкий ремень поддерживал коричневые штаны из грубой ткани, спадавшие на громоздкие ботинки. Мужчина сдернул солнцезащитные очки, задержав на секунду блуждающий взгляд на обугленном черепе Макса, а потом посмотрел на нас – толпу ходячих скелетов, крадущихся ему навстречу. Простое, бесхитростное лицо приобрело оттенок печали.

– Я это тоже вижу? – удивилась Дика.

– Кто-нибудь, держите собаку! – завопила Стейси.

Пес набросился на незнакомца. Он уткнулся в стальные наколенники штанов, лизал руки, гладившие его короткую шерсть. Не просто руки – две болтающиеся головешки, – а ковши от экскаватора. Лопатообразная ладонь заботливо мяла висевший на выпирающих ребрах грубый мех, отчего бугристые мышцы предплечья наливались силой, а засученная ткань рубашки трещала.

– Кто ж тебя так исполосовал? – Его ковши, зачерпнув складки шерсти, наткнулись на незаживший порез. За такую наглость Стикс оттяпал бы любому руку по локоть, но незнакомцу он жалостливо тявкнул, жалуясь на боль.

– Он обязательно поправится, – заверила Стейси.

Мужчина улыбнулся, продемонстрировав плотный ряд белых зубов. Впечатление нереальности довершала его здоровая кожа – светлее клыков Стикса, без признаков аллергии, язв, гнойников, болячек и укусов вшей – и темные. ровно подстриженные волосы, упрямо торчащие над широким лбом. Когда подошла поближе, поняла, как ошиблась: он не был толстым. Его атлетическую фигуру, какими обладали герои из комиксов Зака, легко было спутать с нездоровой отечностью.

– Кёртис, – представился незнакомец.

– Кёртис, значит. Докладывай, Кёртис, какая нелегкая тебя занесла? – сказал Чак, выйдя ему навстречу.

Чужак вкратце поведал, как спасся от надвигающейся Стены, пока не натолкнулся на людоедов. Пары выстрелов хватило, чтобы распугать их. Откуда у него взялось оружие, он не уточнил. Вообще, он показался немногословным, в чем-то надменным.

– Мне некуда податься. Не откажете в любезности влиться в ваше племя? – попросил он. Его вежливые выражения звучали необычно: «отказать в любезности», «влиться в племя». Кто ж так говорит?

– Нам нужно посоветоваться, – ответил Чак.

Мужчина отошел на почтительное расстояние, а мы собрались в круг. Чак, наконец-то признав во Фроди полноправного члена общины, заслужившего доверие, дал ему право высказаться первым. Повар не увидел в нем опасности:

– Человечиной он явно не питается, от голода не страдает, а тогда какой смысл убивать нас? Ничего ценного у нас нет.

С его мнением согласились все, кроме мамы. Она безучастно стояла каменной статуей, держась за Труди. Она была далеко. Приобняла ее. Она удивленно посмотрела не меня и прошептала:

– Это ты? А где Макс?

– Будем считать, что воздержалась, – заявил Чак, и более громко объявил: – Кёртис, ты принят.

Мужчина подошел к нам.

– Чак Стилски, командующий ротой, – представился наш предводитель. – Это мой сын Зак, командир «Брони». Семейство Марты с тремя… двумя дочерьми: мелкая – Гертруда, долговязая – Дори. Марта руководит «Разведкой». Пса звать Стиксом, а его хозяйку – Стейси. Не перепутай! Дика – новобранец – хорошенькая, но только снаружи. Это Фроди. Башка как футбольный мяч, но вкусно готовит хавчик. Смуглый – это Брюс. По-английски понимает на уровне Стикса, но если говоришь по-мексикански – или на каком языке он лялякает? – то можете подружиться, что, впрочем, вряд ли.

– Брюс? – неожиданно спросила мама. – Что ты сделал с Максом?

– Проснись! Твоего Макса сожрали, – завопила Стейси, – а твою дочь изнасиловали!

Мама будто очнулась от гипнотической дремы. Округлившимися глазами она обвела общину, называя каждого по имени. До нее дошли события той жуткой ночи. Грудь тяжело хватала воздух, вздымаясь в приступе бешенства. Ее взгляд застыл на Брюсе. Она выкрикнула что-то невнятное, похожее на боевой рев, и вцепилась в его волосы мертвой хваткой.

Реакция незнакомца была молниеносной. Мощными клешнями он отшвырнул обеих, будто топориком полено разрубил. Мама удержалась на ногах, сжимая меж пальцев клочья волос. На Брюса силенок не пожалел; тот растянулся на земле. Мама со злости притопнула, рванулась в бой, но чужак преградил ей путь, а Фроди схватил ее железной хваткой.

Мне стало жутко стыдно. Я отстранилась, спрятавшись за спины товарищей.

– А у вас здесь весело! – заключил Кёртис.

– Макс, командир отряда «Кости», получил увольняшку, – кивнул Чак на пепелище костра. – Займешь его место. Будешь озадачивать Фроди и Гертруду, если, конечно, умеешь обращаться с провиантом…

Мужчина согласился и тут же приступил к новым обязанностям. Пока одни охотились на грызунов и искали доски для костра, – благо в городских условиях полно и того и другого, – он с Труди занялся подготовкой питьевой воды. Сестренка показывала ему, куда нужно заливать жидкость, как создать давление и дезинфицировать водосборник.

Голодный Стикс унюхал крысиное логово в подвале соседнего дома. Мы едва успевали махать сачками и набивать мешок оглушенными тушками.

Вернулись в лагерь. Чан с водой уже закипал, а небо коптилось сизым дымом. Сунули мешок растерянному Кёртису. Он вытянул двумя пальцами за хвост будущий обед, и, скрывая брезгливость, спросил, что делать дальше.

– Прокипятить и выпотрошить, – ответила сестра. Выхватив крысу, она нетерпеливо кинула ее в чан. Туда же вывернула содержимое мешка. Дав, как следует, повариться, она извлекла порозовевшие тушки, разложила их на резальной доске. – Теперь будет легче свежевать. Двумя пальцами зажимаешь кожу на брюхе и осторожно вспарываешь, не повреждая пищевода, иначе придется кипятить еще раз. Потом надрезаешь вот тут и выворачиваешь содержимое в ту миску. – Новичок в точности копировал ее движения. – Подожди, она брюхатая! Зародышей мы не выкидываем, а едим целиком. Можно сырыми, но иногда жарим. – Кёртис натужно сглотнул.

– Будет запеканка! – объявил шеф-повар.

Около полудня солнце накрыла полутень. Наступили короткие сумерки.

Кёртис отказался от своей порции, чем вызвал удивленные вздохи облегчения. Потрескивание полыхающей груды паркета сопровождалось жадным чавканьем и плевками. Готовили в спешке, да и дробилка Фроди затерялась, отчего меж зубов застревали осколки плохо перемолотых косточек и крысиные коготки. Стейси попался кусочек мордочки с торчащими усами.

После трех дней голодухи запеканка показалась волшебным деликатесом. Зак поделился со мной водичкой, а я отблагодарила его теплой улыбкой.

Брюс обедал в одиночестве. Я не простила его, но и не злилась, не испытывала ненависти и не желала ему зла. Его поступок был продиктован затуманенным рассудком. Любая другая девушка на моем месте прикончила бы его, а не придумывала бы оправдания, но это не излечит меня. Я не хочу потерять себя, ставя перед собой цель мстить и ненавидеть.

По окончании трапезы навалилась усталость. Нервы после многодневного напряжения наконец-то расслабились. Захотелось спать, но голос Чака взбудоражил:

– Мы покидаем Бирмингем! Собираем шмотки!

Три дня плена состарили его: лицо прорезали глубокие морщины, движения приобрели неуклюжесть, а осанка – сутулость, но голос был по-прежнему по-командирски звонким.

Возвращаться в ужасный дом, с торчащим вагоном поезда, походивший теперь скорее на рычаг огромной мышеловки, страшило. Я поспешно покидала свои пожитки в рюкзак, как появился Зак. Его опухшее лицо расплылось в улыбке. Он спросил, что я думаю о Кёртисе. Я пожала плечами и сказала, что он своеобразный. Зак склонился к самому уху и чуть слышно шепнул:

– Он приперся из-за Стены. Веди себя естественно, и тогда он выведет нас из этого дерьма.

По-видимому, о принадлежности новичка к цивилизованному обществу догадывались все. Меня охватило чувство ликования и одновременно беспокойства: как же Труди будет тяжко привыкать к современному обществу. За других я не волновалась. Маму излечат от аллергии, Чак обзаведется современными протезами, а Фроди восстановят былое лицо. Стейси возобновит разведение генномодифицированных животных. Брюс познакомится с какой-нибудь милой девушкой, которую полюбит, и у них родится много детишек. Безумно жаль, что Лисбет, Сью, Макс и многие другие не дожили до этого момента.

Разрушенный Бирмингем пересекли через центр, но времени это не сэкономило. Огромные баррикады завалов приходилось обходить, перелезать или расчищать там, где тележка Макса, перешедшая в пользование Кёртиса, буксовала. Он с легкостью катил под двести фунтов воды, попутно болтая со Стейси. Она красочно рассказывала о своей прошлой жизни, приврав про возраст. Женщина в двадцать восемь, выглядевшая за сорок, хвасталась, что ей девятнадцать. Она жаловалась, что ей приходится питаться мерзкими несъедобными водорослями и кореньями и страдать от диареи.

Первые звезды застали нас в лабиринте улиц. Заночуем среди глыб домов.

Труди разводила огонь. Стейси вырвала у нее увеличительное стекло со словами:

– Отдохни, дорогая. Я сама справлюсь.

Красуясь в ботинках моей покойной сестры, она тщетно пыталась разжечь кучу мусора – солнечные лучи уходящего дня задыхались меж двух многоэтажных громадин. Лупа в ее пальцах лихорадочно дрожала. В тусклом свете лоб покрылся каплями пота. Наигранная веселость дня куда-то испарилась.

– Огоньку даме? – Кёртис поднес лазерную зажигалку к огрызкам бумаг, немедля вспыхнувших ярким пламенем; закапал крошеный углепластик.

Он кивнул на перевязанное плечо и, получив немое согласие, осторожно снял отяжелевшие полоски ткани. Запах гноя ударил в нос даже тем, кто стоял на почтительном расстоянии. Заражение сразит ее очень скоро. Она горько глянула на меня, стягивая ботинки:

– Не стоило брать вещи мертвецов. Они мстительные.

Ах, Стейси! Такая мнительная.

– Я дарю их тебе. Мне они ни к чему.

Стейси, к изумлению всех, попросила у меня прощения. Она погрузила худые ноги в бутсы и поблагодарила за подарок. Пусть носит на здоровье!

Кёртис пошарил в своей сумке и извлек из нее «набор бойскаута». Он продезинфицировал рану и нанес на нее ровный слой плюрипотентного крема. Воспаление как рукой сняло, а ссадина чудесным образом затянулась. Таблетки придется пить каждый день в течение недели.

– Кого еще подлечить? – поинтересовался он. И тут к нему потянулись толпы страждущих: Чак с омертвевшими бионическими протезами, мама с аллергией, Фроди с лицом-калейдоскопом, Брюс с прорехой в зубах. Вылечить подручными средствами удалось лишь рассеченную бровь Зака и бок Стикса.

Заметила, что чужак избегал мужчин, предпочитая женское общество: полдня шушукался со Стейси, пытался заговорить со мной, подкатывал к Дике.

Засиделась допоздна в ожидании, когда все разойдутся, чтобы спокойно в свете костра записать события уходящего дня.

1 апреля

Прошлым вечером, закончив писать, уже собиралась лечь спать, как нарисовался Кёртис. Он уселся напротив, подкинул головешку в костер и принялся расспрашивать. Это не было похоже на разговор, скорее – на допрос. Его интересовал мой возраст, сестры, отношения с мамой. Он спросил про имя Дори: реальное оно или кличка. Назвала свое настоящее имя и призналась, что имя Дорианна больше подойдет грудастой блондинке, а не заморышу, которым я являюсь. О себе он ничего не говорил. Когда я спрашивала, он отвечал невпопад или переводил разговор в другое русло. Иногда отмалчивался. Несомненно, меня подмывало разузнать о навязчивом госте какие-либо подробности, но каждый раз я сталкивалась с недосказанностью или некой фальшью. Например, он утверждал, что всегда был волком-одиночкой. Я удивилась, как он обходился без общины, на что услышала:

– Всю жизнь справлялся один, не только последние десять лет. А ты как выживала все эти годы?

И так каждый его ответ. Боялась, что он вот-вот спросит про изнасилование, а мне совсем не хотелось обсуждать это с незнакомым мужчиной. Я пожелала ему спокойной ночи и хорошо выспаться, ведь вставать придется рано.

– В твоем возрасте я тоже мало спал, – сказал он.

– Давно ли он у тебя был! – Это был не вопрос, а ироническое утверждение. Я посчитала его не многим старше себя.

– Смею предположить, что лет десять назад.

Посмеялась над его самоиронией, но каково же было мое удивление, когда он клятвенно заверил, что ему двадцать девять.

– Ухо подлечить?

– Само пройдет, – огрызнулась я и ушла прочь.

Ночь прошла тихо и спокойно. Проснулась от громких восклицаний Дики. Та сетовала Кёртису на мучившие ее кошмары, в которых людоеды прижигали ее груди каленым железом.

Кёртис внес сумятицу в наши ряды. Его появление отразилось на поведении всех членов общины. Показная веселость и дружелюбие обуяли всех без исключения. Зак сделался очень внимательным не только ко мне, но и к сестре, помогая ей и Фроди с дозированием дневной нормы воды. Мама подкрасила губы капелькой крови, непрестанно называла меня и Труди «дочурами». Дику сразила словесная диарея о снах, гиперлупе и религиозности Джона Расмуса, граничащей с гениальностью. Чак, выпускающий ядовитые шипы всякий раз, когда что-то делалось наперекор его воле, расцвел, по-отцовски отчитывая Брюса за распускание кулаков. Даже Стикс был одурманен новичком. Он тыкался в него свирепой мордой, сопел, урчал, не отходя ни на шаг, будто выбрал себе нового хозяина. Стейси прикрывала ревность заезженными анекдотами, над которыми кудахтали самые угрюмые из нас. Я чего-то не поняла или прослушала: когда этот Кёртис объявил конкурс на самого вежливого? Интересно, а призом будет поездка за Стену?

Есть было нечего, и вместо завтрака готовились к дневному переходу: собирали скарб, обувались, закутывались в ткани. У Кёртиса не оказалось никаких других вещей, кроме тех, что были на нем. Ему следовало бы обзавестись одеждой получше, а то беленькая рубашка, за один вечер посеревшая от копоти и пыли, долго не протянет. Когда он натянул куфию, сделался похожим на тряпичную куклу, как и все мы.

Дорогу, ведущую в Атланту, отыскали не сразу. Долго кружили по равнине, усыпанной проржавевшими болванками. Когда-то тут змеились заброшенные железнодорожные пути, на смену которым пришел гиперлуп.

Подступивший голод и изнеможение вернули людей в привычное состояние: раздраженных, вспыльчивых и враждебно настроенных ко всему живому.

Сделали привал вблизи разрушенных строений.

– Когда вертушки прибудут? – Чак задал новичку вопрос в лоб.