Дневник Дорианны Кей

Стейси, стоявшая в стороне, подскочила со своим колким поучением:

– Совет лучшей подруги: не нравится, когда лапают, выбери Чака. Он ревнивый и не позволит обижать тебя. Да и кому захочется делить такую милую мордашку?

– Кто звал старого вояку? – Заспанный Чак вылез из палатки. Не предполагала, что отсутствие рук компенсируется хорошим слухом.

– Рассказывала Дори, что настоящий мужчина без женщины как без рук.

– Да что лесбуха в этом шарит? С моим сыном-то пошуршать нормально не можешь, а советы раздаешь.

– Конечно не могу. Где мне с малолеткой тягаться? У вашего сынка на нее портянки колом стоят.

– У тебя постоянно кто-то виноват: то Дори, то Лисбет. Благодаря твоим стараниям она увольняшку получила. Завистливая сука! Отравила ей жизнь!

– Мы были счастливы, а Зак совратил мою невинную подруженьку.

– И ты отомстила ей, подсунув объедки. Сделала из нее щипача!

Стейси побагровела. Ей бросили в лицо правду, о которой все догадывались: Лисбет – не воровка.

– Не я выгнала ее из общины, – заявила она.

– Конечно нет. Но ты посодействовала.

Словесную перепалку неожиданно оборвали вопли взъерошенного Стикса. Клубок окровавленной шерсти выпрыгнул из ниоткуда. Он порычал на Фроди, но мигом переключился на Дику, которая безучастно бродила поблизости. Когда она впервые появилась у нас, он показательно облаял ее, демонстрируя свое неуважение к чужакам. На сей раз пес не гавкал, а прицельно набрасывался, выбирая для клыков место помягче. Девушка рассекала воздух битой. Чем более рьяно она размахивала, тем ожесточеннее становились нападки. Убей она животное, и мы пропали бы. Чак был беспомощен что-либо предпринять, а Стейси не осмелилась пресечь бесчинство своего питомца.

– Дори, не стой как идиотка! – прогремела она.

Я позвала пса по имени, но мой голос утонул в заливистом лае. Поймать собаку за огрызок поводка не получилось.

Фроди кинул Стиксу обглоданную кость. Его внимание рассеялось. Дика, воспользовавшись моментом, сиганула за наши спины.

Первым на скулеж прибежал Зак, ходивший где-то поблизости. Мама и Труди побросали мышеловки и вернулись в лагерь позже. Макс подоспел незадолго до появления Брюса.

Я гладила рычащую морду, пока хозяйка заботливо смывала запекшуюся кровь с шерстяных складок. Косая рана была небольшой, но очень болезненной. Ее ровные края поддались обработке. Лишь бы не загноилась!

– Обо что же ты зацепился? – приговаривала я во время перевязывания, поглаживая жесткую шерсть.

– Его будто ножом полоснули, – ответила собачница. – Или метнули чем-то острым: копьем или стрелой. С рождения ни единой царапинки, а тут бац – и бочина разодрана до самых ребер!

Фроди припомнил, что пес прибежал из оврага, залегавшего в полумиле от лагеря.

– Трупоеды? – спросил Макс.

Мы обошли широкую низину, заваленную острыми железяками. Нашелся второй конец поводка, болтавшийся на ржавом пруте, а рядом – лужица крови.

– Дори верно бормочет, – сказал Зак. – Стикс постарел, плохо видит. Кто его хотел порешить? Если, конечно, кто-то не настолько голоден, чтобы приготовить из него собачью отбивную…

– Что за намеки? – вскипел Фроди.

– Я никого не прессую. Ты ж вроде не ешь собачатину… или ветчинку? Да, помню, свинину не ешь, но человечина подходит. И собачатина тоже.

– Я был поблизости, когда Стикс прибежал.

– Ты мог увести псину подальше, где его скулеж не услышат, привязать, чиркнуть ножичком и припереться обратно. И нашли бы животинку обескровленную. А потом: «Ой! Несчастный случай, машина задавила! Я деликатненько разделаю, чтобы мяско не пропало». Напомнить, кто предложил зажарить сеструху Дори?

– Мелкий ты говнюк! Тебя тоже не было.

– И что? И Макса не было, и Труди, и Марты, и Брюса. Но обжора-то ты!

– Чревоугодие – грех, – вставила Дика.

– Отбой, заморыши! – оборвал Чак. – Представление закончилось. Займитесь работой!

24 марта

Железобетонные руины Таскалузы в дымном мареве выглядели парящими в пространстве кубами. Ночь застала бы нас среди покосившихся каменных джунглей с их зловещим безмолвием, а Стейси неустанно верещала бы о своем плохом предчувствии и мертвых духах.

Встали лагерем в нескольких милях от города. Обогнем его в светлое время суток.

Очередь дозора выпала Заку. Мне не спалось, но и составлять ему компанию я не спешила. Лежала и ворочалась с боку на бок. Отвернулась, повернулась, – а Зака и след простыл, будто испарился. Подумалось, что живот прихватило, у нас это обычное явление. Уже и костер прогорел, а его все не видать. Заволновалась, но звать не стала, чтобы никого не разбудить. Вдруг разыгрывает?

Ушла в темноту, держась дорожной борозды. Костер исчез за ухабами, а я все шла и аукала. Ступала в бездну, проваливаясь в выбоины и спотыкаясь. Когда зашла совсем далеко, решила повернуть обратно, чтобы лагерь разбудить. Неожиданно услышала вдалеке приглушенный писк. Это был он.

Зак, боясь пошевелиться, стоял в темноте на краю обширного провала.

– Как ты здесь очутился? – почему-то шепотом спросила я.

– Я что-то услышал и пошел позырить, кто тут шляется. Заблудился, а по звездам ориентироваться не умею.

– А что не разбудил?

– Здесь опасно. Двинули копытами, – он схватил меня за руку, и мы побрели в спящий лагерь. Я невольно провела пальцем по шероховатости его шрама. Сдается мне, он заметил.

Когда вернулись, он попросил никому не говорить о произошедшем. Он не имел права самовольно покидать пост, за что понес бы наказание. Он спросил, сколько стоит мое молчание. Мне и в голову не пришло бы что-то требовать. Я поклялась держать язык за зубами, хотя вовсе не собиралась болтать.

Отправила его спать, взяв дежурство на себя. Все равно не спалось.

25 марта

На рассвете обнаружились многочисленные грязевые следы. Утреннее солнце подсушило их до ржавой корочки. К счастью, никто не придал этому значения, иначе пришлось бы объясняться, когда мы успели так наследить. А наследили мы на удивление много, будто целая армия прошла.

В тысяче ярдах от лагеря, где мы с Заком блуждали, в земле чернел рваный пролом. Обвалившиеся подземные этажи парка аттракционов, какие строили близ городов, образовывали колодец. Сырое дно устилал ржавый металлолом, со стен свисала корявая арматура с островками бетона, налипшего, будто комья глины на корни деревьев. Спуститься по покатым плитам и стальным лианам на нижние ярусы не составило бы труда. В подземных пещерах огромного развлекательного комплекса могло бы найтись множество полезных вещей, но мы спешно прошли мимо.

Порванные полусферы силосов хромированным блеском освещали путь сквозь развалины производственного района Таскалузы.

Солнце нещадно лило желтый свет. Крохотная искра, и наши темные одежды полыхнули бы ярким факелом. Вода в бутылях, прикрытых плотной тканью, буквально закипала. От такой воды, обжигающей язык, пить хотелось еще больше. Стикс держался в тени тележки, свесив тяжелую морду, и дышал часто-часто.

Ежедневное затмение было дольше обычного. День ото дня его продолжительность увеличивается. Стейси пересмотрела свое отношение к уже не редкому явлению природы, прозвав его «милостью небес». В этот раз насладиться дарованной «милостью» в полной мере не удалось: мы продолжили идти без остановок, чтобы поскорее преодолеть останки промышленной периферии.

Обычно я внимательно смотрю под ноги, но тут споткнулась о торчащий из земли кусок полиэтилена. Настоящего полиэтилена! Биополиэтилен уже исчез из природы, а этот был старый, добротный, пылился у кого-нибудь на чердаке лет пятьдесят. Предложила его сжечь.

– От углепластика тошнит, а этот еще хуже. Оставь себе, вдруг пригодится, – отозвался Стилски-старший.

Положила находку в рюкзак. Стейси предложила обменять его на осколок зеркала. Зачем мне оно, когда у меня свое имеется?

– Чак, почему Дорианне достаются лучшие вещи? – закипела она. Назревал скандал. Тогда я расстегнула рюкзак и вытащила находку:

– Забирай.

– Что хочешь взамен?

– Ничего.

– Я передумала. На хрен мне он сдался?!

Когда укладывала полиэтилен, Стейси заметила дневник, но промолчала. Когда ей стукнет в голову приподнять себе настроение очередным скандалом, она обязательно припомнит…

Брюс, притихший, второй день подряд волочился в хвосте. О нашем разладе узнала вся община, но появились и плюсы: Зак стал относиться ко мне более внимательно и, к счастью, с расспросами не приставал.

27 марта

Старинные здания небольшой этажности почти не пострадали, в отличие от делового центра Бирмингема, растекшегося в холмы из каменных глыб. Главным образом досталось пригороду – о легких постройках напоминали колодцы от ливневой канализации. В одну из таких ям провалилось колесо тележки. Макс, матерясь, собирал разлетевшиеся бутылки, а потом долго чинил ось.

На сходке договорились переждать в Бирмингеме конец марта. Стена замедлилась, а мы так стремительно маршировали, что почти уперлись в ее западную дугу. За ней, примерно в неделе пути, простираются руины Атланты.

Мы заняли трехэтажный дом, возведенный лет двести назад, каменная кладка которого выдержала многократный натиск стихии. Со второго этажа до земли, будто крытый мостик, перекинулся мятый железнодорожный вагон. Он так удачно протаранил фасад, что смотрелся вполне естественно, как по задумке архитектора. Третий этаж лишился крыши и арок оконных проемов, отчего здание приобрело облик крепостной стены с бойницами средневекового замка. До сих пор мы избегали строений, но сейчас выбирать не приходилось, да и крепкая кладка будет понадежнее открытой местности.

Члены отряда «Бронь» перегородили входные двери огромными блоками с торчащей арматурой, окна надежно заколотили, а железнодорожный вагон завалили поломанной мебелью, что нашлась в доме. Новое жилище превратили в настоящую крепость. Торчащий из стены дома деформированный вагон будет служить эстакадой на крышу. Его придется сторожить круглые сутки.

Мне досталась отдельная комната, без обстановки и дверей, но возникло приятное ощущение родного дома. Из подручных средств создала некое подобие уюта. Сдирая уродливые настенные панели для очага, наткнулась на старую газету прошлого века от 2098 года с застывшими электронными чернилами, отображающие новости той эпохи: «Последний белый медведь скончался в зоопарке Москвы», «Родился двенадцатимиллиардный ребенок», «Стоимость квадратного фута в Антарктик-сити превысила 5000 амеро». Отголоски золотого века…

Очередь дежурства в первой половине ночи выпала на мою долю, чему я обрадовалась. Посидеть наедине с дневником, когда ночная прохлада ласкает кожу и движения не стеснены сальным тряпьем – бесценно. С крыши открывается захватывающий вид на силуэты близлежащих зданий. Из пустых комнат доносится гавканье, шумиха, галдеж: Стейси выясняет отношения с Заком под рычащий аккомпанемент Стикса; мама помогает безрукому Чаку установить палатку в одной из зал, так как тот не желает менять своих привычек; Фроди препирается с Максом относительно устройства кухни; Труди как угорелая носится по коридорам; Брюс и Дика усиливают баррикады. От этого гомона возникает нереальное чувство, что город жив.

За полночь, когда звуки поутихли, пришел Стилски-младший сменить меня на посту. Он пребывал в приподнятом расположении духа, настроенный для откровений. Мы побеседовали, вернее, я слушала, а он говорил.

– Я был четырнадцатилетним шкетом, когда влопался в одну деваху, учившуюся в параллельном классе. Она всячески игнорила меня, как назло тусила с одним уродом из колледжа, а я страдал. Страдал так, что даже мой папаша, кроме себя никого не замечающий, обратил на меня внимание. Он утер слезы разочарований и попытался залечить: «Бери бабу с башкой или амеросами, вагины есть у всех». Смысл его проповедей тогда не докатил, я был зациклен на той симпотной дуре, имя которой – не поверишь! – даже не вспомню. Прошло несколько месяцев. Я разлюбил. Конец истории. Но не для меня! Я захотел, чтобы она страдала. Не очень по-джентльменски… Это не было обидой или злобой. Наверно, она олицетворяла для меня мать, которая кинула нас с отцом. Я напускал на себя веселость и беззаботность, но в действительности мой процессор прокручивал кубиты мести, предназначавшиеся для той суки. Я предвкушал, что добьюсь ее, и тогда она присядет у меня на пенис, втюрится, а потом я жестоко кину ее. И вот мой звездный час пробил: я со скандалом послал ее подругу, сделав достоянием общественности наши сношения. Телка, от которой у меня тек чердак – и не только он – подкатила ко мне и брызнула, мол отскочим-побормочем после продлехи. Я ответил: «Говно вопрос, детка!» За школой какой-то амбал по беспределу наехал. На следующий день в столовке я подкатил к ней, перевязанный, с фингалом. Харя опухла от регенерирующего биогеля. Излишки этой дряни вытекали из носа, будто я плакал. Полный отстой! Толкую ей: «Красавица, а ты так и не пришла на свидаху!»

– И что потом?

– Я добился ее. Она присохла, но бросить ее не успел. Отец утащил меня в Атланту. Однако я извлек из этой истории неплохой жизненный урок.

– В отношениях должна быть взаимность?

– Не совсем. Когда идешь на свидаху, имей при себе пушку.

– Думаешь, идея с гиперлупом сработает? – спросила я, меняя тему. Его юношеская заносчивость низвергала его как взрослого мужчину, который был старше меня на восемь лет. Мне не хотелось видеть на его лице маску подростка.

– Почем мне знать? Ты же ведьмочка. Кстати, я порвал со Стейси.

Я выразила сочувствие, но он возразил:

– Послал ее ради тебя!

– Тогда мне жаль вдвойне, – завершила я разговор.

28 марта

Макс погиб! Мы окружены! Это западня!

Трупоеды как-то перебрались через укрепления и захватили подвал. Ранним утром, когда все спали, Макс услышал какой-то подозрительный шум и спустился вниз проверить. Его предсмертный вскрик поднял всех на ноги.

Брюс размахивал факелом, а Дика – битой. Они удерживали лестницу, но под свирепым натиском мало-помалу сдавали позиции. Зак оставил сторожевой пост на крыше. С оружием в руках он ринулся к нам на помощь. На мгновение остолбенел от вида ожесточенной борьбы. Он так и стоял бы с открытым ртом и остекленевшим взглядом, если бы Дика не гаркнула на него.

Помощь Зака подоспела слишком поздно. Нас оттеснили.

Вторая группа атаковавших вскарабкалась по вагону на незащищенную крышу, отрезав выходы. Нас зажали на втором этаже.

Нападавшие загнали нас в глухой торец здания. Каменная коробка, разделенная на несколько комнат с холлом, не имела прямых выходов на улицу или хотя бы лифтовую или вентиляционную шахту. Внешний мир схлопнулся до струек утреннего света, лившихся сквозь щели массивных щитов, надежно прибитых отрядом «Бронь». Припасы и часть вооружения достались нападавшим. Молоток, гвозди и маленькая бутылка воды – все, чем мы располагали.

Во дворе кипела работа: собиралась жаровня, кололась дрова, туда-сюда сновали сухотелые войны в набедренных повязках, измазанные красной глиной, защищавшей от солнца.

Нами овладело безмолвие. Стейси трясло. Труди тихонько всхлипывала. Брюс неустанно облизывал губы. Затихли, будто мыши. После бесконечно долгого молчания мама заговорила первой, разорвав давящую тишину:

– Сколько патронов?

– Ни одного, – ответил Стилски, отшвыривая пистолет.

– Как так? – Общему изумлению не было предела.

– Чем, по-вашему, отстреливались год назад? Думали, я добренький и поэтому Фроди не кокнул?

Враждебные взоры упали на растерянного повара.

– Как они пронюхали наши слабые места в обороне? – забрюзжала Стейси. – Спасибо Максу, что нас во сне не порубили.

– Я не верю в совпадения. Среди нас стукач! – продолжил мысль Чак. – Кто-то сливает им инфу. Они не тухнут от страха. Уверены, что мы безоружны.

Предвкушая нападки, Фроди встал в воинственную позу, готовый отражать нескончаемые обвинения.

– Накажем мерзавца! – тыча пальцем в повара, вставил Брюс.

– Отставить, недовесок! Не хватало еще междоусобной грызни. Оставим внутренние разборки на потом. Трупоеды загнобили нас и не ожидают контратаки от уставших салаг. Чем дольше тянем, тем хуже будет: мы вконец ослабеем, а они лучше подготовятся.

– Согласен, – подпел Брюс.

– И с «трофея» глаз не спускать!